Reflection.

      — За проезд передайте, пожалуйста.

***

       Кто бы что ни говорил, Россия — страна контрастов. Всё зависит от человека и его взглядов. А, если быть точным, куда он посмотрит. Оптимист скажет: "Ну, зато у нас богатая культура и много полезных ископаемых". На это пессимист ответит: "Да этот парень больной!" – и будет почти прав, ровно как и первый. Единого мнения по поводу таких тем существовать не должно. Иначе было бы просто скучно; иначе не было бы всех этих политических споров и дебатов за новогодним застольем. Хотя, признаться, Фёдор забыл, как должно выглядеть семейное празднество. Может, просто не знал, как оно должно выглядеть.        Его детство было окутано лиловой дымкой, кровью Христа и дешёвым могильным крестом на месте, где покоился отец. Царствия небесного ему желать не хочется. С ранних лет Фёдора преследовала религия. Отец, как-никак, был дьяконом — помощником священника. Как жаль, что по совместительству и грешником. И за что его обожали люди? Так ли хорошо он прятался за маской добропорядочного гражданина, пока после службы он напивался в однокомнатной убогой квартире украденным церковным вином и избивал свою жену, своего единственного сына? Бил за "неуважение", "грех", "преступление". В чём была их вина? Люди не видят ничего дальше своего носа, даже если им ткнуть пальцем в нужное место; даже если прокричать на ухо мольбу о помощи и спасении. Дело не в том, что они не могут услышать или увидеть — они не хотят. Зачем раздвигать белые шелковые шторы и вместо солнечного света наблюдать беспросветную тьму, в которой кто-то может тонуть, с каждым разом опускаясь на дно всё сильнее и сильнее? Безразличие. С таким же безразличием повзрослевший сын наблюдал за последними гнилыми проблесками жизни пьяницы, лишь с тихим сожалением вздыхая, что это не он приложил к этому руки. Может, Фёдор просто не желал мараться, как показалось бы на первый взгляд. Но на самом деле он не хотел стать проклятым, быть преследуемым кошмаром. Матери в это время уже не было. Её тихо во сне забрала лихорадка.       Мать, как помнил её Фёдор, была ласковой, нежной, но слабой здоровьем и характером женщиной. Она читала, если не придумывала, сказки, готовила вкусные оладьи, играла на пианино. Возможно, она была единственной, кто проявлял к ребенку искреннюю заботу и привязанность. Лучшие люди обречены на несчастья. Они либо их стойко выдерживают… либо с треском ломаются. Его мать любила отца, его любого. Отец же любил её взаимно только трезвым. Может, у них была романтичная история, связь, общий сын, но Фёдор, стоя возле второго могильного креста, каждый раз спрашивал: почему она просто не сбежала, когда после каждой ночи с пьяным мужем на её лице и теле разрастались уродливые гематомы и кровоподтёки? – он знал, что вопрос теперь был риторическим. Если бы его мама сейчас была рядом, то в ответ Фёдор получил бы что-то вроде: "Я знала всё с самого начала. Я просто не хотела оставлять вас, ведь вы моя семья. Я всё равно люблю вас", – такой ответ оставлял ещё больше вопросов.       Любовь — одна из благодетелей. Так почему она так отравляет; не даёт, а забирает; рождает ненависть? Любви нет. Не для Достоевского. Он был всего лишь двенадцатилетним ребенком, скитающимся по московским приютам. О, как же он не понимал, за что его не любят сверстники, воспитатели.       "У тебя такие страшные глаза. Даже у слепого посимпатичнее будут!" – не раз прилетали подобные этим слова в спину. Фёдор не понимал: что не так с его глазами? Мама говорила, что они самые красивые. Такие, как у неё, приятного аметистового цвета.        "Спорю, что общаться с мертвецом в миллиарды раз приятнее! Серьёзно, можно хотя бы попытаться не быть таким жутким? Ты пугаешь", – но он вёл себя как все, или нет? Где просчет? Этот клубок путался, с каждым разом добавляя новые узелки.        Фёдор замыкался, не общаясь ни с кем. Это дошло до того, что он просто возводил вокруг себя стены. Что делают взрослые люди? Они скрываются за масками. Одна из них — безразличие — самая страшная маска. В четырнадцать он был холоден, спокоен, расчётлив. Его уже просто боялись остальные дети. Кто-то видел в нём авторитет, пытался прибиться в приятели, но раз за разом ударялся в невидимый барьер, в последствии теряя интерес. Пусть. В шестнадцать, кажется, это уже были не просто стены. Это был он сам. Фёдор нашёл в этом жестоком образе себя самого. Запутанная в пустоте паутина превратилась в мрачную, но в чём-то по-своему прекрасную, шелковую пряжу. Чёрные нити переплетены с белыми. Свет терялся во тьме с годами.        Фёдор искал занятие, чтобы хотя бы дожить до совершеннолетия, не изнывая от назойливой скуки. Пытался вязать, шить, но вскоре понял, что это бред, а не затея. Правда, понял он это, когда острие иголки в очередной раз до крови задело и так искусанные от нервов фаланги пальцев. Готовку он отбросил сразу, догадываясь, примерно каким по масштабу пожаром обернется эта затея для и так старого приюта. Фёдор любил и умел играть в шахматы, которые любезно "одолжил" у одного из сотрудников приюта. Но, вот незадача, играть оказалось не с кем. Все были либо слишком тупые, чтобы продержаться хотя бы двадцать минут против Достоевского, либо гордые, чтобы принять поражение от крысы. Крысой, к слову, Фёдора называли по глупейшей причине. Однажды его обнаружили спящим с двумя крысками на левой руке. Банальная случайность. Фёдор поклялся бы, что перед сном их не было. Удивительно, но Достоевскому даже понравилось. Настолько, что он утаскивал с ужина пару кусочков чего-нибудь съедобного для своих единственных товарищей.       Израненная душа требовала чего-то. Увлечения, хобби. Большинство книг библиотеки были прочитаны, другую часть подросток заклеймил неинтересной и банальной. Прощайте, милые любовные романы. Фёдор как-то нашёл пособие по программированию в кабинете директора, когда его вызвали за слишком наглое поведение по отношению к персоналу.       "Ну чья же вина, что они не исполняют простейших правил, не следя за детьми, которые занимаются всякими непотребствами прямо в туалете или за зданием приюта? Хоть сами себя на ковер вызывайте, господин-директор Александр Александрович, за халатность", – хотел было сказать Достоевский, но примерно догадывался, что он получит за такие честные слова. Оставалось лишь молчать, вперив взгляд в пол и "обдумывая" свое поведение. Как же повезло, что этому напыщенному идиоту срочно понадобилось ретироваться из кабинета по важным делам, оставляя провинившегося мальчика внутри в одиночестве. Книга по программированию вмиг была захвачена руками подростка и спрятана под черную рубашку. Он не крадёт, нет. Просто одалживает на какое-то время.       Фёдор до сих пор чтил священное писание и религию. Отца больше не было, но дело не в этом. Достоевскому просто хотелось воздавать молитвы о своем спасении дальше. Хотелось знать, что существует что-то выше других, что-то вечное и бесконечное. Эта нелепая потребность верить хоть во что-нибудь, когда вера в человечество пропадает. Это не давало сходить с ума. Даже, если Бог и существует, то ему, наверное, было бы всё равно на своих детей. Он дал им свободу. То, что просит каждый ребенок у своего родителя. В сердце всё ещё таились изломанная вера и нелепая надежда — вторая и третья благодетели — на счастье. Фёдору иногда казалось, что Он посылает ему знаки, мол, подросток не один в этом жестоком мире. Достоевский засыпал, не видя снов, но чувствуя, что ему уже не так одиноко. Вот бы ощущать это тепло почаще…        Он мало чувствовал. По крайней мере, хорошего. Что приятного находиться в московском приюте, где каждый тычет в тебя пальцем, называя дьявольским ребенком, крысой, просто демоном? Фёдор стерпел бы, он мог не замечать вокруг себя идиотов. Но никому не нравится игнорирование. Особенно, если кто-то изощряется, с каждым разом старается совершенствовать свой уровень жестокости, оскорблений и упрёков. Фёдор тяжело дышал, когда его вылавливали возле уборной и тушили горящие сигареты об кожу предплечья, живота; с силой дёргали за тёмные прямые волосы, доходящие чуть ли не до подбородка. Ужасно больно. Достоевский сдерживал жгучие слезы обиды и боли, закусывая до крови обветренные губы. Он должен оставаться непоколебимым. Безразличным. Подростки жестоки. Нельзя выделяться чем-то, иначе тебе же прилетит.       "Будь как все! Чего сложного?" – сложно. Сложно, сложно, сложно. Невозможно. Даже сдачи нормально не дашь. Хрупкость тела матери передалась сыну, ровно как и аметистовые глаза, которые тонули в унынии и усталости. Теперь ещё и боли. Оставались раны, которые приходилось самому обрабатывать. Почему его так не любят? Он же тоже ребенок.        Ему пришлось научиться мстить по-своему. Фёдор подкладывал яды, сделанные из украденных реагентов в кабинете химии, в еду, распускал сплетни, запирал сверстников в темных и сырых подвалах на ночь, привлекал полицию в их комнаты с помощью лишь отчасти лживого компромата, который лениво создавался на компьютере и сливался в сеть за какие-то несчастные полчаса. Если Фёдор не может нанести физический вред, то кто сказал, что он не способен на моральный и психологический? Он выбирал наказание, соответствующие с преступлением. Часто витали вопросы: хотели ли для него такой жизни? Если бы его мать знала, на что обрекает своё дитя, могла ли она избавиться от плода?       Достоевский часто сидел на подоконнике, листая на коленях пособие по программированию, отпивая невкусный утренний чай, затягиваясь сигаретой. Черные мягкие пряди спадали на лицо, приходилось их время от времени поправлять. Рядом лежало ветхое Евангелие, переполненное листочками со всякими пометками. Ещё одна затяжка, выдыхаемая в приоткрытое окно. Фёдору сначала не нравилось курить, но зимой это стало необходимостью, чтобы хоть как-нибудь согреться и угомонить внутренних бесов. Приют, как-никак, не получает должного финансирования от государства, чтобы разоряться на качественное отопление. Увлечение программированием переросло в талант. Это замечали и преподаватели, разрешая парню засиживаться в кабинете информатики подольше. Просто писать программы стало скучно, но школьное пособие предлагало лишь это. Хотелось большего, желательно опасного, что-то кроме слива данных надоедливых сверстников в интернет прямо в руки правоохранительных органов. О, пока другие крадут в реальности жалкую колбасу с прилавка магазина, Фёдор будет красть данные организаций и продавать их конкурентам, зарабатывая неплохие деньги. Кто владеет информацией — владеет миром. Жаль, что нужно знать меру, чтобы не попасться властям или того хуже. Проблем Достоевскому только не хватало. На учёте ему стоять не охота, иначе полетят к чертям и его аттестат, и будущие экзамены, до которых осталось буквально немного.       Фёдор заранее решил, что лучше закончит жизнь бездомной собакой и сгниёт на помойке, чем останется до конца жизни в Москве. От неё тошно. Тошно от неприятных воспоминаний. Достоевский хочет бежать отсюда подальше, начать новую жизнь. Он сбежит, обязательно. Может, не из России, но из Москвы точно. Фёдор хочет в город, где красиво. В то место, где его не знают недостойным и жалким сиротой.       Выпускные экзамены уже дышали в спину. Всеобщее волнение, объятое ещё и рациональным страхом за свое будущее. Фёдор не беспокоился. Он знает, что причин для паники нет. У Достоевского всё равно есть плюс-минус пять вариантов, если его необоснованно начнут валить. Да и вряд ли экзаменаторы смогут это сделать. Это не тщеславие, но Фёдор считал себя умным. Далеко не беспочвенно. Он правда от скуки усиленно учился и для своего семнадцатилетнего возраста обладал незаурядным умом и аналитическими способностями.       Воспитателя толкали какую-то нудную речь. Что-то о гордости за воспитанников, что-то о будущей удаче, о грядущем, бла-бла-бла… Фёдор чуть ли не засыпал. До первого экзамена, а это математика, буквально пару часов. Любопытно, насколько сотрудникам этой помойки на самом деле всё равно на их "дорогих" воспитанников? За последние годы Фёдор не на шутку ощутил, как весь состав готов был болт класть на их будущее. Хотя, не ему их винить. Достоевский где-то даже понимал персонал. Тяжкий труд — присматривать за такими, как он. Это не отменяет их грехов. Ничто не сотрёт этот ужас.       Черед их класса писать экзамен. Злосчастное ЕГЭ. Со вздохом Фёдор сел за свободное место возле окна, получая свой вариант. Он позволил себе улыбнуться, глядя на пепельно-белые лица многих сверстников в классной комнате. Взгляд переместился на предложенные задания. Легко. Фёдор сжал в зубах небольшую резинку, собирая из передних прядей импровизированный хвостик, чтобы волосы не лезли в глаза, и скрепил, аккуратно фиксируя сзади. Рука нащупала рядом черновик, без колебаний оставляя вычисления. Местами были пробелы, заполняемые уже готовыми решениями, так как Достоевский вычислял в уме. Логарифмы, призмы, неравенства… Без проблем. Чистовик был заполнен ответами и отложен в сторону. Рядом раздавались судорожные вдохи несчастных       Первый экзамен окончен. Он сдал.       Через две недели был русский, хотя кто-то шутил, что русские не сдаются, Фёдор сдал необходимую так информатику. Достоевский выбрал стезю программиста. Не скучно, да и полезно. Насчёт работы, на самом деле, можно было не заморачиваться, просто взламывая чужие диски с информацией и данными, но всегда полезно иметь за спиной диплом. Да и первое уже поднадоело. Не хотелось бы так однообразно тратить данную Богом жизнь. Позже он подал документы в университет, не удивившись, что через меньше, чем месяц, на почту пришло согласие. Осталось жилье, ведь в общежитии тесниться не хотелось. Фёдор не любит шум и большие компании. Работать он может только в блаженной тишине. С этим пришлось заморочиться.       Напоследок покормив свое новое поколение крыс на чердаке и сбежав с выпускного, Фёдор больше никогда не возвращался на порог приюта.

***

       На вокзале уже темнело. По официальным данным Фёдору Достоевскому было семнадцать, но что ему мешало слегка исправить дату, передвинув свое совершеннолетие на июнь? Небольшая хитрая ложь во благо, чтобы избавить себя от оков Москвы.        Фёдор сжимал в одной руке ручку скромного чемодана, а в другой держал желанный билет в один конец. Мягкий жёлтый свет фонаря падал на лицо, холодный ветер развевал полы пальто, тёмные волосы небрежно спадали на лицо из-под белой шапки-ушанки. Поезд с шумом появился из другого конца вокзала, постепенно сбавляя обороты.        Из динамиков раздался женский голос:       – Поезд Москва-Санкт-Петербург прибывает на четвертую платформу. Просьба пассажиров занять свои места.        Достоевский редко улыбался искренне. Сейчас же он позволил себе довольно поднять уголки губ, заходя в вагон. Фёдор Достоевский без тоски распрощался с убогой Москвой.

***

      Заплатив за проезд, студент второго курса уселся возле окна, блаженно прикрывая глаза и наблюдая быстро сменяющие друг друга картины просыпающегося города. Парень здесь живёт уже целый год, но никак не может перестать расхваливать эту культурную столицу. С каких сторон он не смотрел на Санкт-Петербург, везде находил свое особенное очарование. Для него в Питере было прекрасно всё: менталитет, культура особенно, архитектура, погода. Как хорошо, когда температура за окном почти не поднимается выше двадцати градусов. Отлично, когда небо залито бело-серым цветом, а асфальт не плавится под палящим солнцем. Фёдор Достоевский отдал осколки своего сердца этому городу — второй столице России, где были разбои, павшие женщины, наркоманы и пьяницы. Москва, но не совсем. Особенная аура — как угодно.        Он ни разу не пожалел о своем переезде сюда. Хотя, признаться, от учебы он уставал, засыпая в день только на какие-то жалкие четыре часа. И это был только первый курс. До чего его доведет второй? Или уже начнётся эволюция студента во всемогущее существо? Начинался новый курс, а это значит, что за полтора месяца Фёдор должен был отдохнуть. Назвать это отдыхом у русского не поворачивался язык. За окном промелькнуло два бело-мятных здания, огражденных тёмно-серым заборчиком.       – Остановите, пожалуйста.        Черная маршрутка покорно затормозила, поднимая пыль вокруг. Студент, одетый более-менее прилично, вышел из двери, чуть не зацепившись белой рубашкой за поручень. В сон клонило прямо на ходу. Всё-таки не стоило засиживаться до полуночи. Эти сожаления были бессмысленны, так как в следующий раз Достоевский поступит так же, ложась спать в двенадцать ночи, а может ещё позже. Фёдор на ходу зевал, прикрываясь рукой и цепляя ладонью чёрные волосы. Кое-кого отчитают за такое халатное отношение к своему здоровью… Резкий удар пришелся в бок, но ощущение, что Достоевский влетел в, мать его, колонну, которой по его типичному маршруту и быть не должно. Иначе почему он сейчас сидит на каменной кладке, потирая ушибленную макушку? –        Чёрт, – шикнул Фёдор, поднимая взгляд. Хорошо, теперь будет знать, каково это засыпать на ходу. Рядом послышалось явное недовольство ситуацией на чужом языке.       А, да, всё верно. Он реально влетел в чёртову колонну, которой нет в его типичном маршруте. Эта колонна сейчас протягивала ему странную перебинтованную руку, почти виновато щурясь. Фёдору не был знаком этот человек, но его руку он принял. Опираясь и поднявшись с сидячего положения, Достоевский отметил, что колонна перебинтованная примерно одного с ним роста, если не чуть выше.        – О, прошу простить, – шатен медленно отпустил руку русского студента. В словах был слышен слабый мягкий акцент, на который мало кто обратил бы внимание. – Не привык, что в меня влетают сонные программисты. Я угадал?       Достоевский слегка вскинул бровь, сменяя недовольство на приятное удивление. Нет, они не встречались до этого момента. Такой феномен он бы запомнил. Светлый плащ, лазурный галстук-боло, лукаво щурящиеся карие глаза и насыщенный каштановый цвет волос. Черты лица отличались от обычных славян и западников. Человек явно приехал издалека, хотя некоторые черты отличались от обычных азиатов, это, вероятно, был он. И бинты. Много бинтов. Повязки на теле почти не оставляли открытые участки кожи, кроме головы и кистей рук. Иностранец не был похож на посетителя травмпункты или районной больницы. В сумке можно видеть слабые очертания книг.        Достоевский слегка улыбнулся, ведь ответ на вопрос-утверждение шатена был не нужен.        – Литератор, полагаю?        Собеседник тихо рассмеялся в ответ, оценивая наблюдательность русского.        – Приехал по обмену из Японии. Первый курс я учился дистанционно, поэтому прошу любить и жаловать.       Второкурсник театрально отвесил поклон, улыбаясь Достоевскому шире.       "Второй клоун на курсе. Замечательно", – едва вздохнув, Фёдор продолжил путь в здание университета.       Шатен не отставал за ним.        – Даже не спросишь моего имени-и? – нарочито обиженно протянул он.        Достоевский уже сделал некоторые выводы касательно этого человека. Во-первых, судя по всему, он конченый. Это объяснялось тем, что он предпочел русское образование японскому. Во-вторых, у него, удивительно, есть мозг или, по крайней мере, его зачатки. Наблюдательность Фёдор всегда ценил. В-третьих, он неплохо, а вообще довольно хорошо, владел русским языком. Его акцент не был резок слуху и предложения не были простыми и однообразными.       На самом деле, эти выводы порождали только вопросы.       – Мы с тобой вряд ли будем близко общаться в будущем. Не вижу смысла, – лениво ответил Фёдор, не сбавляя темпа. На знакомства у него не было настроения. Что-то ему подсказывало, что человек рядом с ним не прост.       Загадка.        В здании университета было прохладно. Мраморные полы приятно блестели, сочетаясь с матовой окраской стен. Помещение уже было заполнено студентами, которые толпились, чтобы узнать новое расписание и номера аудиторий. Немного подумав и оглянувшись на недалеко стоящего шатена, программист тихо, но отчётливо сказал, повернув на литератора голову:       – Моё имя Фёдор Достоевский.        Достоевский точно знал, что его услышали, иначе Фёдор не зацепился бы взглядом за хищный прищур литератора. Достоевский скрылся в потоке студентов, мысленно моля Бога, чтобы это нелепое знакомство не вылилось во что-то другое. Но когда Отец прислушивался к мольбам собственных детей? Фёдор прикрыл аметистовые глаза, останавливаясь рядом с аудиторией.       Кажется, второй курс будет не менее интереснее первого. Возможно, это связано с перебинтованным литератором, а может и нет. Его существо отталкивало, но в то же время порождало интерес и любопытство.        Где-то в подкорке сознания Достоевский понимал, что этим единственным диалогом их знакомство не ограничится.