Колыбельная девятихвостой кицунэ

      Хрусталь и бетон. Стальные перегородки. Стены, возведённые из синтопласта. Высокие, прозрачные купола над головой. Изящный размах стеклянного коридора между двумя башнями небоскрёба-гиганта, пронзающего серый смог экуменополиса СайберТокио. Ввысь, ввысь над серыми улицами; ввысь, вдаль от бесчисленных глаз. Витой как лента, устремляется пикой к небу и исчезает смотровой площадкой где-то там, за облаками, где невозможно ничего разглядеть снизу.       Капсулы панорамных лифтов стремительно, в секунды, минуют этажи за этажами. Бесконечные сплетения коридоров наводнены сотрудниками на нижних ярусах: небоскрёб в рабочем состоянии и обитаем — этот муравейник, состоящий сплошь из людей и служащих им ёкаев. Невероятной красоты хрустальная тюрьма, как и тысячи таких же по всему СайберТокио, сияющему пузырьками шампанского в гигантских окнах и неоном голореклам, парящих в небе над головами, переливчатых — по стеклянным домам.       В такой капсуле стремительно летел вверх Альберт Доу, владелец небоскрёба Кёссо Футаго, заложив руки в карманы костюма-двойки порядка двух тысяч койнов стоимостью. В задумчивости он смотрел на огни вечернего, смеркающегося Токио, плывущие за линзами маски киберпространственной реальности, а параллельно находился на собрании директоров группы Хоул Юнистейс — разумом и какими-то пятью процентами своего внимания, прочие девяносто пять отдав виду перед глазами, завораживающему, притягательному.       На сто четвёртом этаже лифт остановился: стеклянная тюрьма распахнула прозрачные полисинтоидные пластины, защищавшие лучше пуленепробиваемой брони, и Альберт, не вынимая рук, вышел и по мягкому ковру направился через мраморный вестибюль к комнате, в которой его ожидали.       Кто? Жена. Кто? Ребёнок. Время ужина, семь часов. Кибермаска демонстрировала графики и проценты, Альберт вникал, но краем глаза. Прошёл через двойные тяжёлые двери красного дерева с резным лун-ваном, распустившим длинные изгибистые усы вдоль змеиного тела. Опустился в высокое кресло во главе стола, накрытого на три персоны, но готового вместить в себя еще девять раз по столько же. Только в том случае, глядя на то, как он сел, супруга и дитя, вечно улыбающиеся благодаря маскам тонкой фарфоровой работы с нарисованными на них счастливыми лицами, опустились следом и позволили себе взяться за приборы.

***

      Подняться с футона, проползти на животе и тихо подложить тряпку под себя, чтобы кровь не пропитала матрас. С тихим стоном она смогла привстать. Подняла бледную руку, протянула к куску ветоши, лежащему на полу, подняла, всё с трудом. Мышцы окостенели, перестали слушаться. В пальцах кололо. Она не знала, что с ней делали. Не помнила… Может, оно и к лучшему.       В её камере чисто и светло. В окно светит солнце. Здесь сохраняют стерильную обстановку, и так и должно оставаться, если она хочет существовать — о жизни речь не ведётся. Между ног заплескалось острой болью, прошило при слабом движении до пупка и поселилось в боках и лобке, а потом разливисто заныло и не перестало, даже когда она на четвереньках начала раскачиваться, что обычно помогало… всегда, но не сегодня.       Шика захныкала, закусила губу, понимая, что лишний раз издавать какие-либо звуки — значит, нарываться на неприятности. За стеной тихонько переговаривались девушки в двойной камере: им повезло, они есть друг у друга. Дальше была такая же, как у неё, одиночная комната с беременной девушкой-ёкай, она уже давно не выходила наружу, и Он не звал её к себе больше месяца. Шика лишь видела — изредко — как охранник занесёт еду в дверь и останется там ненадолго. А потом выйдет, оставив ёкая там. Верно, дитя Он приказал не бередить, но чем побередишь его, если рот у рабыни свободен, чтобы рядовой охранник мог получить свою порцию удовольствия? Вдохнув и выдохнув с надрывистым похрипыванием, Шика задрала зад, пытаясь найти удобную позу, чтобы переждать разрывающую низ живота боль. Кровь капала на тряпку, которую она прижимала между ног. Трусы уже давно и безнадёжно промокли: их она сняла и положила аккуратно у двери, чтобы потом, в общей душевой, постирать. Кровь её очень беспокоила. Кому нужна больная шлюха? Ещё больше волновал календарь: сегодня восемнадцатое сентября, согласно её исчислению.       Тяжёлые шаги по коридору были нарочитыми, такими, что с другими никак не спутаешь. Шика вздрогнула и забилась на четвереньках прямо к стене, продолжая сжимать между бёдер тряпку, затравленно глядя на серую полипластовую дверь с магнитным кодовым замком. Сердце гулко заглокотало в горле: пришлось сглотнуть тошноту, когда она поняла, кто приближается. Забряцали ключи на кольце, которыми он неспешно, посмеиваясь, поигрывал — он всегда так делал. Грубые подошвы высоких ботинок прошлись вдоль всех дверей, начиная от первой — от её… И Шика потихоньку выдохнула, потому что он прошёл мимо.       Но его низкий голос зарядил по коже, как палка: — Собрались простолюдины — кому водить?       Рвота отступила; пульсирующая жилка на виске прекратила биться под бледной кожей, и она подумала, к кому он пойдёт в этот раз. — Громко-громко говорит и вперёд шагает…       Дверь — ни одна — не щёлкнула замком, звук шагов стих, а затем снова тяжело послышался, только в обратную сторону. Тогда Шика поняла всё, всё до последнего — и страх вернулся как не уходил, пробегая нервной дрожью от самого низа разорванного живота до лба. Ей даже показалось, что подскочила температура. — Шишел…       Напротив её двери ботинки остановились. — Мышел…       Под полоской двери ноги отбросили прямые тени на лицо Шики, и она, багровея от страха и стараясь дышать ровно, вздрогнула всем телом и сжалась, когда в дверь громко постучали:       бам       бам       бам!       Она затаилась, как лисица в своей норе; пришипилась. Была бы шерсть — и та дыбом встала бы. Зрачки стали двумя чёрными озёрами, покрыли глаза, спрятали, как за экранами — и Шика задрожала всем телом, как от холода, когда услышала ласковый мужской напев: — Сан. Лисичка-лисичка, Шика-Сан, открой дверку, трёххвостая, я принёс тебе рыбки, я принёс тебе риса. Отведай, отведай!       Дрожь колотила как стек по задубевшей коже. Шика зажала руку бёдрами, иначе от страха бы попросту помочилась бы на футон. После того, что было, она не могла не бояться. Смолчала, а внутренним взором видела чёрную руку, которая схватила её за загривок. Шику бросили на живот Ему. Потом она вывернулась; попыталась сбежать. Он догнал и остановил её ударом по лицу, таким, что Шика упала и расшибла в кровь колени о мраморный пол. Удар в живот ботинком… ботинок этот она знает наизусть, каждый его шов и складку кожи, ведь не раз она слизывала с него сперму, задирая прозрачные хвосты. — Шика-Сан, Шика-Сан, — звучало его дэнсё, детская песенка, невинная, исторгаемая из могучей груди точёными губами. — Пожалуйста, проходи, проходи…       Со страхом слушая невинную песенку-игру торянсэ, она знала, что будет дальше. Каждый раз было. Пальцы затиснули ткань глубже между ног: спать на мокром матрасе ей не хотелось… сама же она отняла руку и испуганно заскользила по полу, чтобы поднять керамическую простую чашку и взять её в качестве оружия. Сжала, тёмными от паники глазами глядя на неподвижную дверь, и вдруг подумала: ну что ему чашка? Он выше неё ростом на полторы головы, а может, и на две… Как перешибёт Шику от ярости, и куда её, бесхребетную, неподвижную, искалеченную? Безвольным инвалидом на Аракава-тори? С этих улиц живыми не уходят, и даже не покидают район в принципе: там здоровые и больные девушки навсегда исчезают в коптильнях мыловаренных подпольных заводов и таких же фабрик, несанкционированных презервативных, в качестве бордельного мяса… да мало ли.       Чашка вернулась на место, и Шика попыталась вздохнуть поглубже, чтобы успокоиться. А он пел, сволочь, да громко — и так ласково, что даже за соседней дверью от испуга стихли: — Туда идти хорошо, а возвращаться будет страшно…       Он сделал шаг ближе. — Но даже если страшно…       Четыре коротких нажатия кодового замка, сканирование сетчатки глаза, и замок щёлкнул. На Шику упала тень, и она вжалась в стену, дрожа всем телом. — … пожалуйста, проходи, проходи…