Колыбельная девятихвостой кицунэ

      Маленькой лисичкой Шика-Сан смотрела на мать и думала, как та прекрасна — трёхсотлетняя лисица, рыжая хондо-кицунэ, шерстью золотящаяся на солнышке, ловящая мышку чёрными лапами, изящно скачущая по камням. Прыг, прыг, прыг — пушистый мячик, а не зверёк. Малышка Шика заливается детским смехом, ей весело, ей хочется тоже прыгать.       Мать смотрит умными, не лисьими глазами. Такие бывают только у людей, но не у обычных, а у тех, что написаны выцветшей тушью на свитках в старом разрушенном храме. Взгляд синих глаз взрослой кицунэ пронзителен и строг. Она перебирает быстрыми лапами, прыгает, так высоко, что почти кувыркается через себя — и хвоста три вздыбливает вверх. А остальные скользят за ней, как шёлк. Вся её шерсть — шёлковая.       Хорошо!       Однохвостый щенок Шика-Сан подражает матери, пляшущей среди золотой листвы Хонсю, и ловит пусть пока ещё не мышку, но листочек. Шёрстка не рыжая, мать недовольна, но Шика-Сан родилась чернобурой лисицей — в прабабку морфой, серебристой палевой шерстью, тугим подшёрстком, чулочками на лапах, белым кончиком хвоста.       Мышь подкинута, поймана, зажата в зубах. Укус острых лисьих клыков и короткий хруст: спина у добычи перебита, мышь пискнула — и осталась прокушена насквозь. Тяжёлое тельце, запасшееся на зиму жирком, мать кинула лисёнку, высунув язык, и на усталой морде отразилось умиротворение, когда малышка с тихим порыкиванием начала поедать добычу, зарывая узкую мордочку в листья.       Сколько лет жили они на Хонсю мирно? Пятьдесят? Больше. Семьдесят? Ближе к истине… Мать и её лисёнок, одни-одинёшеньки, здесь, в отдалении от прочих кицунэ, если были, и от других лис, что бегали по краю их территории. Жили они в неприметной лесной чаще, ходили по неприметным опушкам и больше нужного в женщин не оборачивались — ибо таких как они оборотней-бакэмоно люди боялись. Мать Шики знала это от своей матери, а та — от своей. Не было ни одной дочери-кицунэ, кто бы подошёл к человеку безбоязненно… не было и среди обычных лис таких, ибо всё же все лисы на самую малость считались ёкай, не зря так человек говорил.       Потом минуло восемьдесят лет, у Шики рос второй хвостик. Изредка бродила она девой под лучами луны, изредка пела и плясала, накрыв плечи длинной накидкой и пряча под нею хвост и подхвосток. Неопытная, юная кицунэ вилась волчком и пела задорные детские песенки, песенки о первой любви, песенки-считалочки, и голос хрусталём звенел по осоке у озера. Мать следила поодаль — сдержано улыбаясь губами, целованными час назад человеческим возлюбленным. Следила за дочерью, крутящейся вокруг себя, взметающей по листьям серой юбкой, поющей с ветром, который перебирал прямые, как вода, текущие по плечам и спине чёрные волосы.       В зеркало озера побежала смотреться, только замелькали босые ноги. Лисёнок кицунэ, откуда было знать тебе, что день тот станет последним в родной чаще…

***

      Шика-Сан открыла глаза, вздрогнула, встала на локти. Посмотрела вниз, тихонько застонала — но бабка-молельщица прикрыла ей рот рукой, наложила сухие сморщенные пальцы на губы, стрельнула вбок блёклыми глазами. Шика поняла, кто там был. Сайнджа.       Стоял, сложив две руки на груди, а двумя упирался себе в узкие бёдра. Смотрел в сторону, щурясь, зажимая между губ сигарету. Шика всё сообразила очень быстро и захлопнула рот, не начав говорить. Она снова опустилась на футон, чтобы чего не вышло, и потянулось время. Бабка возилась со своими глиняными табличками, перебирая их в крючковатых пальцах; Сайнджа спустя минуты четыре или пять докурил, разбил столб дыма своим телом — повернулся и лениво сказал бабке:       — Вернусь через час. Чтоб перевязана была. И кровь из дырки не хлестала.       Он сплюнул горькую крошку табака на пол, поморщился и вышел, только его нефритовый взгляд боком скользнул по притихшей Шике. Казалось ей, он видел больше, чем она хотела, внимательнее, чем то было безопасно. Но Сайнджу она боялась как полагалось бояться дьявола: каждый шаг его тяжёлых ботинок, каждый звук низкого голоса пробуждал панический ужас в смятённой груди. И вот так просто вышел? Он? Знать, совсем с ней плохо дело.       Шика вспомнила, как оказалась у молельщицы: это было непросто. Глотка пересохла, язык был воспалён. Голова шла кругом.       Она вспомнила, как Сайнджа легонько пнул дверь и, посмеиваясь, вошёл. У него был взгляд хищника: он прошивал им насквозь, знал, как ей страшно, чувствовал, проклятый óни, что она утонула в своём ужасе. Он им питался, потому тогда торжествовал. Прошёлся с усмешкой на губах вдоль стены, глядя сверху вниз на кицунэ, неспособную сменить от боли свою унизительную позу. Колени у неё устали стоять, голова плыла, но так было легче бокам — их хотя бы не крутило на узлы. Она старалась никогда не поворачиваться к Сайндже спиной, если оставалась с ним наедине, и вот теперь радовалась, что за ней была стена. Сайнджа присел на корточки. Пахло от него горькой полынью. Высоким ладаном. Благовониями и дымом. Лисьи инстинкты говорили — соберись и прыгни, как от капкана, когда его рука потянется к её голове и мягко ляжет на макушку, ладонь у него — величиной с весь её череп… Он так и сделал, но Шика даже не дрогнула. Только терпела, когда он трепал её, точно хозяин собаку, и смотрел так снисходительно, что всю Шику пронзала насквозь неизбывная боль от своего бессилия. В ярком свете дня его серая кожа казалась гранитной, чёрные рисунки на лице чертили строгий оскал на красивых губах.       — Устала? — с притворной заботой спросил он и рассмеялся. — Или как всегда, лентяйка, притворяешься?       Скрипнув зубами от сдерживаемой злости пополам с животным ужасом, кицунэ смолчала и посмотрела сквозь Сайнджу. Не провоцируй его, — вот что ей нужно помнить. Но он уже повёл ладонью по её волосам, а там и по загривку, заставляя гибкую, как кошка, девушку изворотливо прогнуться под своей рукой, лишь бы он не касался.       — Не убежишь, Шика, — рассмеялся он, одной парой рук спокойно расстёгивая кожаный ремень на брюках. Третьей же рукой сгрёб её за волосы. Кицунэ выпучила глаза и проскулила:       — Сайнджа… не сегодня… умоляю… умоляю тебя…       Взгляд его стал внимательным и острым, словно нож.       — Я больна, вся больна, у меня кровь идёт, — продолжила она скулёж, боясь пошевелиться, хотя Сайнджа уже легко подвинул её с футона — поставил коленями на пол, сорвав с губ жалобный вскрик.              — Чего ты орёшь, — лениво сказал он, звякнув ремнём. Рывком задрал её платье, отчего кицунэ вскрикнула громче, зажмурилась и сжалась. Сайнджа надавил ей на затылок и заставил встать на локти и колени. — Ты же знаешь, что меня так только взбесишь.       Обнажённой ягодицы, покрытой синяками желтыми и фиолетовыми — свежими и не очень — коснулась плотная большая головка, сырая, как с отвращением подумала Шика, пытаясь совладать с колотящей её дрожью. Он склонил голову набок, улыбнулся себе — глядя на изгиб талии под задравшимся платьем, на покорную позу, на уткнувшийся в футон лоб. Повёл своей плотью по её, завлёк член между ног — и дёрнул щекой, поняв, что там тряпка. Без брезгливости и смущения, завёл руку и откинул ветошь, даже на неё не взглянув, а потом, посмеиваясь, окунулся в Шику и помедлил.       Помедлил, потому что она громко и надрывно замычала, превращая полустон в рыдание.       — Шлюхам вроде тебя обычно всё нравится, — сказал Сайнджа и дал себе попривыкнуть, входя глубже, вталкиваясь дальше и резче в узкую, сухую, не желающую его кицунэ. Хлопнул по ягодице — и она просела от мощного удара мускулистой руки, оскользнулась, упала на футон и с хныканьем поднялась снова. — У Него таких много в гареме. Ну, почти таких… Так что заткни свою пасть, лисичка. Если ты ему надоешь, тебя быстро найдут, кем заменить.       Она проглотила очередной крик и упала на футон, закрывая затылок руками. Сайнджа вмиг разметал их в стороны. Его бесило, что она зажималась и пряталась. Его бесило и заводило именно это.       Сайнджа поморщился и воздел глаза в потолок, плавно покачиваясь внутри кицунэ и наслаждаясь чувством заполненности и проникновения. По гладкой мускулатуре начинающего сыреть лона прокатывалась каждая вена напряжённого члена. Некоторое время были слышны только глубокое, сильное дыхание Сайнджи и сырые толчки. Казалось, Шика даже не дышала.       Сайнджа покачал головой, с ухмылкой положил ладонь ей на шею. А потом пронзил кожу когтями, отчего Шика затявкала не хуже захомутанного лисёнка. Сайнджа третьей рукой, покрытой чёрной широкой татуировкой, зачесал свои гладкие влажные волосы, желтовато-серые, назад. Спина и шея покрылись испариной, едва он прошёл к кицунэ: он всегда хотел её, только её одну. Правила были простые: хочешь её взять — бери, лишь бы Он ничего не узнал. С оттяжкой, Сайнджа шлёпнул Шику по ягодице, и кицунэ не сдержалась, захлебнулась в крике — боль в боках стала невероятно пронзительной. Он неосторожно толкнулся внутри, намотал её чёрные волосы на кулак и рывком притянул Шику к себе, так, что она прогнулась в пояснице.       Глубже. Резче. Жарче.       В животе, кажется, что-то лопнуло, когда он ткнулся внутри неё вправо и резко влево, не особенно заботясь, что именно чувствовала кицунэ, и она испугалась, что он искалечит её, искалечит до конца следом за Хозяином и его гостями.       И тогда Шика набрала в лёгкие воздуха и приготовилась кричать. Так или иначе, он убьёт или изобьёт её. Но есть шанс, что кто-то услышит и прервёт его, может быть. Шика привыкла хвататься за шансы. — Помо…       Ещё одной рукой Сайнджа крепко зажал ей губы, в рот сунул длинные пальцы, указательный и средний, так, что ей было не пикнуть, а их — не выплюнуть. Четырехрукий проклятый они был словно всюду. Ей чудилось — она пожирает его, а он вязнет в ней. Ей казалось — он двигался в ней так глубоко, что животу стало очень тесно, а дыханию — тяжко. Шика плакала; слёзы жалко падали на футон от каждого содрогания тела, при каждом грубом толчке — то туда, то ему на запястье. Он этого не замечал.       Он по очереди сжимал её грудь, и ей казалось — она вот-вот лопнет в его огромных ладонях. Он рвал чёрную копну, намотанную на кулак, и исступлённо бился в ней, пока не вжался бёдрами, не ударился внутрь так, что тугая мошонка притёрлась к ней, и медленно спустил не выходя — внутрь; он не молчал. Он сказал, что говорил всегда. — Я люблю тебя, чёртова лисица. Ты же знаешь, что люблю. И сильно.       Шику при этих словах охватила страшная дрожь. Она съёжилась, желая в то же мгновение умереть, только чтобы ничего не слышать.       Наступила тишина. Всё прекратилось, но это не значило, что пытке пришёл конец. Шика, дрожа, прекратила плакать и замерла под Сайнджей.       Он огладил ладонями её тело. Провёл по рёбрам и по косточке бедра удивительно ласково тыльной стороной, но ласки она не чувствовала — только боль и горечь. Пульсирующий член внутри был раскалённым жалом. И даже почти нежный поцелуй в плечо, когда Сайнджа склонился над ней, показался скользким, как касанием змеи.       Он боднул её высоким лбом, приластился им. Это были ласки не мучителя, а любовника. Он и не думал вставать и покидать её, но Шика задышала глубже, чтоб не стошнило — и порыв у Сайнджи тоже пропал. Он нарочно больно вышел, грубо толкнув её от себя на футон и не глядя, как она ворочается на нём, сжимаясь в клубок.       — Хватит стонать. Делать это нужно было раньше, — холодно обронил Сайнджа, застёгивая брюки, и расширил глаза, когда её вывернуло наизнанку там же, где она и лежала.       Он в секунду склонился, убрал у Шики с мертвенно-белого лица налипшие волосы, отодвинул от блевотины. Рвало её только желчью. Он осмотрел всю её — и сам побледнел, когда по её ногам потекли тоненькие струйки удивительно яркой крови.       — Проклятье, — ругнулся он, вмиг поднимая Шику с футона и одёрнул платье с заголённого, обнаженного тела. Содрогнувшись, Шика вырвала вновь, и кровь вышла из неё скользким комом и упала между ног, тяжёлая, как бремя. — Ты что мне здесь удумала? Сдохнуть?       Она не смела сопротивляться, когда Сайнджа подхватил её на руки, случайно наступив на чашку. Та громко лопнула у него под каблуком, но они и бровью не повёл. Шика легла ему на плечо, безразлично пялясь в пустоту и чувствуя горячие вспышки ворочающейся боли по телу, похожей на схватки. Одно она знала точно: боль эта не может длиться вечно. Однажды она прекратится, и тогда Шика станет свободной.       Сайнджа шёл по серому коридору с бетонными стенами, не лощёному, не красивому, не изысканному, а по простому помещению для рабочих. Ещё один охранник удивленно посмотрел на своего начальника, но Сайнджа лицом был так мрачен, что тот ничего не сказал.       Шику подкачивало у него на руках. Она тихонько прильнула щекой к чёрной футболке, чувствуя, как ремень его кобуры впивается ей в бок. Ей было неудобно, но она всё равно провалилась в бессознательный сон, очнувшись только у бабки-молельщицы Ямы. Так она здесь и оказалась и вспоминала всё, что было до. А ещё гадала, что будет после.       Бабка ворчала что-то своё. Никто не пытался разобрать, что она там бормочет. Она поставила Шике капельницу — внутривенно, и прокапала ей лекарство. Глядя вслед удалившемуся Сайндже, прошептала ведьминское ругательство: от её «чтоб тебе пусто было» простой человек мог бы провалиться в колодец, попасть под машину, погибнуть любым нелепым или страшным образом, но Сайнджа отделался бы порезанным пальцем или пролитым на брюки кофе. Он был демон высшего порядка. Он и сам мог расправиться с Ямой, но другим образом.       Шика отвернула голову к белой стене, думая, когда же всё это наконец закончится. Ведь могла бы истечь кровью. Нет, проклятый они её сюда притащил, а бабка выхаживает своими лекарствами…       Носатая, большеротая, с запавшими глазами, низкорослая, она была одета в аккуратную чёрную робу, перевязана шёлковым поясом. Белые волосы собраны в пучок, из которого торчала неряшливая шпилька со свисающей хрустальной бабочкой. Ходила Яма тихо и быстро, даже кицунэ с её острым слухом не всегда понимала, лёжа на специальной подстилке, где сейчас находится молельщица. Шика задумалась, как её звали на самом деле. Это имя было ненастоящим, не то что у неё или Сайнджи.       — На, — подошла она к кицунэ и ткнула ей под нос пиалу с густым отваром. — Пей.       — Что это? — с опасением слабо спросила Шика-Сан, привстала на локтях. Бабка закряхтела и знающе начала ощупывать её живот, больно нажимая в разные точки.       — Пей, — вместо ответа сказала молельщица, и Шика послушно отпила, тут же плюнув отвар обратно в пиалу. — Чего ты, чего ты нос воротишь?! Дура. Сказано — всё, чтоб до дна!       Шика поморщилась, задержав дыхание, разом сделала три крупных глотка и скривилась, зажмурила глаза. Бабка жала и мяла её живот до одуряющей боли, и не слушала, как Шика шипит и охает.       Допила Шика до конца с трудом, едва удержав питьё в себе, и свернулась калачиком от боли прямо на лежанке, когда за спиной услышала мужской голос:       — Ну, чего там? Готова моя красота?       — Тут такое дело, Сайнджа, — тихо сказала бабка и забормотала почти шёпотом. Кицунэ мучали приступы тошноты, мерзкая жижа, которую она выпила, подступала к горлу и крутила живот. Она ухватилась за него, обняла себя рукой и вздрогнула, когда охранник грянул:       — Так чего ты со мной треплешься, ведьма?! Делай, что надо, и закончи с этим!       — А что скажем ему? — строго спросила она.       Сайнджа усмехнулся. Шаги приблизились к кицунэ, густая тень упала на неё. От испуга, что сделают ещё больнее, она прижалась щекой к белой простыне.       — Ты серьёзно? — по голосу было слышно, он ухмылялся. — Ему сказать, да? А зачем? У него уже сидит в пятой комнате такая красота, не подойти к ней ни с какой стороны, жрёт двойной паёк, ни обслужиться, ни приласкать, постоянно по докторам её таскают. Что ему за выгода? Дети у него и свои есть, старая. А от отпрыски к чему? Куда?       — Вот и я так порешила. Она выпила отвар, теперь ждём.       — И долго ждать? — недовольно уточнил Сайнджа. Бабка развела руками. Брякнули на них её ведьмовские побрякушки.       — Тут у кого как. Обычно, ночь это. За ночь яд умертвит плод, а я уж выжму его.       — А если иначе? — нахмурился они, сунув две руки в карман и ещё двумя доставая сигарету и зажигалку.       Хотя он был в медчасти, где курить нельзя, но он закурил и выдохнул дым, откинув прямые волосы по плечи со лба — назад.       — Иначе он поймёт. Там нужно выждать целый следующий день. Нужен препарат специальный. Потом аппаратуру. Этого у меня здесь нет, это надо к нему и всё под выдачу. Не бойся, я верну её тебе в целости, — старуха хмыкнула. — Не обещаю, что в сохранности.       — Охранять — это моя работа, — сумрачно заметил Сайнджа и опустил ладонь на бедро Шике, потрепал его. Девушка сглотнула злые слёзы. — Завтра она мне нужна свеженькой, как хрустящий листик нори. У Него большие планы на неё и таких же, как она. Иначе он поймёт и её здесь не задержит. Но нам же нужна наша лисичка, правда? Мне нужна моя лисичка, — вот что он имел в виду. Шика поморщилась, напряглась стрункой, скорчилась от боли на лежанке.       — Завтра так завтра, что поделать, — проворчала бабка.       Она захлопотала по своим делам, не обращая больше внимания на Сайнджу, задумчиво глядящего на изнывавшую кицунэ. Она испытывала самые настоящие схватки. Живот крутило, поясницу и низ живота страшно тянуло. Горькая желчь во рту мерзко пахла, она не хотела глотать слюну — но приходилось, и стерпела, когда Сайнджа облокотился о её матрас и положил подбородок ей на плечо.       Шика с омерзением тряхнула им, найдя в себе силы, и замерла, ожидая удара. Но вместо того охранник положил большую ладонь ей на живот, второй рукой обвивая бедро.       — Что за гадости, Шика-сан, — выдохнул он ей в кожу, тут же покрывшуюся мурашками. — Как же так вышло, что ты залетела, лисичка? — он замолчал и тут же продолжил. — Ничего. Мы тебя быстро поставим на ноги. Хозяин сейчас ото всех велел избавляться, кто попал в такое же положение, что и ты, но я не дам этому случиться. Поняла?       Шика скривилась, дёрнула плечом опять — но он уже и сам передвинулся к её лицу, приблизил губы к уху и шепнул в него:       — Завтра ты Ему понадобишься. Будут гости… у племянника праздник. Поглядеть на лису — особое удовольствие для молодого господина, который впервые отведает женщину. Вот интересно, сможешь ли ты завтра нормально отработать, или… — горячее дыхание обдало её ухо, и раковины коснулся гладкий кончик языка. Он пах табаком.       Шика не выдержала: отбилась, стукнула рукой назад, вслепую и наотмашь. Но Сайнджа лишь хрипло рассмеялся. Опустил руку ей под платье, хотя она пыталась отбрыкнуться, и погладил её по рёбрам.       — Подумай. Трое неопытных мальчишек, воспитанных, как господа, с такими же их замашками, залезут на тебя. Или один прекрасный я, овладею, когда всё заживёт. А завтра подложу им… — язык скользнул на шею, и Шика тряхнула рукой снова. — …кого-то другого.       — Уходи, — процедила она, понимая, что тело начинает колотить от боли, унижения, обиды и ярости.       Шика закрыла глаза и приготовилась к новой боли, но Сайнджа убрал руки, выпрямился и исчез. Исчез, словно его и не было, оставив Шику наедине со своей болью и обидой — и наедине с ночью.       Долгой ночью.