Reflection.

      Ясный, солнечный, что редкость для этого города, день.       В аудитории стоял шум. Ни секунды блаженной тишины. А если крики всё-таки затихали, то только ради того, чтобы в следующий же момент возобновиться с новой силой и мощностью.       – Ебальники стянули! – ударил по столу точно Тургенев.       – Ты первый. Громче всех, бестолочь, орешь, – более тихо отвечал Достоевский.       – Сука, да он нарывается! Вы видели?! – Тургенев в ярости уже приподнялся, но его подруги не отлипали от него, усаживая на место и успокаивая "бедняжку".       Николай Васильевич открыто ржал. Гоголь вальяжно раскинулся на стуле, закинув ноги на поверхность стола, руки лениво перебирали струны балалайки. Он чувствовал себя в этом бардаке как рыба в воде. Николай, глядя на всех этих тургеневских барышень, воскликнул:       – Воу, – вскинул украинец руки к верху, – что за каблук два метра?       – Себя давно видео? – прошипел кто-то из защитников циклопа.       По взгляду Сигмы можно было абсолютно точно определить, что ситуация полный пиз-... кошмар. Просто ужас, ага. Среди этого хаоса молчал лишь Сигма и староста группы литераторов Иван Александрович Гончаров. Состояние последнего, к слову, стало хуже с их последней встречи. Он сидел поникший и безмолвный в этом шуме, белые волосы закрывали лицо. Сигма мысленно посочувствовал этому бедолаге. Преподавательница сидела и молча пила кофе, будто оно всё так и надо. А, она в наушниках, и проверки в университете никакой сегодня нет. Замечательно устроилась, конечно. Скорее всего, она просто заполняет какие-то отчёты и просто великодушно одобрила второе окно за второй день, договариваясь скинуть материал каждому на почту.       Кто-то сидел в телефоне, кто-то общался с сокурсниками, а ещё были гениальные идиоты, решившие, что именно сейчас им нужно перетереть за мораль. Пара по философии, как ни крути.       – Мораль — всего лишь общепринятое стадное мнение! – голосил Николай. – Морали не существует. Не существует и совести. Мы лишь думаем о том, что бы почувствовали наши предки и образцы. Мы заимствуем мысли и навеки останемся заперты в этом узком кругу. Мораль нужно искоренить. Добра и зла нет. Нельзя разглядывать всё через призму правильности. Мы должны ввести необходимость совершенного действия и его полезность обществу.       – Хорошо, ладно, – чуть ли не сдался Иван Сергеевич Тургенев и хлопнул себя по лбу в полной безысходности, но тут же добавил: – А теперь объясни ещё раз: что послужило блядской причиной тому, что ты выкинул мою ручку в окно?       Достоевский сдался и тихо смеялся, злорадствуя над циклопом. Это был всего лишь спор с Николаем. Взял на "слабо́" довести тургеневскую псину. Сигма прятал улыбку за ладонью, чтобы не попасть под горячую руку. Николай сейчас нёс абсолютную несуразицу, чтобы смутить Тургенева. Но, боже, с каким же уверенным видом он её нёс.       – Ты снова за своё, – вздохнул Гоголь, специально доводя Ивана до точки кипения. – Боженька, с кем я веду разговор?       Николай недвусмысленно кинул взгляд на Достоевского, который расслабленно сидел рядом, прикрыв глаза, словно готовясь ко сну.       – С отбросом природы, – наигранно сочувственно кивнул Фёдор в роли Бога.       – Правильно, Боженька, – энергично кивнул украинец, – с отбросом природы. Так что завали пасть, Иван.       С тихим вздохом, означающим "да как же вы мне дороги", Иван Сергеевич облокотился на скрипучий стул и спрятал лицо в руках. Он уже их просто не вывозит. Рядом смеялись программисты.       Вокруг стало значительно спокойнее. На некогда ярко-голубом петербургском небе появились первые тёмные облака, указывающие на скорую грозу. В аудитории наступило долгожданное затишье. Литераторы и программисты занимались своими делами; друзья Тургенева собрались в отдельный круг, переговариваясь и веселясь между собой. В такие моменты Иван чувствовал себя лишним. Он ощущал себя так ровно до того момента, как на него снова обратят внимание. Как же это, честно сказать, паршиво.       Тургенев придвинул стул к старосте литераторов. Безжизненные глаза Гончарова пугали. Вокруг него всегда была такая гнетущая атмосфера, будто бы он работает в похоронном бюро, а Иван Тургенев посетитель. Они с разных факультетов, но кого бы это остановило, когда речь идёт о чужом ментальном благополучии?       – Ты… – Тургенев правда не знал, как к нему подступиться. Не хотелось доставлять неудобств, но оставлять старосту таким не хотелось ещё больше. – Слушай, если тебе что-то понадобится, ты всегда можешь поговорить со мной или там, не знаю, я тебе помогу?       Тургенев подпёр голову рукой, разглядывая вдзрогнувшего старосту. Бледный, худой, такой выделяющийся на фоне нормальных людей. Он видел в этой фигуре самого себя когда-то давно.       Даже, если Гончаров не согласится и проигнорирует, то пусть хотя бы знает, что о нём волнуются. Он не один. Тургенев дал себе слово, что будет заботиться о тех, кому это нужно и кто попросит. Иван Гончаров был морально чем-то убит. Ему нужна была его помощь. Хоть чья-то.       – Нет, – только и ответил Гончаров, даже не посмотрев на собеседника.       Его диагноз был прост и ясен: несчастен. Будто ему дали всё, кроме простейшего человеческого счастья. На свете, на самом деле, много таких людей, но они своё счастье и смысл находят, если захотят, конечно. Тургенев видел в своей жизни три типа личности:       Первый, самый хороший – люди, находящие своё счастье со временем. Такие личности стараются и пробираются через тернии, обязательно достигая своего. Их глаза снова наполняются жизнью. Примером являлся он сам.       Второй, самый мерзкий – отрезавшие себе путь к счастью. Самостоятельно или по воле Судьбы – неважно. Такие люди дикие завистники, отбирающие у других смысл искать в жизни что-то хорошее. Лицемерные эгоисты, но, чёрт, какие же они внутри поломанные и одинокие. Достоевский, Гоголь, Цветаева были из них.       Третий, самый печальный – потерявшие свое счастье. Таким был Гончаров. Выглядел так, будто бы у него отняли что-то. Такие люди нуждаются в починке. Похожим был и Сигма. Хотя, Тургенев недоумевал, почему его настоящее имя не используют другие. Иван Тургенев не знал Сигму, но тот казался ему потерянным, ровно как и Агата (о ней он знает ещё меньше). Они кажутся совершенно чужими для этого мира... Или так кажется только ему?       Они просто сидели рядом. На секунду Тургенев решил и даже забеспокоился, что Иван Гончаров задремал, но тот просто сидел, глядя куда-то сквозь стены аудитории.       Рядом с ним лежал листочек, где староста отмечал отсутствующих. Тургенев был из любопытных, хотя и знал, что имена и фамилии ничего не дадут.       "Осаму Дазай", – прочитал про себя Иван. Азиат? На первом курсе не было, значит, перевелся. А сейчас ещё и прогуливает второй день. Что за безответственность?       Тургенев прошёлся взглядом по аудитории: Гоголь переговаривался с Сигмой, Достоевский что-то печатал в телефоне, перебрасываясь с первыми двумя тихими фразами, подружки Ивана хихикали между собой.       – Нет, мы отпразднуем, – требовал Гоголь. – Завалимся в твою, Фёдор Михайлович, квартиру, сходим купить там чего покрепче, пойдем на балкон…       – Николай, сначала купим, потом соберёмся, – поправил Сигма.       Достоевский откинулся на скрипучем стуле, сонно потягиваясь. Он отложил телефон.       – Сначала придет, поставит рюмки, толкнет речь, а потом вспомнит, что, – Фёдор прервался на зевок, закрывая ладонью рот, – как обычно забыл купить спиртное. Всё правильно, никаких поправок.       – В этот раз всё будет по-человечески, клянусь! – заверял Николай.       – О, – только и ответил Достоевский, поджав тонкие губы и кивая. Его кивки говорили сами за себя: "Да что ты говоришь, все мы прекрасно знаем, что будет в итоге".       Сигма заливисто смеялся, прикрыв глаза. Николай сидел, не сводил взгляда. Ему нравилось смотреть, как кто-то искренне смеётся. А ещё ему нравилось, когда это Сигма. Рассмешить его казалось Гоголю ежедневной задачей. Его раздражало, когда бедный художник был печален. Его бесило, что причиной этой грусти мог быть и он. Николаю хотелось верить, что за прошлое Сигма не держит на него обиды. Гоголь улыбнулся, Фёдор тоже был доволен. Неплохой новый день.       Небо затянули тучи, по окнам побежали дождевые капли. Похоже, сегодня возвращаться домой придётся под дождем. Им предстояла последняя пара. Литераторы и программисты будут раздельно.       Пара по философии, если её можно таковой назвать, окончена. В следующий раз им много чего учить, но окно после бессонной ночи того стоило.       Троица вышла из здания университета. Они на первом курсе часто так выходили под дождь, собирались под навесом: Сигма рассказывал чуть ли не наизусть какую-то длинную поэму, заданную на какой-то зачёт, Николай с удовольствием слушал литератора, Марина, если приходила, потягивала чай из термоса, рядом с ней мелькала Агата, Фёдор кутался в пальто и улыбался краешками губ. Такие моменты были по-своему бесценны.       Николай уже хотел предложить отправиться в кафетерий и опоздать на последнюю пару, как увидел то самое выражение лица Фёдора. Обычно оно значило, что ему нужно в чём-то убедиться и подтвердить собственные догадки. Всё бы ничего, но Гоголь знал, что подобные его мысли всегда были мрачны и безрадостны. Зачастую сам Фёдор не хотел, чтобы был прав. А может, Николай ошибся, и на самом деле всё хорошо, но, блять, когда в последний раз всё было реально хорошо? Сигма, видно, подумал о том же.       – Я задержусь, – коротко сообщил Достоевский, быстрым шагом удаляясь в противоположное от их обычного места направление.</center>       – Только не ебланься, пожалуйста, – помахал вслед рукой Гоголь. – Ты нам ещё живым нужен, – тихо добавил он, но Фёдор уже не мог этого услышать.

***

      Он старался передвигаться под навесом, но дождь всё равно попал и на волосы, и на рубашку. Кожу пробирал неприятный холод, вызывая мурашки.       – Если не явился на пару, домой хоть бы пошёл, – беззлобно вздохнул Достоевский.       Он был вне слышимости Дазая, но глядя на следующую картину, Фёдор удивлённо вскинул брови. Осаму в десяти от него шагах стоял на мосту, прямо за заборчиком, словно готовясь к прыжку в холодную, русскую воду. Сопоставив бинты на руках, шее, Достоевский подтвердил свою догадку, что это точно не первая попытка литератора оборвать свою жизнь.       Смотреть дальше? Скучно.       Попробовать отговорить? Ему не хочется, да и Дазай вряд ли послушает. С чего бы ему лгать самоубийце о каком-то смысле жизни, если у него самого того особо не было? Он здесь не помощь, так что прочерк.       Тогда…       Зрачки Фёдора вмиг расширились. Он уже не помнил эти мгновения, когда побежал к мосту в попытках схватить за руку сокурсника. Сердце чуть не остановилось, когда Достоевский понял, что успел. Почти. Литератор повис с моста. От падения его спасала лишь обхватившая перебинтованное запястье рука Достоевского, который уже тоже был за оградой, грозясь сорваться вместе с тем кретином.       Дазай, державший во время несостоявшегося полёта глаза закрытыми, в ужасе раскрыл их, почувствовав чью-то хватку. Он не ожидал этого беса. Осаму рвано выдохнул, не хватаясь в ответ, но даже и не сопротивляясь. В глазах читалась немая просьба отпустить. Фёдор игнорировал её. То, чего не учёл русский, было превосходство Дазая по весу и мышечной массе в целом.       – Да блять.       Дождь не способствовал помощи, а Достоевский уже несколько раз пожалел о внезапно сработавшем редком добром позыве. Пальцы другой руки скользили по намокшему железному забору, пытаясь забраться обратно.       Сиреневые глаза сузились. Фёдор не дышал. Он сорвался с моста. Он осёкся. Рука, державшая литератора, соскользнула. Опоры больше не было. Взгляд был вперен в тоскливое дождливое небо. Не было никакого романтичного "вся жизнь пролетела перед глазами" – лишь небо, тучи. Казалось, что это длится уже час.       Резко стало холодно и ещё мокрее. Достоевский попытался вдохнуть, но в воздухоносные пути вместо кислорода зашла лишь вода. Он был растерян, но не напуган за свою жизнь. Просто неожиданно. Фёдор проклинал Осаму, проклинал себя.       Фёдор ни черта не видел в воде, уши заложило. Он пытался всплыть, словно котёнок, выброшенный на утопление, но ничего не выходило. Рука зацепилась за жёсткую ткань. Не его. Значит, это горе-сокурсник. Достоевский старался вернуть спокойствие, пока сосуды были расширены под влиянием адреналина. Он тянул тушу литератора за полы некогда светлого плаща. Достоевский не умел плавать. Да кто же просто подумать мог, что это умение понадобится? Не каждый же день встречаешь утопленников?       Не церемонясь, Достоевский выпихнул Осаму на берег. Сам же, мокрый, холодный, голодный, лёг рядом, пытаясь отдышаться. Дождь не прекращался, отбивая свой ритм на программисте, отхаркивающем попавшую в организм воду. Избавившись от лишней воды, Фёдор просто закрыл глаза и лежал на потемневшей траве.       Достоевский чихнул, слегка поднявшись. Голова нещадно болела, потому он снова лёг.       – Замёрз? – насмешливо спросил кто-то рядом.       – Дазай, – прохрипел Фёдор. Он думал, что сказать об этой ситуации, о "гениальном" решении Осаму утащить его с собой, оскорбить может как-нибудь, но в итоге лишь ответил: – Да, замёрз.       Рядом послышался тихий смех. Дазай опёрся на руку, приподнимаясь и плетясь куда-то. Менее, чем через минуту он вернулся с сухой сумкой с какими-то вещами. Покопавшись в ней, Осаму достал бежевый свитер крупной вязки. На немой вопрос Достоевского, Дазай кинул вещь в программиста.       – Если бы я так и не умер, то точно не хотел бы идти домой и дрожать от стужи. Поэтому я оставил в сухом месте сумку. Так что, – литератор придвинулся ближе к лежавшему Фёдору, – надевай.       Достоевский не имел сил ни ругать, ни поощрять Дазая, поэтому лишь молча подчинился, натягивая на тело свитер. Стало и правда теплее.       – Вот кто тебя вообще просил вмешиваться, – с наигранным сожалением вздохнул Дазай, наблюдая краем глаз за Достоевским.       Хоть Дазай снова ебланился, но в этом возмущении было что-то отчаянное и правдивое.       – Хотел бы выпилиться, вскрыл бы себе вены уже дома, общаге или где ты обитаешь.       – Выпи-... что?       – Самоустраниться, самоубиться, suicide, – для большей понятности Достоевский добавил английский вариант.       – Внесу в словарь, – с умным видом кивнул Дазай. Словаря у него, кстати, не было.       Дождь не думал прекращаться. Фёдор всё же встал, опираясь рукой на Дазая. Нахуй идти в таком виде на пару, всё равно последняя. Не исключено, что завтра в здании университета он не появится вообще. Проснётся от четырехчасового сна, поймет, что слёг с температурой, ну и всё. Неделю наблюдать его точно не будут, если только никто не заявится в его квартиру с неожиданным визитом.       Двое сокурсников уже прошли по крайней мере половину пути до дома Достоевского. Дазай отставал на полшага, подстраиваясь под маршрут и запоминая дорогу. Быстрее было бы дождаться маршрутку, но удача была не на их стороне.       – Так почему?       Достоевский вскинул бровь и посмотрел на Дазая. Вопрос он понял. Понял он и то, что Осаму задаёт его чисто из любопытства проверить собственную догадку.       – Какой раз по счёту? – вопросом на вопрос ответил Фёдор, обнимая самого себя в попытках согреться.       Осаму замолчал.       Достоевский усмехнулся, убирая намокшие пряди с лица. Они уже стояли возле здания, где находится квартира программиста. Невысокая, темная, как остальные дома Петербурга, простая постройка. Ей дашь где-то лет так двадцать-тридцать.       – Впустишь? – с любопытством подошёл вплотную к демону Дазай.       – Ты уже знаешь мой адрес, – вздохнул Фёдор, открывая дверь шире и приглашая литератора. – Постарайся не заставить меня пожалеть об этом решении.       Подъезд, а-ля парадная, с писком домофона открылся, впуская студентов внутрь, где было значительно теплее.       В квартире Достоевского было прохладнее, но этот холодок скорее отрезвлял. На кухне слегка отдавало сигаретным дымом, который ещё не успел выветриться в открытое окно. Небольшая квартира, но для одного человека в самый раз.       Из второй двери слева, где должна была быть ванная комната, вышел Достоевский, вытиравший одним полотенцем отросшие волосы. Второе полотенце прилетело в Дазая.       – Спасибо.       Они оба сидели на кухне, ожидая, пока закипит чайник. Атмосфера для праздных бесед не та. Неплохо было просто переждать холодный дождь в более-менее тёплом помещении с чашкой чая в руках. Они без зазрения совести разглядывали друг друга. Нормальные люди замяли бы тишину и отвели взгляд, но у них была собственная битва: кто первый сдастся и отвернется. Осаму по-кошачьи щурился и улыбался, утопая в сиреневых глазах напротив. Достоевский не проигрывал, сложив руки в замок и положив на них подбородок, наблюдал за Дазаем.       "Ты мне проиграешь, демон. Уже начал", – Дазай думал не только про это сражение взглядами. В этой мысли были заложены вещи побольше и пострашнее детской игры.       "Не будь таким самоуверенным, Дазай, мои планы не меняются", – молча отвечал Достоевский, усмехаясь.       Они понимали друг друга просто по выражению лица. От такой связи было не по себе, но именно взаимопонимание так необходимо было обоим. Они знакомы лишь день-два, а уже собираются пить чай в одной квартире и выстраивать зловещие планы по поводу друг друга. Миленько, однако.       Что будет наградой, в чём состояло сражение в общем – они ещё не решили. Оставили на потом.       Чайник закипел.