Колыбельная девятихвостой кицунэ

Длинный рукав фурисодэ медленно плывёт в воздухе, танцуя. Кицунэ отвела от лица тёмные волосы, прямые как дождь, но на нём не отразилось ни тени тех эмоций, что тлели в сгорающей душе. Рукавом сметала их как пепел с могилы матери, которой стал простой камень на одной из троп Аокигахары — не дошедшей до места священного упокоения. В чёрных зрачках дрожал, преломлялся и плавился неяркий, приятный свет неоновых ламп, мягко льющих с разных точек комнаты. Водопады катят гладкую воду по стенам в мелкие и глубокие чаши бассейна. Спуск в него — восемь широких, выстланных мозаикой ступеней полукругом — кицунэ ещё предстоит преодолеть. Юноши, застывшие в воде и позабывшие о плавании, играх и веселье, смотрят на неё с неподдельным интересом. Она не медлит развязывать пояс в форме сердца, скрепляющий ткань кимоно на животе. — Настоящая гейша, — говорит вслух один из мальчиков, но кицунэ едва сдержала на это порыв и не покривила лицо. Ей не по себе. Хозяин никогда не знал, что гейши не носят такого пояса? Но он невероятно образован и сведущ в культуре и искусствах. Не раз он цитировал при ней наизусть и на языке оригинала Омара Хайама, Гомера, Сапфо, Шекспира, Гёте. Он прекрасно знает японские традиции, а допустить одну лишь мысль о том, что в его понимании гейша и таю суть одно и то же… значит допустить также, что он всё же считает Шику-сан не просто элементом коллекции, но обычной проституткой… — А чего она встала? — оторопело спросил юноша с мягкими золотыми кудрями, спускающимися на плечи. Но Шика-Сан точно призрака увидела, замерев блестящими от ужаса глазами и видя первый лепесток сакуры, медленно кружащий в воздухе. Мама никогда не плакала, потому что у кицунэ железное сердце. Но когда срубили дерево сакуры, посаженное её матерью ещё три сотни лет назад, даже железо задрожало. Кажется, оно показалось лишним городским устроителям. Старым. Последний цвет отходил: узловатые ветви, на которых так любила качаться ещё маленькой Шика, трещали, когда его выкорчёвывали бульдозером. У взрослой кицунэ стало так горячо в уголках глаз и в висках, что она едва спрятала свои хвосты — и сжала руки в кулаки до боли, метнувшись вперёд. — Господин! Погодите! Нельзя рубить это дерево! Помещение было большим, высоким; стеклянный купол открывал голубое небо, но сейчас его затянули тонировочным режимом, и Шике показалось, день стал ночью. Только кажущиеся тёмными и грозными, облака величественно плыли словно бы над её головой, совсем как в тот день, когда они возвращались с покупками и вдруг увидели вырубку. Юношей было четверо. Они стояли кто по бёдра, кто по пояс в воде в плавках, прекрасные в своей молодости и шутливой беззаботности. И невольно мягкая улыбка тронула уголки полных губ: Шика вспомнила и себя тоже… — Не знаю, — пожал плечами второй парень. У него были пронзительные голубые глаза и каштановые волосы, а ещё он оказался самым рослым из всех. — Может, хочет чего? Или так надо? — Просто ждёт команды, — с некоторым превосходством над всеми промолвил третий, и от его голоса Шика-Сан вздрогнула, как от удара кнутом. Он напомнил ей кого-то. Кого-то важного, значимого и страшного. Он… — Спускайся, мы и так долго ждали. Ну?! Хозяйский сын. Ходж. Ходж… Прокатав на языке его имя, узнанное от Сайнджи, Шика-Сан, испугавшись его недовольства, сбилась с мысли и шагнула на ступень. Прохладная вода бассейна, заполнившего всё пространство, плеснула о ступню. Зажженные свечи медленно плыли по не колеблемой волнами глади, свежие цветки лотосов бились о бортики нежными лепестками, и Шика-Сан с болью взглянула на два из них, прильнувших друг к другу розовыми боками, точно горюющие любовники. Сколько жизней ещё нужно уничтожить человеку ради своих прихотей и страстей? — Мама, ты куда? — растерянно промолвила маленькая Шика, когда мать отшвырнула мешающийся бумажный пакет с едой, которую они порядка часа выбирали в магазине, а до него шли ещё полтора. Всё как пыль, как грязь, которую стряхнула с рук и освободилась от человеческих ярлыков, реклам, надписей и бумажных коробочек с едой. Побежала, едва не задрав длинную юбку, и налетела почти грудью на рабочего, тут же почтительно кланяясь ему низко, как позволяла спина. — Господин, что вы! Такое старое дерево! Нельзя его рубить!.. Нельзя, нельзя, нельзя… Шика-Сан шагнула ниже, позволяя тяжёлой ткани трёх кимоно обвиснуть и поплыть вокруг себя шлейфом, а затем замерла перед четырьмя мальчиками, решившими повеселиться с желанной женщиной-лисицей — и вдруг увидевшими существо из иного мира. Вышитая накидка утикакэ изображает сцены сказки о журавлиных перьях. По голубой ткани летят золотые журавли, а ворот отогнут так, чтобы видна была алая изнанка. Под поясом ткань тяжело расходится, и Шика-Сан выступает белой ногой, которая была ещё утром в цвет крови и изнанки её утикакэ… Тонкая, лёгкая и неземная. Такой она была в глазах четвёрки, замершей в воде. Униженная, несвободная и неуверенная. Такой — в своих глазах. Журавли тоже намокли на третьей ступеньке. В сказке старик и старуха мечтали о детях, но им довелось лишь спасти журавля, обернувшегося дочкой О-Цуру. О-Цуру чудесно ткала, помогая своим старикам заработать. Только заглядывать в свою комнату не просила, и те слышали снаружи лишь тихое постукивание прялки: кирикара-тон-тон-тон… — У нас распоряжение от главы участка, — холодно говорит мужчина, но не потому, что он бессердечен. Просто он ничего не может изменить, а женщина лезет прямо к бульдозеру — ну как её придавит падающей веткой… — Здесь будет дорога. Пожалуйста, отойдите, — он раскинул руки, мешая ей броситься вперёд, — тут небезопасно. Маленькая Шика подошла к матери незаметной лисичкой. Встала рядом и медленно сомкнула пальцы на подоле её платья… Шитый золотом пояс обманчив. Злые языки говорят, что таю повязывали себе такие, чтоб быстрее распахивать свои богатые одежды перед мужчинами. Но это не так. Пояса крепились на животах, чтобы показать — перед вами аристократка, не обременявшая тонкие пальцы тяжёлым трудом. Но Шика, если бы взглянула на свои руки, увидела бы руки несвободной женщины. Вода плеснула по ткани на паху и бёдрах, и девушка вошла в неё и обольстительно улыбнулась. Таблетки, принесённые тем загадочным мужчиной, так удивившим её… Акирой… работали. Кровотечение на самом деле прекратилось, но боль никуда не делась — ни физическая, ни та, что скребла и выворачивала душу. — Таоки, а как мы поймём, что это взаправду кицунэ? — с любопытством спросил высокий. — Да ну, твой отец просто нас надурил, — улыбнулся хмуро четвёртый, самый крепкий юноша из всех с чёрными волосами и тёмными глазами. — Обычная баба, только что разодета и размалёвана как гейша. Это правда. Лицо пришлось выбелить, над глазами провести две золотые полосы — делающие верхнее веко более тяжёлым, а взгляд — матовым и неподвижным. Губы, выкрашенные по центру алой полосой, она приоткрыла, когда Ходж шагнул навстречу и вдруг прихватил грубо её за подбородок и провёл по нижней губе большим пальцем.

Alex Parker & Jake Parker - Ominous Lacan

— Была бы кицунэ, что бы сделала? — неуверенно спросил золотоволосый, но Ходж вместо ответа вдруг изумлённо расширил глаза. Из-под чёрных волн, рассыпавшихся по плечам отдельными прядями, показались серебристо-чёрные уголки удлинившихся ушей, и губы, отверзшиеся двумя алыми лепестками, открыли вдруг тонкие, как иглы, лисьи клыки и опасные заострённые зубы. Дрогнули зрачки, когда глаза стали ярче в полутени комнаты с водопадами — и четвёрка вскинулась, мальчишки были поражены. Но Ходж так и не опустил руки. Он как зачарованный смотрел в лицо и не верил своим глазам этой трансформации. А за спиной у кицунэ медленно поднимались два длинных, пушистых, плавно ведущих в воздухе призрачно-голубых хвоста. Под глазами ложились сумрачные тени, пальцы повели перед ним, и показалось — но не ему одному, а почему-то разом всем — что воздух сгустился дымом под их скрюченной хваткой, а затем таинственным образом ногти превратились в чёрные лисьи когти. Невольно, Ходж отпустил кицунэ, скользнувшую назад по воде. Хозяин должен остаться довольным. Иначе — как? Невозможно представить. Руки изгибаются и танцуют. Кицунэ вытягивается так, что по грудь погружается в воду, и подбородок касается её, а потом капли падают хрусталём обратно и расходятся кругами по воде. Мальчишки понимают в этот момент, глядя на танцующую лису — и будут вспоминать уже потом — что ничего прекраснее в жизни не видели. Но только жуткой была эта потусторонняя, неземная красота. Пояс под ловкой рукой распался на две части, как сердце, раскроённое пополам. Золотом поплыл по воде, распахивая утикакэ и открывая взгляду кимоно из чистого шёлка. Голубое, как тусклая озёрная вода… на нём вышиты розовые лотосы и пухлогубые вуалепёрые карпы. Она медленно кружится, а затем вздымает руку вверх, точно в продолжение невидимого веера, который сжала бы в пальцах как оружие. Бёдра ворожат под тканями, будорожат сознание тех, кто не получал прежде таких ценных подарков. И голубые хвосты плясали за спиной, извиваясь подобно кольцам дыма. Комачи-одори… Кицунэ вспоминала, как смотрела совсем маленькой на танец ученицы гейш, майко. Пусть это и было давно, однако каждое движение она помнила, точно танцевала сама. Запястья изящно переплелись, ладонь очертила скулу и тут же ушла вбок, так, чтобы ни один отточенный жест не твердил о вульгарности. Короткий шаг и широкий шаг — всё вперёд, и пусть края кимоно разошлись и обнажили бледно-розовую сердцевину последнего шёлкового слоя, ведущего путь к её наготе, но юноши смотрели на танец без чувства скабрёзности. Им казалось, кицунэ пытается колдовать. Запястья схлестнулись, ладони легли одна поверх другой. На лице её не было ни единой эмоции, кроме дрогнувших в полуулыбке — скупой и холодной — уголков губ. Встав на одну ногу, она приподняла другую к животу и выгнулась вдруг дугой назад в жесте, который ни одна женщина бы не выполнила физически — идеальное чувство баланса не подвело… Хвосты вздыбились за спиной, и кицунэ в этом жесте вышагнула из тканей, упавших в воду, и оказалась нагой. Хозяин наблюдал, она знала. Он всегда наблюдал, а потому танцевать ей нужно было как для Него. Всегда только так… Она не понимала, почему испытывала такой трепет, такую собачью привязанность к нему, граничащую со слепым страхом. Возможно, потому, что собак так и делают покорными и верными — методом палки и бича?.. Оказавшись перед четырьмя юношами, взгляды которых потемнели и сомкнулись на её теле капканами, она ощутила себя в западне, но виду не подала — и так, как ожидал бы того от неё хозяин, медленно и плавно подошла сама сначала к его сыну, что показалось ей логичнее и правильнее всего, и обвела, не касаясь, его грудь ладонью, точно создавая незримое присутствие и незаконченное прикосновение. Знакомясь, предлагая. Она не ожидала, что Ходж грубо схватит её за локоть и вдруг притянет к себе, смазывая два лепестка в неожиданно жёстком для молодого мужчины поцелуе. Он подражает отцу? Кицунэ не смела сопротивляться, напротив, сперва не шевелясь и позволяя даже прикусить нижнюю губу, а после скользнула ладонями на грудь и мягко, плавно, словно подготавливая — как то любил Хозяин и чему учили её здесь днями и ночами, проведёнными с Его гостями — коснулась кончиками пальцев сократившихся мышц живота. Ходж прихватил её за чёрную копну другой рукой. Из спокойного дыхание стало тяжёлым. В тёмно-карих глазах Ходжа погас всякий свет, а смуглое лицо, покрытое крапчатыми веснушками, как перепелиное яйцо своим дивным рисунком, скривилось — и он сомкнул ладонь на её волосах и рванул голову Шике назад. Она задрала подбородок вверх и, приоткрыв рот, смотрела на мягкое весеннее солнце, последнее в жизни этой сакуры. Облака плыли и тосковали по утрате с той, кто не расцветёт под их куполами. Трещали старые ветви, напоминавшие Шике тонкую, как пергамент, морщинистую и сухую кожу бабушки, ушедшей умирать на гору десять лет назад… Но мать до сих пор от этого не оправилась. — Эй, Ходж, у тебя когда-нибудь была ёкай? — оживились парни. — Нет, но Макото уже дала… – небрежно ответил он. — Да?! Ты что-то об этом не говорил. Потом всё в подробностях расскажи... - рассмеялся высокий. Любопытные и жадные, все четверо забыли о плывущих свечах и лотосах, потому что в воздухе разлилось острое, возбуждённое желание. Ходж стянул с бёдер чёрные плавки и медленно, неловко ткнулся уже давно вставшим членом в бедренную кость. Чужая рука легла пальцами на тёмный сосок — Шика не могла понять, чья: её всё клонили затылком до воды так, что ещё немного — и спина хрустнет как ветка… … скрип… рабочий посмотрел наверх и прикрыл глаза от солнца ладонью, сложенной лодочкой: — Уходите, госпожа. Здесь очень небезопасно! А вы ещё и ребёнка с собой прихватили! Старое дерево, прямо на месте дороги. Нельзя никак оставить, всё корчуем, разве не видите? — Но оно… его… оно слишком важно! — задыхаясь, выкрикнула кицунэ, теряя лицо, и вдруг крик прозвучал надрывно и горестно. — Слишком ценно! Её ущипнули, выкрутили сосок до боли и тут же потрепали тяжёлую грудь, заставив плоть мягко всколыхнуться. Мужские руки коснулись и подхватили под коленями, и Ходж прошёлся головкой между влажных губ — а она по-прежнему смотрела вынужденно назад и в потолок, на плывущие над ней облака, чувствуя, как ноет и загорается острой болью спина… Облака плывут медленно, глядят на неё так, словно осуждают. Но судить её не за что: не за свой долг и не по своей воле она сюда попала. Всему виной проклятая любовь. Не принадлежащая ей. — Ч-чёрт, Ходж, давай уже, чего ты телишься? — досадует юноша с золотыми волосами и любуется грациозным, но сильным силуэтом ёкая. Она нечеловечески гибкая. Груди теперь смотрят вверх и тяжело лежат, больше не перетянутые тканями. Крупные торчащие соски темнеют горошинами, чашечка пупка украшена серьгой с сапфиром и изумрудом — и юноша хочет примкнуть к ней губами и поласкать, но его опережает высокий товарищ. Ему тоже хочется, и взгляд падает на приоткрытые губы, из-под которых выглядывают острые зубы. Плоть дрогнула, и под узлом зажгло… Он как в поволоке двинулся вперёд, обошёл кицунэ и вдруг резко, без предупреждения и подготовки, без единого слова положил ей на горло жёсткую ладонь, сбитую игрой в футбол, очень популярный сейчас в Японии. Шика пожелала разогнуться, но кулак крепко держал волосы. А затем последовал толчок, пронзивший резкой болью до бёдер и скрутивший весь живот. — У-у, — коротко взвыла совсем по-лисьи Шика, растеряв свой образ неприступной сладострастницы, но замолчала, когда второй член вошёл между губ и в одно движение пронзил горло. Задохнувшись, она рванулась вверх и попыталась выплюнуть — но рука на горле сжалась так, что кицунэ издала лишь короткий сип и заглотила больше вопреки желанию. — М-м, чёрт, — протянул юноша, пьяно усмехнулся, разжав пальцы и позволяя кицунэ глотнуть немного кислорода. — А сучка хорошо сосёт… Член резко насилует, вгоняясь в рот до середины, но сблевать, выплюнуть, укусить — всё невозможно. Ещё одна головка, мельче чем у остальных, опускается ей на лицо и шлёпает по носу, скользит по щеке и вдруг касается кончика острого уха, отчего Шику вдруг передёргивает всем телом. В неё вколачиваются внизу, ей перекрывают кислород сверху. Подхватив девушку под колени, Ходж прикрывает глаза и яростно двигает её на члене, достаточно крепкий и сильный, чтобы поднять и выдрочить ею — себя, ведь больше он пока ничего не умеет. Он слишком молод… он не любил. И любовью он не занимался, только сексом. И сейчас, чувствуя, как стекленеют мышцы живота и тепло зажигается в лобке, он готов кончить — пусть и быстро, но это ничего: у него ещё много времени, чтобы попробовать ещё.

Alex Parker & Jake Parker - Almost Martyrs

Вязкая смазка неприятно оседает на горле, её совсем немного — но Шика поняла, что юноша скоро кончит, молясь всем богам, чтобы всё произошло быстрее… Она подняла глаза в стеклянный потолок, содрогаемая двумя людьми, становящимися из жестоких мальчиков — жестокими мужчинами, и, выдыхая в те доли секунд, когда член покидает её глотку, видит падающие с потолка лепестки — откуда они взялись?! — и в шоке распахивает глаза так, что зрачки кажутся двумя узкими точками. Откуда?! Лепестки падают бесконечным дождём, медленно кружатся в воздухе в последнем предсмертном танце, точно, содрогаясь в агонии выкорчёвываемых из земли корней, дрожа до самой кроны, дерево отпускало их бледно-розовые, с белой сердцевиной, в последний полёт до чёрной земли, не зная, что ковёр безжалостно сомнут и раздавят бульдозеры и катки. Летите, дети мои. Будьте счастливы. Оно не кричало, а шептало, погибая, но кричала женщина, кажущаяся другим почти бесноватой. Когда начальник участка схватил её за руку, чтобы не махала ею так перед его лицом, она ударила и оттолкнула его — метнулась к шершавому стволу и, умывая слезами лицо, обхватила его руками, точно падающего человека. Лепестки падали и кружились в последних искрах замирающего света, и Шика, застывшая от изумления, поняла, что слёзы тихо капают в воду по её щекам. Она смотрела и не верила. Шёлком опадали ей на волосы, замирали бабочками на лице. И Шика заплакала от радости, точно маленькое сердце понимало прощальный жест дерева, где была закопана в корнях бабушкина кость. То, что делало живое дерево и её живой душой. — Откуда лепестки? — не понял вдруг смуглый парень, Таоки, непонимающе прищурившись и глядя на сакуру, летящую, как снег. Они сыпали и сыпали по обнажённому телу, плыли по воде, угасали маленькими розовыми рыбками… И Ходж, отвлёкшись от неистовой долбёжки женщины, притихшей и больше не стонущей, вдруг понял, что его запал затух, и кончая, осознал, что мог бы кончить сильнее и слаще, если бы не чёртовы непонятные лепестки. В нём всколыхнулась ярость. — Матушка! Матушка! Солнце било между ветвей так ярко, что всё казалось затопленным белизной. А лепестки всё сыпали и падали, как снег, и вскоре маленькая Шика стояла среди них, ощущая ласковые прикосновения бабушкиных пальцев по ногам. — Сучка, — резко выдохнул он, выйдя из неё и капнув семенем в воду. — Вот же блядь… Непонятная злость сжала его кулак и выстрелила поршнем прямо в живот. Потому что он мог и хотел. — Ты… постой, Ходж, ты чего, — расширил глаза мальчишка-блондин, но в тот момент, когда горло Шики завибрировало от болезненного вскрика, кончил и тот, что брал её в рот. Застонав, он тихо приоткрыл сухие губы и трёмя медленными толчками бёдер заполнил его спермой, горьковатой и пахнущей человеком, отчего Шику едва не вырвало. Семя густо затекло в глотку, и она закашлялась и сдержала рвотный позыв, рванувшись вверх, чтобы не удушиться… — Да отпусти ты её, — толкнул вдруг Ходжа в плечо смуглый, и снова прищурился. — Задохнётся же… — Похуй, — поморщился тот досадливо, потёр широкую грудь ладонью. — Такой кайф оборвала. Тварь. С бессильной злости, он пнул её коленом в бедро, заставив опрокинуться в воду. Чёрные волосы мигом намокли, облепили лицо и плечи, и Шика, отфыркнувшись и проглотив воду из бассейна вместе со спермой, едва сдержалась снова. Чуткие уши дрогнули и прижались к бокам головы. — Дай я теперь, — сказал вдруг блондин, спустив плавки. Член, как и весь он сам, был длинным и тонким, с розоватой головкой и прозрачной выступившей каплей. От его вида Шике стало плохо. Смуглый медленно поднял из воды ладонь, всмотрелся в лепесток. — Сакура… — промолвил он, подняв взгляд на Томá. Он развернул женщину к себе спиной, толкнул грудью на бортик бассейна и как-то жадно, не так изящно, как ожидалось, облапил ладонями её ягодицы и, раздвинув их, вошёл в узкое колечко мышц, втискиваясь с болезненным рыком и заставляя Шику хрипло взвыть. — Ты порвёшь, погоди! — взмолилась она, но получила затрещину. Хвосты взвились, прошли сквозь парня — и он истерично рассмеялся: — Ребята, кто хочет ещё?! Очень узкая сука… Я долго не ссмогу. Высокий подошёл сразу, влепил Шике пощёчину. И кицунэ не поняла, когда из мальчиков вдруг выродились звери, и потрясённо посмотрела снизу вверх в безжалостное лицо. Дрогнули уголки губ со смазанной по ним алой краской. — Сосала плохо, так что сейчас получишь по первое число… Живот ещё вчера был полон, сегодня — пуст… там угасла жизнь, но сегодня в неё вливали вновь семя, способное эту жизнь дать. К счастью, она приняла контрацептив. Изогнутый венистый член тиснулся в неё, растягивая. Тонкий двинулся рядом с ним, выйдя из анального отверстия и расширяя вход во влагалище. Теперь они оба в ней, и ей кажется, страшнее этой пытки быть уже не может. Живот дерёт и нарывает, бока льются тяжестью. Когда всё стало таким? Ведь она пыталась всё сделать так, чтобы Хозяин гордился. Так, чтобы это было немного искусством, если другого ей не дано… Новый удар в висок заставил её покачнуться, и она бы упала, не будь на двух членах. Колени подкосились, но мужские руки грубо подхватили её под грудь и задвигали на себе. С их губ срывались рваные мальчишечьи, совсем юные и бессвязные стоны. С её — болезненные всхлипы. Долбёжка ускорилась, блондин кончил первым — резко выйдя и брызгая на бледную поясницу. В его сперме, стекающей двум тонкими каплями между ягодиц, двигался в последних фрикциях лучший друг, отчего Томá задохнулся, ущипнул себя за ладонь, осознав, что только что трахал ёкая. Да ему никто не поверит. Шика рванулась вперёд, соскользнув вдруг с сырой головки, и как назло, юноша в этот момент и излился. На лице его было столько злости, что все вдруг напугались: подумали, он придушит кицунэ — так резко обхватил за шею руками и вдруг с усилием приподнял и швырнул животом на бортик. От удара Шика заныла. — Блядь, ну и подарочек, — скривился Ходж. — Я думал, у твоего отца реально потрясные девки в гареме, — усмехнулся высокий. — Куда ползёшь, с-сучка… Короткий пинок под дых от Ходжа был почти проклятием. Второй удар — Томá был всё же сильным, пусть и худощавым — пришёлся в рёбра. — Так, — сощурился Ходж. — Держите-ка. Шика поняла, сейчас они сделают что-то ужасное. Она не знала, за что, не знала, почему. Она взбесила их? Испуганно расширив глаза, девушка открыла рот и, дрожа, произнесла: — Г-господа мои, простите… всё, что вас не удовлетворило, будет исправлено. Я… Удар в челюсть обжёг всё лицо, и тут же от носа до скулы всё отекло и налилось тяжестью. Губы по ощущениям начали раздуваться, но новая вспышка боли пронзила хуже предыдущей. — Непослушная, тупая, ненужная шлюха, — приговаривал Ходж. — Отец говорил о том, что я с тобой получу удовольствие. Но по ходу, он не только про секс. Мо, давай. Томá схватил её, удерживая, вместо высокого. Кулак сотряс ударом грудь, и в ней что-то словно разорвалось. Шика не сдерживаясь закричала — так громко, как могла, пока Мо бил снова и снова. Сознание медленно гасло… и, неистовая от боли, Шика вдруг улучила секунду между замахами. Рванула руку из пальцев Тома — пальцев послабее — и выбросила её вперёд, слыша вопль Мо. Она полоснула ему по груди когтями, не глядя на то, как кровь вытекает из глубоких царапин, и рванула прочь из воды — так, что никто сперва не опомнился. Смуглый парень всё ещё стоял у другого бортика, задумчиво сжимая в руке лепесток. — Дьявол! Потаскуха, стой! Она поскользнулась на ступеньках и больно упала на колено, вдруг взвизгнув. Ходж прихватил её за лодыжку, подтягивая к себе. В глазах горели азарт и злоба, мускулы вздулись на руках. — Проблядь… шлюха… Коротким пинком Мо наградил её в живот так, что она подпрыгнула и закричала громче предыдущего. Обвила его руками, и на глазах выступили слёзы. Вся красота куда-то делась. Мальчишки с отвращением смотрели на неё, не понимая, где же изысканность той дорогой игрушки, которая призраком спустилась к ним в воду. — Подстилка папашина… — процедил Ходж, сгребая её за чёрные волосы на затылке и вдруг швыряя о ступени. Удар — и Шика чувствует вспышку боли и странную слабость. Надеется, что ей не раскололи о мрамор череп. Дрожащими пальцами она удивлённо пытается ощупать рану, но Мо откидывает её руку и седлает широкие бёдра, тут же грубо вколачиваясь. Почему всё плывёт перед глазами? — Д-давалка… куда ты рыпаешься… — цедит парень, раззадоривая себя каждым словом. — Так и сдохнешь на хую… Короткий удар ногой в рёбра от подоспевшего Тома выбил новые рыдания. — Я тебе… покажу… — пропыхтел он. — Покажу… как… вырываться… Когти и ему разодрали запястье, оказывается. Шика пытается сипеть «извини», но бесполезно: кулак разбивает ей губу, и кажется, почти выбивает зубы. Кончил один. Затем оседлал и кончил другой… В вязкой сперме и выступившей из разодранной плоти крови, она медленно закрывает руками лицо — когда кулаки остервенело сыплют ударами. За что? Почему всё закончилось именно так? Шика не понимала, но едва не погибла от радости, услышав короткий свист. — Так, молодняк, это что происходит?.. Сайнджа. Она запрокинула голову назад и увидела его. Стоит совсем рядом, смотрит холодно и отстранённо, оценивает взглядом кровь, плывущую по воде. Расцарапанную грудь Мо. Руку Тома. Усталое и осунувшееся лицо смуглого парня, оставшегося в воде. Хозяйского сынка с перекошенным лицом. Шика протянула руку и перевернулась на живот, царапнув грудью ступень. Проволоклась по ней в воде и привстала на четвереньки. По телу разливались соцветиями синяки, но самый большой и некрасивый был на лице. — Эта тварь не хочет нормально обслужить. Куда?! — прорычал Ходж, ставя ступню на её поясницу. И Шика заметала от боли хвостами, зажмурилась. Сайнджа скользил глазами по лепесткам сакуры, засыпавшим добрую половину бассейна, и медленно сглотнул ставшую вязкой слюну. Кажется, загривок покрылся холодной испариной. А её пальцы вдруг сомкнулись на голенище его ботинка. С такой мольбой, какой он не видел никогда на этом лице, Шика-Сан подняла заплывшие глаза на охранника и тихо, едва слышно шепнула: — С-Сайнджа… помоги… У него был выбор. И он медлил. Он не мог ничего поделать — и забирать её он был не должен. Но с другой стороны, калечили при нём имущество Хозяина. И его женщину. Сайнджа недобро блеснул глазами, повернул голову чуть набок и стряхнул руку Шики с ботинка, а затем приподнял носком начищенной чёрной кожи её подбородок. И кицунэ застыла, ожидая пинка прямо в челюсть. Он мог. Но не стал. Одна из четырёх рук резко толкнула Ходжа. Мо рванул вперёд, но в ответ на замах получил точный удар в нос — и, зажав его, застонал. Тома даже не рискнул дёрнуться. Сайнджа медленно перевёл ледяной взгляд вперёд, но даже не взглянул на хозяйского сына. На скулах заиграли желваки. — Да ты ублюдок! Ты вылетишь отсюда сегодня же! — заорал Ходж, надвигаясь на Сайнджу. — Это мой подарок. Если я захочу, я её вовсе убью, понимаешь?! И ничего мне за это не бу… Сайнджа ловко подсёк ему ноги, заставив парня опрокинуться прямо в бассейн, падая спиной назад. И Ходж захлебнулся в вопле и воде, едва подымаясь на ноги и откашливаясь — не без помощи друзей. — Ошибаешься, щенок, — коротко бросил Сайнджа. — Это тебя ещё догонит. Он поднял девушку на ноги, встряхнул и смёл с её волос лепестки. Прихватив за плечо, поволок к выходу и, скрипнув зубами, бросил двум охранникам, стоявшим у дверей: — Цумихо сюда. Следить в оба. Шику он вытащил за дверь, а девушку в кошачьей керамической маске — Цумихо в откровенной одежде из лент и ремешков — другой охранник втащил внутрь. И Шике стало страшно за бакэнэко. Но даже Сайнджа её сейчас не пугал. Слабо передвигая ногами, она плелась за ним, а он рвал её за собой и проволакивал по полу там, где не успевала. А затем, завернув за угол, швырнул, обнажённую, от себя и впечатал вдруг за горло в стену, так, что Шика захныкала: — Последний раз я за тебя так заступаюсь. Последний раз ты колдуешь при мне. В следующий я выну из тебя матку, зажарю и съем, ты без неё тоже вполне сойдёшь для сования члена. Поняла?! Он тряхнул девушку так, что разбитый затылок снова приложился о стену, и кицунэ стремительно закатила глаза и опала в руке у ёкая. Сайнджа громко выругался, подхватывая её и тихо прижимая к себе. Лицо его болезненно дрогнуло, и он положил ладонь ей на затылок, медленно обвивая четырьмя руками, скользнувшими по телу. Этот день должен же однажды закончиться... — Шика-Сан, — леденея от ярости и безнадёжности своего положения, зная, что вскоре и ему станет очень больно, пропел он. — Шика-Сан… Поплывём мы в царство фей, дружно, дружно, дружно. Облачко — как лодочка… — процедил он, темнея взглядом и укладывая кицунэ на плечо. — … серебряные вёсла… В сторону камер даже он боялся смотреть.