Reflection.

             Фёдор Достоевский пропустил тот момент, когда каким-то мистическим образом умудрился собрать вокруг себя компанию. И это с его-то нелюдимостью и всеми "странностями", какими его клеймили со времён приюта.       – Фёдор Михайлович! – раздался весёлый голос рядом. Достоевский уже научился не вздрагивать от его внезапности. – Как обычно чернее тучи! – голос натянуто недовольно цокнул языком. – А ведь день только начался!       Фёдор Михайлович, как его только что назвал человек рядом, лениво скользнул взглядом по облокотившейся на стену фигуре студента.       – Вас забыл спросить, Николай Васильевич, – сказано обыденно на "отъебись“. Фёдор знал, что Гоголя это не заденет. Да и если бы не знал, всё равно не побрезговал бы.       Николай с их прошлой встречи совсем не изменился. А чему там меняться хоть? Буквально дня три назад курили на ночной крыше достоевской однушки, перетирая друг с другом за жизнь. Сегодня Гоголь был одет в свободную черную рубашку, две пуговицы которой были расстегнуты, по-блядски демонстрируя поджарое тело и ключицы; на ногах красовались его любимые полосатые черно-белые штаны, из их переднего кармана торчал красный платочек. На самом деле там много платочков. Клоун, фокусы, все дела. Фёдор благодарил Всевышнего за то, что Гоголь не пришел в не менее любимом цилиндре на своей блондинистой голове. Волосы парня как обычно были заплетены в крайне небрежную косу, закинутую на плечо. Левый глаз в повязке закрывала челка.       Они оба были абсолютно разными, но в чём-то всё-таки похожими.       Как только русский и украинец зашли в аудиторию, Фёдор еле подавил желание показушно закатить глаза и со всей накопившейся почти за двадцать лет усталостью вздохнуть, наблюдая следующую картину: его закадычный, сарказм, приятель сидел на его месте, переговариваясь со своими подружками. Закадычный, раздражающий приятель, имя коему Иван Тургенев.       – А, крыса канализационная, доброе утро! Прекрасное начало нового курса, да? – натянуто улыбнулся и помахал рукой Иван, зло стреляя серыми глазами.       Достоевский и Тургенев не поладили с первого курса. По словам первого, Иван Сергеевич выёбистая мракобесина, наводящая суету одним своим присутствием. По словам второго, Фёдор Михайлович замкнутая крыса, шляющаяся по всем свалкам Питера и напрягающая "порядочных" людей своим зловещим и божественным — в самом отвратном смысле — ебалом. Между ними всегда летали электрические разряды. Пройдешь — убьёт на месте.       – И тебе отвратного дня, циклоп, – насмешливо бросил Достоевский, он с искренним интересом наблюдал, как кривится от навязанного прозвища Тургенев и мысленно посылает своего сокурсника пешком прогуляться очень далеко.       Циклопом его Фёдор называл не только потому, что Иван мудак, но просто за рост шпалы, которая была выше даже него и Николая, и за тонкий, чуть ли не девичий голос, никак не сочетался с таким телосложением. Достоевский не знал точной причины, почему его собственная старая кличка, крыса, вернулась. Да и не особо интересовался, привыкнув к ней ещё с двенадцати.       Тургенев не обладал особо яркими чертами лица, но заурядными их тоже не назовешь. Русые кудри, серые глаза, тонкие губы. Ничего так бы не подкупало тех девушек рядом с ним, если бы не его живость. Это, наверное, та причина, почему двое программистов не спелись. Достоевский даже почти завидовал этой честной детской наивности. Сначала даже не верил в её правдивость, будучи уверенным, что это фикция. Иван Тургенев был жив и искренен. Он не скрывал свои эмоции, не прятался за стенами. Если он ненавидел, то ненавидел честно; если любил, то любил страстно. Достоевский почти наслаждался, когда выводил сокурсника из себя. Редкая возможность среди лицемерия найти что-то настоящее не давала заскучать Фёдору. Это не будет длиться вечно, но почему бы не выжать из этого человека всё, что можно?       – Помолись за мое здравие, – шикнул Иван Сергеевич.       – За упокой, – бросил Достоевский, усаживаясь с Николаем за другое место.       Тургенев демонстративно отвернулся, давая понять, что перепалка окончена. Но, не удержавшись, Достоевский тихо хмыкнул, повернулся к своему неприятелю, оскалился и, почти пропев, протянул:       – Тургеневская собака...       Николай уже занимался своими делами, доставая что-то из рюкзака, но даже он буквально услышал, как "собаку" переклинило, словно щёлкнул переключатель в голове Тургенева. Лицо Ивана исказила гримаса гнева, а щеки предательски налились кровью. Ему не хотелось сочувствовать, но как же жалко он выглядел.       – За упокой своей матушки помолись, Достоевский! – рявкнул Иван, вставая и направляясь в другой конец аудитории, чтобы ударить обнаглевшую крысу.       Другим студентам, честно, было абсолютно плевать на их перепалку. Никто даже не вникал, зная примерный сценарий. Споры этих двоих являлись даже традицией, ритуалом, без которых день не мог полноценно считаться днём.       – Предупреждаю, Иван, завали свой поганый рот и не вынуждай меня показывать, что будет, если ты этого не сделаешь, – на удивление, это сказал Гоголь. Он произнес это своим будничным шутливым тоном, приправленным сотней смешинок, но во взгляде блондина читалось плохо скрываемое презрение вперемешку с холодом. Пока на губах играла гаденькая улыбка, свободный от повязки глаз опасно сощурилися, давая понять, что сказанные слова ни черта не шутка.       Тургенев на полпути к усмехающемуся Достоевскому замер, анализируя угрозу. Чуть потоптавшись и отвернувшись от украинца, Иван вернулся на свое-чужое место, недовольно щебеча что-то своим подружкам про крысу и его ручного клоуна.       Николай облокотился на стул, перебирая рукой по струнам небольшой балалайки, взятой непонятно где.              – И что это было? – не особо интересуясь хмыкнул Фёдор.       – Отстаивание религиозных интересов, а как же!              Сейчас Гоголь выглядел, как обычно: озорство в каждом движении, лёгкая полунасмешливая улыбка. И не скажешь, что это он одними словами заткнул Тургенева и удержал его от рукоприкладства к другому русскому. Гоголь знал, что Достоевский сможет как-нибудь ответить на удар и постоять за себя, но, что поделать, товарищей же в беде не бросают? А дружбу с Фёдором он всё-таки ценил. Николай хотел выражать это хотя бы в мелочах, хоть в типичном тупом споре с Тургеневым. Достоевский не возражал.       Перебирание струн балалайки выливалось в незамысловатую мелодию, под которую Гоголь мурлыкал какую-то песенку. Достоевский понял, что это был украинский. У Николая был приятный голос, хорошая игра. Медиаторы блондин не признавал. Другим говорил, мол, "они не дают чувствовать музыку". Фёдор знал, что дело не только в этом. Гоголь расслаблялся, когда чувствовал колкую боль на подушечках пальцев, сжимающих струны. Николай, конечно, чувствовал музыку, но больше хотел ощущать себя живым. В этом русский и украинец были похожи.       – Убрать гитару, раздать ординарные листочки, – Достоевский не сразу переключил внимание на вошедшего преподавателя. Фёдор краем глаза видел, как Николай мужественно держался, чтобы не броситься на человека за то, что назвал его балалайку гитарой. У него была своя гитара, но в каком это месте балалайка её напоминает? – Систематизировать знания — надо, готовиться к будущей сессии — надо. Давайте-давайте, живей.       По аудитории прокатился недовольный вздох. Это нормально вообще? Первая, дери его, пара по матану, а они уже напоролись на тест. Ну, круто, что сказать. Держатся на уровне. Тест хуйня. Достоевский понял это сразу, уже через десять минут сливая по тайному шифру ответы Гоголю. Шифр таковым тайным не был, всего лишь классическая азбука Морзе. Николай Васильевич был далёк от понятия глупого человека. Он был даже умён, как подметил при их первой встрече Фёдор. Может, конечно, местами ленив, но лучше пусть будет так, чем он снова…       – Сдаём, – преподаватель ударил ладонью по столу. – Тест был рассчитан на пятнадцать минут, – для "пущего" эффекта мужчина снова ударил по поверхности.       "По голове себе", – ворчал Фёдор, протягивая свою и гоголевскую работы.       – Итак, у нас по плану, – мужчина в возрасте с важным видом поправил очки, листая какую-то потрепанную временем книгу, – интеграл Лебега. Но сначала вспомним, что такое полукольца. Желающие?       По всей аудитории прокатился очередной несчастный за эту пару вздох. ***       Иногда Сигме казалось, что он выбрал специальность языкознания и литературоведения чисто из безысходности. После пары истории русской письменности Сигме больше так не казалось. Он был абсолютно уверен, что поступил за неимением иного выбора. С такими мыслями он окончил первый курс и уже учился на втором.       Сигма хотел стать художником. Отдавать себя пейзажам, которые выставлялись бы в городских музеях; хотел рисовать случайных пассажиров в метро, таким образом не без помощи Судьбы найдя себе родственную душу и живя с ней бок о бок до конца своих дней. Старые несбыточные мечты… Студент умел рисовать. Он вкладывал в свои работы душу, частичку себя, чтобы хотя бы рисунки смогли навечно сохраниться в памяти. Но Сигма не мог жить этим непостоянным заработком. А вдруг кризис? Просто не повезёт? Вдруг его работы понравятся немногим? С заказами у него застой. Люди привыкли слетаться на дёшево, а литератор свои работы любил и ценил. Рисовать за несчастную сотку он считал извращением.       Сейчас Сигме хотелось избавиться от навалившейся за всего одну пару домашки и поспать. Ещё поесть, если времени и сил хватит.       У их группы будет окно. Возможно, что и у айтишников тоже. Сигма точно помнил, что у них сегодня совместная пара по философии. На данный момент был перерыв, как ни крути, можно спуститься и проверить. Сигма почти дошел до лестницы, как его достиг грубый оклик:       – Эй, дорогуша! – шаги приближались. Этот человек был не один. Сигма до последнего не хотел оборачиваться.       – Когда к тебе обращаются, – другой голос, – нужно отвечать.       Сигма почувствовал чужую руку на своем плече. Появилось иррациональное желание бежать и искать помощи. Он выстоит, сможет. Не впервой же?..       Его резко дёрнули, разворачивая к себе. Глаза сузились. Двое людей смотрели на него, недоумевая.       – Что за… – заговорил первый человек. – Мужик? Так ты педик, что ли? – преодолев неприятное удивление, незнакомые студенты насмешливо хихикнули.       Сигме стало максимально неуютно, но он не подал виду, равнодушно смотря на других студентов. Как же его, на самом деле, заебало это определение. И только из-за волос? Да что за несуразица, детские замашки. Чужая рука всё ещё лежала на его плече, только теперь его с силой сжимая.       – Убери руку с моего плеча, – безэмоционально сказал литератор, холодно смиряя взглядом наглеца. Может, ему показалось, но тот поёжился.       – А если нет? Будешь умолять меня, а?       Сигма слегка вздрогнул, теряя уверенность. Он попытался сделать шаг назад, но дальше была лишь стена. Эти двое не собирались никуда уходить. Теперь Сигме стало правда страшно за свою жизнь. Он попробовал сместить плечо и выбраться, но не получилось. Нелюди, как их прозвал про себя Сигма, лишь раззадорились. Попытался убрать чужую руку своей, по нелепейшей ошибке накрывая ладонью кисть державшего плечо студента. Он осёкся, словно ошпарился, но нелюдь перехватил руку Сигмы своей другой. Сердце грозилось от страха вылететь из грудной клетки. В ушах звенело.       – Так сразу? – нарочито удивлённо произнес один из них. – Так ты, оказывается, как шлюха. Гейская шлюха, – поправился он. – Я найду управу на таких, как ты, отбросов общества.       – Попробуй ударить его по смазливой морде, – глумливо предложил другой. – На следующий день ещё и у мамки косметичку возьмёт!        Смех. Так некстати.       Сколько это уже продолжается? Взгляд панически бегал по коридору, ища спасение. Внутри всё дрожало. Да, это был не первый раз. Но каждый новый невыносим. Хотелось всё неоднократно прекратить. Любыми способами. Сигма правда не сдавался и не унывал. Казалось, что только своим миролюбием он привлекает таких нелюдей. Что говорить про внешность? Ком подступал к горлу. Это были страх и горечь — спутники по второй жизни Сигмы. Он прикрыл глаза, будто надеялся, что сможет сбежать таким глупым методом. Сигма мог попытаться дать отпор, но сейчас рациональная часть кричала о количественном и силовом преимущества.       Он не понимал: в чём проблема? Почему таким нелюдям постоянно это нужно?.. А что им вообще нужно? Признание, авторитет в глазах других, потешить самолюбие? Что?       Раздался удар и хруст. Резкий вскрик. Рука студента, предположительно четверокурсника, как подметил литератор, разжалась, безжизненно повиснув лапшой.       – Снова руки отмывать от всякого дерьма, – наигранно недовольно сказал кто-то. Этот человек развернулся к Сигме, быстро оглядывая его и полупечально спрашивая: – Серьёзно, как ты умудряешься каждый раз встречать таких долбоёбов?       Послышался сдавленный скулёж одного из нелюдей и проклятия в сторону спасителей Сигмы. Двойка идиотов ретировалась.       Сигма только улыбнулся, позволяя своему другу оправить рубашку. Улыбка вышла кривая, но, чёрт, как же он был благодарен Судьбе за так вовремя пришедших двух программистов.       – Спасибо, Николай, – произнес Сигма, искренне радостно глядя Гоголю в глаза. Может, ему показалось, но блондин смущённо отвёл взгляд, неловко одёргивая руку. – Фёдор, тебе тоже спасибо.       Достоевский обошёлся лишь кивком и слабой улыбкой в качестве приветствия.       Сейчас эта троица шагала во двор университета, переговариваясь между собой. Точнее, переговаривались только Сигма и Николай. Фёдор сейчас был не в особом настроении для светских бесед. Хоть где-то стабильность.       – Честное православное, – Достоевский на такое выражение Николая лишь закатил глаза, но вслух ничего не сказал, – увижу их ещё раз — уебу, – не унимался Гоголь. – Вывихну, а лучше сломаю, не только руку, а, если понадобится, и ногу, и вторую руку. Запомнил? – он энергично кивнул Сигме, казалось, отвечая самому себе.       Сигма неловко поднимал руки в попытках успокоить друга. Ему было приятно беспокойство Гоголя, но николаевы речи чисто иногда так пугали.       – Вряд ли они ещё раз приблизятся. Всё хорошо, правда.       – Да, вряд ли ты их увидишь, потому что мы натравим на них Фёдора! Он быстро всё порешает, да?       Фёдор беззлобно вздохнул, приподнимая уголки губ. Само собой, Достоевский недоумевал, как таких уебанов вообще Земля носит, потому и собирался освободить от них хотя бы университет. Старый и проверенный метод всегда помогал. Может, их место займут адекватные люди.       Николай хотел было что-то добавить, но замолк, решаясь не затрагивать прошлое. Ему было достаточно того, что Фёдор сделает всё необходимое.       Их компания, конечно, верх несуразности. Разные между собой, но они всё равно четверо дружили и неплохо ладили. Сигма часто думал над тем, что их объединяет. Печально улыбаясь, он понимал, что это — боль. У каждого своя. Никто из них достоверно не знал в лицо внутренних бесов друг друга, лишь догадывался. Они погрызены этой жизнью, но всё равно чудом держатся. Сигма как-то во время их совместной философской пьянки сказал, что их жизнь доказывает существование Бога, иначе хуй объяснишь, как они до сих пор держатся на плаву. Общение с Достоевским давало свои плоды. Сигма мягко улыбнулся. Было бы смешно, если бы не так грустно. Хотя, они всё равно тогда посмеялись, воспринимая это как охуенный тост. За юмор, основанный на их боли! Шутят про свою собственную, стараясь не задеть незаживающие раны другого. Эти раны будут гнить вечность.       Для осени было тепло. Листья скоро начнут желтеть и опадать, ненадолго окрашивая обычно прекрасные серые улицы Петербурга в оранжевые и красные тона. Эта красота не будет долгосрочной, так как скоро начнется сезон дождей и эти листья утопятся в дождевой воде и грязи. Постепенно будет всё холоднее и холоднее.       Свободная пара, как и предполагалось, удачно совпала с двумя группами литераторов и айтишников. Можно было без спешки прогуляться до магазина за перекусом или сигаретами.       Сигма только хотел предложить это, как Фёдор исчез, не сказав, как обычно, ни слова.       "В его духе", – вздохнул Сигма, переводя взгляд на Николая. Литератор не курит, но хотелось прогуляться в хорошей и весёлой компании. ***       Прошло где-то минут десять. А может меньше, а может быть, что вообще все двадцать. Следить за временем — гиблое дело. Почему бы просто не попытаться насладиться текущим моментом?       Длинные пальцы перекатывали в руке шахматную фигуру. Белый король. Главная, но в то же время самая уязвимая фигура в игре. От одного верного или нет хода измениться может всё. Чуть ли не минное поле. Фигура короля была поставлена на законное место игральной доски.       На другой край скамейки кто-то сел. Лёгкий ветерок потрепал волосы.       – На самом деле, – задумчиво начал Дазай, даже не глядя на появившегося человека, – я давно не играл ни с кем на равных. Не вспомню, когда это было в прошлый раз.       Никогда.       – Фёдор Достоевский, – сказал с мягким акцентом Осаму, чуть запинаясь на сложной фамилии русского, – сыграете со мной разок?       Аккуратная перебинтованная кисть сдвинула пешку на два хода вперёд. Дазай не дожидался ответа. Раз русский пришел сюда по доброй воле, то с чего бы ему отказываться от партии?       Достоевский усмехнулся, длинными пальцами передвигая черную пешку. Ему самому в удовольствие играть с достойным противником. Он до сих пор не знал имени своего оппонента, да и оно не волновало. Лишь бы он не смел разочаровать.       Сначала игра была лишь предлогом узнать Достоевского лучше. Сейчас Дазай понял, что это работает в обе стороны. Фёдор оказался далеко не промах. Осаму редко полностью сосредотачивался на игре. Он никогда не сомневался в своей победе. Сейчас же ситуация складывалась не в его пользу. Блядство.       Японец между ходами, на обдумывание которых уходило время, рассматривал программиста. Он чем-то бесил. Раздражал. Выводил из привычной зоны комфорта. Дазаю хотелось подойти ближе, вырвать пугающе спокойные аметистовые глаза, засунуть их в банку с формалином и поставить дома возле кровати, чтобы удобнее было их рассматривать. Осаму понимал, что Фёдор не был простым демоном, как про себя называл его Дазай. В его присутствии на изломанной душе становилось ещё тяжелее, чем обычно, но в то же время необоснованно легче. Иррациональность. Чувство, будто они друг друга понимают. Возможно, так казалось не только литератору.       – Знаешь, что меня удивило? – негромко спросил Фёдор, обдумывая следующий ход. У него был шанс поддаться и закончить игру быстрее. Уходить не хотелось. Он получал удовольствие от игры.       – То, что я даже не представился? – на фарс Дазая Достоевский лишь отмахнулся, показывая, что "не в этом дело и вообще будь серьезным". Шатен прекрасно понимал, о чём дальше пойдёт речь. Вся интрига в том, как именно на ту ситуацию смотрит русский.       От нескольких слов, нет, даже от одного взгляда могла рассыпаться иллюзия о схожести.       Фёдор задумчиво положил подбородок на сложенные на скамейке руки, полубоком наблюдая за Осаму. Японец сощурился. Достоевский говорил медленно, но четко, не нудно. Гипнотический, приятный голос завораживал.       – Человек не так боится смерти, как безучастия и равнодушия, – Дазай кивнул, намекая русскому продолжать говорить дальше. – Ты стоял на лестничной площадке, глядя на то, как угрожали другому человеку. Одно твое действие, – Фёдор, пока Осаму делал вид, что размышляет над следующим ходом, огладил искусанными подушечками пальцев шахматную фигуру — черного короля, – могло перевернуть всю игру. Ты мог сделать что угодно: помочь пострадавшему, поддержать угрожавших, мысленно встать на чью-то сторону, сделать вид, будто ничего не происходит или же просто уйти. Так поступил бы любой. Ты же просто наблюдал за этим, как за спектаклем.       Дазай пожертвовал на съедение Фёдору белую пешку.       – Любопытство — не порок, – лукаво улыбнулся Осаму, ища хоть какие-то осуждающие эмоции на лице Фёдора. Негатива не было. Лишь неподдельный интерес и довольство. Дазай удовлетворённо хмыкнул. – Ты бы на моем месте поступил точно так же, не так ли?        Осаму не был глупцом. Он совершенно точно знал, что человек демон напротив него был непрост.       Достоевский тихо засмеялся, выражая так согласие с заявлением литератора. Дазай посмеивался в ответ. Приятно встретить кого-то с такими же бесами, как и у тебя. Игра была молча приостановлена. Оба запомнили положение фигур. Окно заканчивалось, а доиграть они смогут и в другое время.       – Фёдор Михайлович! – Николай как обычно появился из-за спины, пытаясь напугать привыкшего к гоголевским выходкам Достоевского. – Рад, что вещатель Божий по дороге не потерял сознание и не покинул грешный мир.       Достоевский усмехнулся, мысленно отчитывая Гоголя за такое ребячество. Николай окинул взглядом сидящего рядом с Фёдором литератора. Лицо клоуна на мгновение посуровело, но в тот же миг озарилось привычной ребяческой улыбкой. Гоголь залепетал:       – Я Николай! – он взял руку ошеломленного по виду Осаму и с силой пожал её. – Можно просто Гоголь, Коля, Васильевич, – Гоголь Николай Васильевич всё ещё сжимал перебинтованную кисть японца, широко улыбаясь.       Из-за спины появилась фигура Сигмы, тепло улыбающемуся сложившейся ситуации. Солнце путалось в двухцветных волосах литератора. Кашлянув в кулак, он поздоровался с одногруппником.       – Не ожидал увидеть тебя в компании Фёдора, Дазай, – Сигма заметил шахматную доску на скамье.       – Не ожидал, что найду себе сильного противника, – Осаму кивнул на Фёдора, задерживая взгляд на сиреневых глазах. Чёртов омут. Ему казалось, что Достоевский мысленно смеётся над ним. – Ладушки! Я явно лишний в компании славян. Фёдор Достоевский, я буду ждать продолжения матча.       – Непременно, – ответил Достоевский, прикрывая глаза. Игра его утомила, но приятные ощущения того стоили.       Осаму ушёл, забрав с собой доску. Гоголь занял его место, подбирая одну ногу под себя. Он какое-то время смотрел вслед Дазаю, прежде чем полусерьезно и полушутя сказать:       – А вы похожи, – здесь было больше серьезного. – Дружить с ним будешь? – а тут шутка. Гоголь понимал, что эти двое будут терроризировать друг друга до конца курса.       – Похожи в чём? – подал голос Достоевский. Он видел много общего между ними, но ещё больше различий. Что заметили другие — загадка.       Сигма спиной прислонился к скамье, где сидел Гоголь.       – Взгляд, – только всего и сказал несостоявшийся художник.       Они трое знали, что это за взгляд. Озвучивать смысла не было. Уставший, пустой, повидавший всякое. Взгляд вечной скукоты, превосходства над другими.