Реквием под рёбрами

      Панси вздрагивает от холода и задерживает дыхание, когда Кулап прикладывает к её груди головку стетоскопа.       — Дышите.       Прибор похож на тот, которым пользуются врачи в маггловских больницах, но работает по-другому. По звукопроводу передаётся музыка, отражающая состояние пациента: темп и ритм зависят от пульса, лад и тональность — от настроения, а в стихах сообщаются детали диагноза. Мне пришлось пройти курсы по сольфеджио и литературе, чтобы разобраться, что синкопы свидетельствуют об аритмии, минор — о депрессии, песня «Vitamin C» группы CAN — о дефиците этого витамина или несчастной любви.       Кулап вынимает из ушей дужки стетоскопа:       — Мисс Грейнджер, вы понимаете по-французски?       — Нет, профессор.       — Запишитесь на курс в следующем семестре. Третья пациентка на неделе с французской песней под рёбрами, а у нас нет бюджета на переводчика.       Он присаживается на край стола и записывает в её медицинской карте: «Ми минор, andante assai». Этих данных недостаточно, чтобы поставить диагноз. Он берёт из моих рук историю болезни Панси.       — Сделайте пока снимок лёгких.       Я вставляю в полароид кассету, обработанную рентгеновским зельем. Панси прижимает к груди приспущенное платье, прежеманно спрашивает:       — Кожу тоже снимать?       — Нет необходимости. Этот аппарат видит насквозь.       Затвор щёлкает, и полароид выплёвывает карточку, на которой отпечатывается тонкий слой души Панси. На ней постепенно проявляется грудная клетка, увядший обглоданный цветок в левом лёгком и черви, расползшиеся по средостению. Я протягиваю карточку Кулапу, и он рассматривает внутренности Панси.       — Мисс… — Кулап заглядывает в её историю болезни, — Паркинсон, вы любите цветы?       — Люблю.       — Тогда вы не расстроитесь, что у вас в лёгком водяная лилия.       Панси хмурится.       — Очевидно, вы подцепили её в Париже. Водяные лилии во Франции очень заразны. И, по всей видимости, на листьях вашей лилии были яйца бабочки. Гусеницы, появившиеся из них, питались цветком, поэтому симптомы ослабли…       — Гусеницы?.. — Панси глубоко вдыхает, борясь с рвотным рефлексом.       — …А теперь они его доели и принялись за вас. Какие гусеницы питаются лилиями?       — Ни малейшего ёбаного понятия, — цедит Панси.       — Мисс Грейнджер, пошлите за мистером… — взгляд в бумаги, — Малфоем. Полагаю, у него понятие имеется.

***

      Малфой выглядел точно так же, как на чёрно-белых снимках, сделанных четыре года назад, — ни одной краски. Их печатали в прессе по любому поводу — будь то смерть Люциуса («Младший Малфой: что он унаследовал, кроме арестованных счетов и чистой крови?») или помолвка («Борьба с сорняками: родители Астории Гринграсс против помолвки с Пожирателем»). Как будто его навсегда заперли в зале суда, где выносили приговор его отцу. Малфой остановился на пороге кабинета, обрамлённый дверным проёмом, как рамкой, и напряжённо смотрел на Панси. Она сжала больничный халат на груди, будто он видел её насквозь, как мой полароид.       — Мистер Морфо! — Малфой поморщился, услышав исковерканную фамилию, — в точности как на снимке, когда его ослепила вспышка фотоаппарата. — Ну наконец-то. Нам понадобится ваша экспертиза в вопросах энтомологии.       — Вы действительно настолько некомпетентны, что вам требуется консультация энтомолога-самоучки?       Всё же у фотографий были преимущества перед оригиналом: люди на них не разговаривали, даже если проявить плёнку в специальном зелье.       — Моя специализация — магические болезни, а не маггловские насекомые, — Кулап сунул ему под нос снимок лёгких Панси. — Вам угодно обсудить мои компетенции или болезнь вашей подруги?       Малфой осторожно коснулся изображения заражённого лёгкого, и Панси съёжилась на кушетке.       — По этому снимку невозможно идентифицировать гусениц. Но водяная лилия — кормовое растение болотной огнёвки. В разгар лета самки откладывают до сотни яиц на нижнюю поверхность листьев. Через неделю из них вылупляются гусеницы.       — Они не плотоядны? — уточнила я.       Малфой только теперь заметил меня, опустил взгляд на слово «Практикантка» на моём халате и ответил:       — Нет. Они питаются водными растениями — кувшинки, кубышки…       — Когда они окукливаются? — перебил Кулап.       — На следующее лето. С наступлением холодов они впадают в спячку.       — Вряд ли в организме мисс… — Кулап не стал вспоминать её фамилию, — ожидается похолодание. Полагаю, у нас не больше двух месяцев, чтобы найти лекарство, иначе придётся её оперировать.       Кулап выхватил из рук Малфоя снимок и прикрепил его к карте Панси.       — Пациентка останется в стационаре. Мистер Морфо, — Малфой прищурился, — вы сможете привезти её личные вещи? Бельё, туалетные принадлежности…       Малфой кивнул.       — Асторию Гринграсс не волнует, что ты хранишь вещи бывшей? — спросила Панси, вдруг охрипнув.       — Не думал, что ты читаешь светскую хронику в женских журналах.       Панси открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только кашель.

***

      Панси стала объектом моего научного исследования. Я изучала состав её крови (повышенный уровень эозинофилов и безответной любви) и слёз, настолько загрязнённых, что в них не водился атлантический лосось. Чертила кардиограмму (Малфой покорил каждый из её снежных пиков). Слушала через стетоскоп кашель и Шарля Азнавура.       По утрам доставляли цветы от Малфоя, прописанные Кулапом, чтобы выманивать гусениц, и газеты, нивелирующие целебный эффект. Сколь бы свежими ни были новости, у Панси они вызывали несварение, поэтому я подавала их не раньше, чем она выпьет чай с молоком и обезболивающее зелье.       Вечерами Панси часа на два запиралась в ванной, занимая водопроводную линию, так что маги не могли дозвониться и отправляли сов, чтобы вызвать скорую. Судя по счетам за воду, она звонила Блейзу Забини в Италию или подруге во Францию. Я тем временем запиралась в лаборатории, пытаясь вывести целебную формулу и тестируя её на подопытных гусеницах, собранных с листьев водяных лилий в Оксфордском канале.       Все вечера и выходные я проводила в Бодлианской библиотеке за учебниками по энтомологии, паразитологии и гербологии. Даже в день рождения я пряталась в ванной с магозоологическим журналом, отгородившись от праздника шторкой. На бортик ванны справа от меня Гарри заботливо поставил бокал с игристым вином, над которым вспыхивали фейерверки. Я вздрагивала от каждого залпа.       Дверь хлопнула, и кто-то склонился над унитазом, чтобы извергнуть пламя вперемешку с непереваренной пиццей. Сквозь шторку донёсся голос Луны:       — Рон, не беспокойся. Ты лишь слегка подпалил ей подошву...       Я резко отодвинула шторку.       — Что случилось?       — Его вырвало под ноги Астории Гринграсс.       — Я просто хотел пригласить её на танец... — отразилось эхом от фарфора.       Луна погладила его по спине:       — Она бы наверняка согласилась, если бы ты успел сказать хоть слово... О, это новый номер «Веркокина и планктона»? Ты уже читала нашу статью?       — Отличное исследование, — я отсалютовала бокалом и поднесла его ко рту. Зелёный залп, похожий на убивающее заклятие, ударил мне в нос. Я сжала губы и поставила бокал обратно на бортик. — Как Скамандер выбил у министерства грант? Бабочки — это же не магические существа.       — Разве? Наверно, поэтому грант и не дали. Исследование спонсировал фонд Малфоев.       — Пытаются показать, какие они толерантные: финансируют исследование маггловских бабочек… — приступ рвоты прервал тираду Рона.       — Бабочки отличаются от других немагических существ. Они чувствительны к тёмным искусствам и тёмным чувствам, — пояснила Луна. — Для них это яд. А мы разрабатываем противоядие.       Я достала из пучка карандаш:       — Ты не могла бы продиктовать формулу?       Луна подобрала подол платья, сшитого из переливающихся чешуек, и залезла ко мне в ванну.

***

      Из Бодлианской библиотеки можно попасть почти куда угодно. Нужно только вложить читательский билет между страниц, на которых описан ваш пункт назначения, поставить книгу на полку, и шкаф отодвинется, как потайная дверь.       Короткая дорога в больницу святого Мунго пролегает через один из бульварных романов Ванессы Аталанты: на тридцать седьмой странице довольно подробно описан холл, когда главная героиня спрашивает у Ведьмы-на-Входе лекарство от разбитого сердца. Эта книга популярна среди первокурсниц, и часто в читальном зале не остаётся ни одного экземпляра — так случилось и 20 сентября. Мне пришлось ехать из Оксфорда в центр Лондона на общественном транспорте около двух часов — сто одиннадцать страниц энтомологической энциклопедии.       Когда я вошла в палату Панси, Малфой сидел на краю кровати. Он что-то сказал, но его голос заглушили фейерверки, гремевшие в голове после вчерашней вечеринки. Я поморгала, стряхивая с ресниц цветные искры.       — Посещение пациентов разрешено с пяти вечера.       — А он должен успеть на семейный ужин с Гринграссами, — съязвила Панси и откашлялась, будто фамилия Астории застряла в горле.       Я подошла к столу и открыла карту Панси: призрачные гусеницы на снимке засуетились. Такая реакция наблюдалась при каждом упоминании Астории, будто она была аллергеном. Малфой коснулся её руки, и гусеницы успокоились, как будто на кончиках его пальцев был недостающий ингредиент лекарства.       Перед глазами снова вспыхнул фейерверк, на пару мгновений ослепляя, и всё стало ясно. Мне нужно было провести эксперимент. Я сделала несколько нетвёрдых шагов к постели Панси. Слегка коснулась пальцами плеча Драко — фейерверк, — замечая, что Панси снова зашлась кашлем. Его взгляд взвился ко мне.       — Извини, Малфой. Мне нужно проверить гипотезу.       Я зажмурилась, чтобы не видеть зелёных вспышек, которые должны были меня убить, и поцеловала его.       Не дышите.       Дышите.       Его губы были холодными и обветренными, а кожа пахла акварельными красками, которые рисовали на обратной стороне моих век портрет мужчины в голубых тонах.       Панси почти задыхалась. Отстраняясь от нервно дёрнувшегося рта, я достала из пучка палочку и взмахнула в её сторону:       — Анапнео.       Из её горла вылетела чёрная клякса, шмякнулась об пол и поползла к Драко. Я опустилась на корточки, заправила за уши распустившиеся волосы и прошептала «Вингардиум левиоса», чтобы перенести гусеницу в одну из колб на столе.       — Грейнджер, — просипела Панси, и я расслышала угрозу.       — Малфой, ты не мог бы выйти? — попросила я, закупоривая колбу пробкой.       Дверные петли за моей спиной застонали, и Панси выдохнула:       — Не говори ему.       — Я думаю, он догадался.       — Мерлинов хер, Грейнджер! — она попыталась отдышаться. — Никому, кроме него. Это скомпрометирует меня перед свадьбой.       — Я должна сообщить профессору Кулапу.       — Плевал он, что ты говоришь. Если он тебя и послушает, то присвоит и эту гусеницу, и твоё исследование. Ты только выставишь меня на посмешище.       Она протянула мне мизинец:       — Врачебная тайна, Грейнджер.       Кажется, Панси верила детским клятвам и Гиппократу больше, чем Непреложному обету. И почему-то я тоже протянула ей мизинец:       — Хорошо. Врачебная тайна.       Я вышла в коридор, и гусеница забилась в колбе, почуяв присутствие Драко.       — Твоя гипотеза подтвердилась?       Я кивнула.       — Значит, её гусеницы меня ревнуют.       Драко обхватил меня за запястье, чтобы притянуть к лицу мою ладонь, сжимающую колбу.       — Гусеница болотной огнёвки выглядит не так. Она рождается полупрозрачной, через несколько дней зеленеет, потом становится жёлто-бурой.       — Видимо, это зависит от рациона. Луна Лавгуд полагает, что тёмные чувства отравляют бабочек. В каких монстров превратятся гусеницы, которых кормят ревностью?       Он выпустил мою руку из хватки и пожал плечами:       — Мне как раз не хватает в коллекции какого-нибудь монстра. Буду приходить почаще.       — На самом деле твоё присутствие идёт ей на пользу. Просто не делай ничего, что заставит её ревновать.       — Например, не целоваться с другими?       Мне померещилось, что в его глазах заблестели розовые искры — как Конфундус.       — Годится, Грейнджер.

***

      — Ты оставила Живоглота родителям, чтобы завести ещё более уродливого питомца? — скривился Рон и показал гусенице средний палец.       — Когда-нибудь она превратится в бабочку.       Я представила, как насекомые пытаются раскрыть крылья в лёгких Панси, и по коже забегали мурашки.       — Можно покормить эту тварь?       Я взяла с полки сборник Сильвии Плат и протянула ему. Гусеница не ела цветов от Драко, которые я приносила после каждой смены, — они горчили виной. Она питалась книгами; особенно ей пришлись по вкусу стихи: от Эмили Дикинсон не осталось ни строчки. Но любимым лакомством была кровь Панси. Поэтому теперь, прежде чем проколоть её палец веретеном, я старалась привести её в как можно более благодушное расположение духа, чтобы подсластить кровь.       Рон вырвал страницу со стихотворением «Леди Лазарь» и покрошил её в вазу.       — Ты, случайно, не знаешь, во сколько завтра заканчиваются занятия у Астории Гринграсс?       После той вечеринки любой наш разговор сводился к ней.       — Спроси Невилла. Они вместе занимаются гербологией.       Я действительно не была знакома с Асторией — на вечеринку она пришла как раз с Невиллом. Она училась на третьем курсе и не жила на кампусе, чего Рон, кажется, не знал, и потому в последнее время часто приезжал ко мне в общежитие. Будто устыдившись этого, он вдруг спросил:       — А как у тебя с Кулапом? С твоим графиком только и остаётся завести отношения с научным руководителем.       Я кинула в него подушкой, но он увернулся, как от бладжера, так что я едва не задела вазу.       — Почему тебя так тянет к преподавателям?       — Вообще-то мне больше нравятся игроки в квиддич.       — А как же Локхарт? Он вёл у нас защиту от тёмных искусств…       Вторая подушка полетела ему в лицо.

***

      На лекциях Кулапа студенты сидели на ступеньках амфитеатра и подоконниках, потому что мест в аудитории не хватало. Он носил мартинсы, слушал Ника Кейва и отпускал шутки про секс, так что в него влюблялись все первокурсницы и некоторые первокурсники, как будто это входило в обязательную программу.       На первой лекции по целительству он спросил:       — Кто может перечислить исключения из Закона Гэмпа?       Я подняла руку и назвала пять принципиальных исключений.       — Я бы продолжил этот список. Например, в него можно включить стул. Стол. Зажигалку. Меховые наручники, — в аудитории послышались смешки. — Что ещё?       — Лубрикант! — выкрикнул кто-то с задних рядов.       — Верно. Мистер?.. — Кулап кивнул студенту, тянувшему руку.       — Фаллоимитатор!       — Правильно.       — Анальная пробка!       — Давайте закончим перечислять ассортимент секс-шопов. Всё, что вы назвали, и ещё множество вещей — исключения из Закона Гэмпа. В этом заключается Закон Гэпа: ничто не может произойти из ничего. Кто из магглов первым сформулировал его? — Кулап повернулся ко мне: — Мисс Грейнджер, вы, кажется, посещаете мои лекции по философии?       — Да, профессор. Этот закон сформулировал Эмпедокл.       — Вы правы. В действительности Закон Гэмпа лишь объясняет, почему до сих пор никто не придумал заклинания для приготовления сэндвича: это слишком сложная материя, чтобы создать её взмахом палочки и парой слов, — студенты снова засмеялись. — При этом вы можете наколдовать сырный соус или вино — но и они не появляются из ниоткуда. Даже когда вы произносите «Агуаменти», влажность воздуха резко снижается. Если где-то прибыло, значит, где-то убыло. У магии есть цена, поэтому не растрачивайте её зря. Можете это записать.       Вопреки мнению Рона, я не была влюблена в Кулапа. К первому курсу магистратуры я знала это наверняка. Но почему-то с той самой лекции моё самомнение зависело от того, как он меня воспринимает. Мне казалось, что какой он меня видит — такая я и есть. Поэтому мне хотелось ему доказать, что я не только знаю законы, аксиомы, теоремы и леммы. И поэтому я не рассказала ему о гусенице.

***

      С тех пор как Малфой стал приходить к Панси каждый день, она слезла с обезболивающих: фармацевтическая субстанция будто передавалась воздушно-капельным путём. Я соскоблила с его лица полуулыбку и поцелуи в лоб, добавила их в зелье в равных пропорциях, сварила на сильном огне. Но лекарство лишь купировало симптомы.       3 октября безымянный палец левой руки Панси загноился — аллергическая реакция на обручальное кольцо.       — Зачем ты выходишь замуж за того, кого не любишь?       — Щиплет, — зашипела Панси, едва я тронула рану ваткой, смоченной зельем. — Жениха выбрал отец. Моего согласия не требовалось.       — Ты не похожа на ту, кого волнует чужое мнение.       — Меня и не волнует, — она отдёрнула руку. — Мишель — хорошая партия. И у него замок в Пиренеях — горный воздух полезен для моих лёгких.       Пластинка под рёбрами Панси сменилась на альбом Лесли Гор, и я стала понимать её без франко-английского словаря.       Может, я знаю, что он изменщик.       Может, я знаю про всю его ложь.       Но что с него возьмёшь?

***

      12 октября я заметила на коже гусеницы перламутровую субстанцию, по консистенции похожую на воспоминания. Я бросила в вазу последнюю страницу из сборника Сильвии Плат и отправилась в ванную. Переключила дивертор на телефонную линию, и из душевой лейки послышался голос русалки:       — Здравствуйте! С кем вас соединить?       — Драко Малфой.       Он ответил через секунду:       — Я принимаю душ, и мне пришлось выключить воду, чтобы ответить, так что говори быстрее, Грейнджер.       — На коже гусеницы появилось какое-то вещество.       — Я голый, если ты не поняла.       — Я поняла. Гусеницы выделяют токсины?       Он выдержал паузу бревис, явно разочарованный тем, что я не вступила в его игру, и неохотно ответил:       — В моей библиотеке есть книга «Живодёрство для всех», в ней целая глава посвящена токсинам гусениц и применению их в зельеварении. Я могу её привезти.       — Я вышлю тебе с совой пропуск в кампус. Его нужно вложить в любую книгу, где описана Бодлианская библиотека: «Девка мертва» Колина Декстера или, например, «Открытие ведьм» Деборы Харкнесс… Их можно найти в маггловских книжных лавках на Чаринг-Кросс-Роуд.

***

      Костюм Малфоя мимикрировал под фиолетово-флоковую обивку дивана, но было очевидно, что он не в своей среде обитания. Комната отторгала его, как инородное тело.       Он зачитывал вслух параграф:       — Для гусениц токсин — это средство защиты от естественных врагов, к которым относится и человек. Они получают токсичные соединения из растений, которыми питаются. Отравление токсином чревато для человека лепидоптеризмом — частным видом аллергического контактного дерматита. Основные клинические симптомы синдрома: эритема, зуд, возникновение папул и везикул, а иногда и некротизация некоторых участков кожного покрова. Поэтому токсины гусениц незаменимы во многих смертельных зельях…       — Это опасно для Панси?       — Вряд ли. Её гусеницы получают токсичные соединения не из растений, а из её же крови.       Он перелистнул страницу и отдёрнул руку, будто ужаленный. Гусеница звонко забилась о стекло вазы. Я взяла его за запястье:       — Дай посмотрю.       Порез был неглубокий, хотя такая тёмная книга вполне могла оказаться ядовитой. Но сейчас меня интересовало другое. Я собрала пипеткой несколько капель крови и поднесла её к ротовому аппарату гусеницы. С каждым глотком она успокаивалась, пока не свернулась на дне вазы. Его кровь действовала на неё как седативное. Я обернулась к Малфою:       — Приходи в понедельник пораньше, я возьму твою кровь на анализ. И обработай порез, пожалуйста.

***

      Токсин переливался разными цветами, как будто я смотрела в калейдоскоп, а не в микроскоп. По составу он был идентичен смешанным чувствам Панси — такой же неоднородный: любопытство, жалость, привязанность, любовь, ревность, стыд. Так её организм реагировал на Малфоя.       Я погружалась с аквалангом на её глазное дно, чтобы понять, что такого она в нём видит, но русалка не подпускала меня к обломкам затонувшего пиратского корабля, в трюме которого был заперт капитан. И мне хотелось узнать, как это ощущается, когда он тонет в твоих глазах. Исследовательский интерес.       Я набрала в шприц токсин и ввела себе 10 миллилитров Панси Паркинсон внутривенно.       Было больно.

***

      Стук в дверь сбивает ритм сердца. 99 bpm по Мальтеру.       — Ты тут?       — Сядь сюда, — показываю на стул и прячу взгляд в склянках и свитках.       Обрабатываю веретено зельем живой смерти, прокалываю его палец — ладонь ледяная — и собираю в пробирку кровь.       — Грейнджер?       Он ловит мой взгляд, как бестолковую бабочку. Из бездны зрачка выныривает гриндилоу, цепляется за мой халат, тянет вглубь его глаз, где разлагаются трупы утопленниц. Я захлёбываюсь холодной солёной волной, но Драко ломает чудищу пальцы и вытаскивает меня на льдину. Мне нужно искусственное дыхание, и поэтому, только поэтому, я прижимаюсь к его губам. Их уголок поднимается на несколько градусов, и он выдыхает:       — Ну наконец-то.       От него пахнет диоксидом серы, как будто кто-то чиркнул спичкой, и становится немного теплее. В глазах сияют молнии — 10 баллов Бофорта. Он вытягивает из моих волос волшебную палочку и накладывает противозачаточное проклятие.       Правду говорят моряки: дама на корабле — быть беде.

***

      Пронзительный крик Панси разрезает кожу на его скуле, и Драко отшатывается от меня, спешно застёгивая брюки. Я судорожно запахиваю халат, орошённый капельками его крови, и сжимаю колени. Панси оседает на пол, держась за косяк и тяжело дыша. Вокруг её шеи обвивается серебряная цепочка. Драко бросается к ней, и я узнаю, что она чувствовала, когда читала новости об Астории Гринграсс.

***

      Драко сидел на подоконнике. Из-под повязки на сгибе его локтя по предплечью расползалась гематома, почти касавшаяся тёмной метки. Он нервно одёрнул рукав, заметив мой взгляд.       Наконец Кулап вышел из палаты Панси.       — Состояние стабильное. Ваша кровь, мистер Морфо, действительно помогла. Гусеницы линяют, к утру они окуклятся.       — Значит, завтра можно будет провести операцию, — сказала я ему в спину. — Я могу ассистировать.       — Боюсь, вы отстранены от этого исследования, мисс Грейнджер, — он даже не посмотрел на меня и снова обратился к Драко: — Мистер Морфо, уровень эозинофилов в крови мисс Оспы нормализовался. Это значит, что её организм больше не реагирует на гусениц как на паразитов. Они стали частью её тела. Причём её организм больше не может вырабатывать чувства — теперь за это отвечают гусеницы.       Драко поморщился:       — И что это значит?       — Если её прооперировать, она больше не будет ничего чувствовать.       — Но иначе она умрёт, — сказала я, пытаясь заглянуть Кулапу в глаза, чтобы, как обычно, увидеть в них своё отражение и понять, плохая я или хорошая.       Он наконец повернулся ко мне, и я поняла — плохая.       — Вам стоило подумать об этом, когда вы скрыли от меня свои эксперименты. В любом случае она отказалась подписать согласие на операцию, поэтому завтра я её выпишу. Куколки не кусаются, так что ей больше не нужно наблюдение.       На следующий день Драко забрал Панси из больницы, и я почувствовала, что её ревность ещё не вышла из моего организма.

***

      В лаборатории пахло дымом, как будто здесь жгли мосты, — отзвук последнего аккорда парфюма Малфоя. Я заткнула уши, чтобы не слышать его, и всмотрелась сквозь микроскоп в мазок крови. На предметном стекле образовались дендриты, как на окнах в мороз. Я подсчитала лейкоцитарную формулу: количество эозинофилов превышало норму.       В голове зароились гипотезы. Я встала из-за стола, уколола палец необработанным веретеном, нанесла каплю крови на стекло и размазала по нему все свои чувства. Анализ снова показал эозинофилию.       Гипотезы жужжали и жалили: заражжение, влажжная среда, семенная жжидкость... Я отправила Драко сову, чтобы назначить приём.       На следующее утро дверь лаборатории стукнулась об обломки корабля, аккуратно сложенные в углу, и штурвал покатился к моим ногам.       — Если хочешь встретиться, необязательно придумывать нелепые поводы.       Я проигнорировала насмешку и протянула Драко свиток.       — Что это?       — Результаты анализа.       Он развернул пергамент.       — Я не понимаю, что значат все эти цифры.       — У тебя повышен уровень эозинофилов. Этот параметр может свидетельствовать о разных заболеваниях, в том числе о паразитарной инфекции. Такой же, как у Панси.       Он отпустил край пергамента, и тот свернулся в трубочку.       — У меня нет никаких симптомов.       — В северных широтах бабочки обычно впадают в диапаузу, а у тебя в организме совсем суровый климат, — в его глазу блеснула льдинка, на которой мы… — Если у хозяина нет чувств, паразиты не развиваются. Скорее всего, у тебя они так и остались в стадии яйца. Нужно сделать снимок, чтобы проверить.       Драко швырнул свиток на стол.       — И как я мог заразиться?       — Судя по тому, что я тоже заражена, паразиты передаются половым путём. Ты мог заразить кого-то ещё?       — Ты спрашиваешь, был ли у меня после Панси секс с кем-то, кроме тебя? Не было.       Я отвела взгляд.       — А что будет с тобой, Грейнджер?       — О чём ты?       — У тебя ведь есть чувства.       Я вспыхнула.       — Вчера я была под токсином гусеницы. То, что произошло, — это всё чувства Панси. Или ты думал... что я люблю тебя?       — Да мне похуй, Грейнджер.       Малфой пнул штурвал и направился к выходу.

***

      21 октября у меня заболели лёгкие. Это была первая стадия болезни, когда гусеницы жадно вгрызаются в каждый взгляд, каждое слово возлюбленного.       Только это была не любовь. Малфой был паразитом, застрявшим в моём глазу, из-за чего я видела его повсюду. Я хотела разрезать его скальпелем, рассмотреть под микроскопом его сны и найти что-то такое, что не прижилось бы во мне. Что-то, что подействовало бы на гусениц как инсектицид. Как будто метки на левом предплечье было недостаточно.       28 октября меня разбудили гудящие водопроводные трубы. Я добрела до ванной, повернула дивертор и приложила лейку к уху. Гусеницы проснулись, услышав его голос:       — У неё фаза имаго. Ты срочно нужна здесь. Пароль от каминной сети — Aeshna persephone.

***

      Я вышла из камина в каком-то кабинете и закашлялась.       — Порох, — пояснила я, заметив, как Драко нахмурился.       В руках он держал энтомологическую морилку. Бабочка в ней слабо трепыхалась, шурша фильтровальной бумагой, пропитанной ядом.       — Это... её?       Он кивнул и протянул мне морилку. В железах на спинке насекомого продуцировались чувства Панси. Всё, чем она была, он заточил в стеклянную банку.       — Это Prodryas persephone. Ископаемые бабочки, вымершие много тысяч лет назад.       Благоговение в его голосе напугало меня. И не потому, что он не мог скрыть восторга по поводу энтомологической находки, которая убивала Панси, а потому что я понимала, что он чувствует.       — Где Панси?       — В ванной.       От мраморных стен отражался кашель. Её кожа была белой, а изумрудный шёлк пеньюара, который я видела на ней в больнице, почернел — будто её сняли на старую плёнку. Она подняла голову над унитазом и разглядела меня сквозь тушь и мельтешащие крылья. Приступ усилился. Панси откашляла насекомое, и оно вспорхнуло на ободок. Паразит поразительно подходил Панси: острая кромка крыльев подчёркивала её резкость, а яркие чешуйки оттеняли монохромность.       — Редкий экземпляр, — она вытерла токсин с губ тыльной стороной ладони. — От этого вида сохранились только окаменелые останки — хранятся в каком-то музее. Представляешь, из всех энтомологов только Драко будет знать, какой у этой бабочки был окрас. Чем, чёрт, он это заслужил?       Она смахнула бабочку в воду и снова зашлась кашлем.       — Панси, нам нужно в Мунго.       Я протянула ей руку, но она отмахнулась, как от насекомого.       — Знаешь, мне казалось, он полюбит меня с этими моими бабочками. Он же помешан на них, — она хрипло засмеялась. — Но он накалывает их на булавки и любуется трупами. Не похоже на любовь.       Она попыталась сказать что-то ещё, но ей не хватало воздуха. Я присела рядом и потянула за ленты, чтобы ослабить шнуровку корсета.       — Я подпишу согласие, — выдохнула она так тихо, что могло показаться, будто это шелест крыльев, щекочущих её горло.

***

      — Скальпель.       Я передала Кулапу холодный металл, и он вырезал на спине Панси две скрипичные эфы. В подобных случаях обычно проводят боковую торакотомию, но он хотел, чтобы после операции остались красивые шрамы.       Кулап достал из её средостения сгнивший стебель водяной лилии, облезшую кожицу гусениц, а затем выловил хирургическим сачком бабочек, пытавшихся забиться в её горло. Я только закручивала крышки на морилках. Он бы не допустил меня и до этой работы, но ночью в Мунго не оказалось никого, кто мог бы ему ассистировать. Он даже почти не говорил со мной — только называл инструменты, которые я должна ему передать.       Остатки чувств циркулировали по организму Панси ещё несколько дней, как затхлый запах увядших цветов, которые уже выбросили. Но ей больше не было больно.

***

      Обезболивающее перестало помогать мне спустя две недели. 10 ноября боль стала невыносимой. Появился озноб. Кампус хорошо отапливался, но мне было холодно изнутри. Дрожащие руки чиркнули спичкой, чтобы разжечь огонь. Запахло диоксидом серы. Я взяла горсть пороха, вошла в камин и сказала:       — Малфой Мэнор. Aeshna persephone.       Не знаю, почему я думала, что его холодные руки меня согреют.

***

      Впервые за три недели я проснулась не от укусов голодных гусениц. Я попыталась подняться, но тяжёлый взгляд Малфоя пригвоздил меня к подушкам. Он сидел за круглым столиком в изножье кровати и смотрел на меня поверх фарфоровой чашки.       — Будешь завтракать?       — Нет, спасибо.       Я принялась выдирать из пледа гвозди, прибившие его к матрасу.       — Паразитам тоже нужно питаться. А твоим я явно по вкусу. Так что, не любишь меня, да?       Малфой был таким садистом.       Последний гвоздь звонко ударился о мраморный пол, и я наконец смогла встать. На мне были те же джинсы и свитер, что и вчера, только кеды куда-то делись. Я заглянула под кровать — то ли чтобы найти обувь, то ли чтобы спрятать глаза.       — Так ты не останешься на завтрак?       — Не хочу пользоваться плодами рабского труда.       — Это плоды наёмного труда, который оплачивается выше рынка. Рабовладельчество разрешено только добрым волшебникам. Например, главе Отдела регулирования магических популяций. Ты разве не знала? Наверняка он вежлив со своими рабами — надеюсь, тебя это утешает.       Я вспомнила про демонстрацию в защиту прав эльфов, которую министерство отказалось санкционировать.       — Пожалей трупных червей. Им же ничего не достанется, если гусеницы тебя съедят. Оставайся.       — Я действительно не голодна.       — Нет, Грейнджер. Оставайся насовсем.       Я поднялась с пола и отряхнула тёмную магию с колен.       — Уверен, что ты работаешь гораздо эффективнее, когда не теряешь сознание от боли. А я заинтересован в том, чтобы ты нашла лекарство. Я рассчитываю, что ты не последняя женщина, с которой я пересплю.

***

      Я перевезла в Малфой Мэнор учебники и роман Ванессы Аталанты.       — Знала бы Панси о твоём литературном вкусе, умерла бы от смеха. Если её ещё что-то смешит после операции.       Гусеница больно укусила меня, услышав это имя.       — Это портал в Мунго, — я вырвала книгу из его рук и поставила на полку рядом с пособием по паразитологии.       Драко предоставил в моё распоряжение свой кабинет, настолько запущенный, что деревянный стол пустил корни. В одном углу стоял поникший сачок, в другом — застеклённые коробки с чёрно-белыми бабочками, подписанными витиеватым почерком: Morpho menelaus, Vanessa vulcania, Hipparchia hermione.       — Это первая бабочка, которую я поймал, — сказал Драко, заметив, что мой взгляд зацепился за завиток буквы h. — Крылья были серовато-бурые со светло-жёлтой перевязью. Лекарство Лавгуд не подействовало, так что окраску можно посмотреть только в моём альбоме.       — Почему ты вообще увлёкся бабочками? Не самое очевидное хобби для наследника древнего чистокровного рода.       Он дёрнул бровью.       — Мой отец коллекционировал тёмные артефакты. Я — бабочек. Менее мрачно, но всё-таки это трупы.       Я ночевала в кабинете на кушетке. Эта комната была смежной со спальней Драко, поэтому здесь мне спалось лучше, чем в гостевой. Но на третью ночь он выдернул меня из сна и понёс к себе.       — Эй, что...       — Твой кашель мешает мне спать.       Он положил меня в кровать, лёг с другой стороны и отвернулся. Я сделала вдох и не почувствовала шероховатостей в горле.

***

      Его руки были тяжёлыми, как демон, сидящий на груди во время сонного паралича. Рано утром, пока Драко спал, я выбиралась из этой ловушки, стараясь не прикасаться к метке, и пряталась от демона в ванной, чтобы он не дразнил меня и не грозился рассказать Драко, что я просыпаюсь в его объятиях.       О моём присутствии знали только этот демон и мажордом Отто, подававший еду в спальню Драко. Комнаты Нарциссы находились в другом крыле, и она неделями не пересекалась с сыном. А я не выходила из комнат Драко, пользуясь для перемещений камином и книжным шкафом в кабинете.       Мы завтракали и ужинали вместе, чтобы гусеницы могли насытиться обществом Драко. Он всякий раз просил Отто передать Клоду, как хорошо ему удались яйца пашот, луковый суп или цыплёнок в вине, так что мне уже казалось, что я почти знакома с поваром Малфоев.       Остальное время я проводила в больнице или библиотеке, каждый час отлучаясь в уборную, чтобы откашлять в раковину скопившийся в горле яд и смыть в канализацию тоску и ревность.

***

      23 ноября Кулап ставил опыты в лаборатории Мунго, поэтому мне пришлось проводить эксперименты в кабинете Драко. Помещение было совершенно для этого не приспособлено: тёмная магия так быстро оседала на колбах, что их приходилось мыть каждые полчаса, и я уже испортила одну порцию зелья, случайно добавив в неё масляной краски вместо толчёного корня асфоделя.       Новая формула лекарства оказалась горькой. Я поморщилась, расстегнула четыре верхних пуговицы рубашки и приложила к груди головку стетоскопа, чтобы проверить, как оно подействовало.       Высчитывая ритм, я не услышала, как Драко подошёл ко мне со спины. Он достал из моего пучка кисть, рассыпая волосы по плечам; я обернулась.       — Это моё, — он мазнул кистью по моей щеке.       — Ладно. Забирай.       Драко прищурился и отбросил кисть, которая тут же стала ему не нужна. Тогда он снял с меня стетоскоп и вставил дужки себе в уши. Новая игрушка.       — Дай послушать.       Я вскочила со стула и отшатнулась, сжимая рубашку на груди.       — Нет.       — Да ладно тебе, — он шагнул ко мне, и я попятилась, запнулась о порог и выбежала в спальню.       Я почти ухватилась за ручку ванной — моего любимого места для пряток от демонов, — когда он одной рукой обхватил меня за талию, а другой прижал к груди головку стетоскопа.       Ты мой,       И твои губы тоже,       И даже твоя кожа,       И это навсегда.       Я вскрикнула от холода и попыталась вырваться, но он дёрнулся в другую сторону, и мы полетели на кровать. Драко смеялся, уткнувшись в подушку. Он больше не держал меня, но я не могла пошевелиться, потому что демон снова устроился у меня на груди. Драко повернулся ко мне:       — Классная песня, Грейнджер. «И твои гу-убы тоже-е», — пропел он и потянулся, чтобы поцеловать меня.       — Подожди, — пробормотала я.       — Почему? — я не услышала вопрос, но почувствовала движение губ.       Я отвернулась, так что его рот оказался у моего уха:       — Гермиона, это судьба. Ты меня почему-то любишь, а мне нельзя спать ни с кем, кроме тебя. Мы созданы друг для друга.       Демон закатил глаза и слез с меня. Всё-таки Малфой был придурком. Я села и застегнула две пуговицы. Драко провёл ладонью по лицу, стирая с него улыбку:       — Ну что? Мы же уже это делали.       — Я была под токсином.       — А я нет.       Я замерла.       — Разве тебе не хочется поставить на мне какой-нибудь эксперимент?       Он мне не нравился. Но мне нравились его молекулы, клетки и нейроны. И я действительно хотела поставить эксперимент.

***

      — Сегодня этот твой Ричи фальшивит.       Драко проскользил головкой стетоскопа ниже, касаясь пальцами моей груди, и добавил, почему-то охрипнув:       — Песни правда дурацкие.       — А мне нравятся, — я встала с кушетки и отбросила его руку.       Это было его новое развлечение — слушать музыку через стетоскоп и критиковать Ричи Валенса.       — Слишком весёлый мотив для реквиема. Хочется танцевать.       Он взял меня за руку, другой рукой обнимая и прикладывая головку стетоскопа к моей спине. Дужки были у него в ушах, так что я не слышала музыку и двигалась совсем невпопад.       — Какая там песня?       — «Плачь, плачь, плачь», — и он пропел: — Умру, когда наступит ночь.       Я совсем запуталась в па и вырвалась из его объятий:       — Ладно, хватит. Если он действительно фальшивит, это плохо. Думаю, скоро начнётся стадия куколки.       Я села за стол и открыла свои заметки. У Панси стадия личинки длилась от двух до двух с половиной месяцев. У меня гусеницы появились полтора месяца назад, но продолжительность фаз зависела от вида, так что они могли окуклиться в любой момент.       — Можно написать твой портрет? — вдруг спросил Драко, сбив меня со счёта.       — Зачем?       — В конце концов бабочки всё равно тебя угробят, а краски — оживят. И мне хотя бы будет на кого...       — Краски! — я вскочила, отбрасывая тетрадь. — Это недостающий ингредиент в лекарстве Луны!       Драко смотрел непонимающе.       — Твоим бабочкам становилось хуже по мере того, как с их крыльев стирался цвет, так? Значит, краски должны их оживить. Где твой альбом?       Драко выбрал из альбома наименее пёструю бабочку — Polyommatus eros: голубые крылья с золотой окантовкой и черноватыми пятнами на нижней стороне. Он смешал на палитре краски и добавил в каждый цвет каплю зелья.       Я разукрашивала верхнюю сторону крыльев, а Драко — нижнюю, нежную, со множеством деталей. Он закрасил последнее пятнышко на правом крыле и отложил кисть. Левое усико бабочки дёрнулось и замерло.       — Это от твоего вздоха? — прошептал он, и тут насекомое расправило крылья.       Мы раскрашивали их всю ночь. На рассвете Драко в последний раз провёл кистью по крылу Papilio machaon, и она взлетела под потолок.       — Если оставить их здесь, тёмная магия снова осядет на их крыльях, — Малфой достал с полки энтомологическую энциклопедию и открыл её на случайной странице: — Здесь описана среда обитания каждой бабочки. Вот слушай: «Morpho menelaus обитает в тропических лесах Бразилии, Гайаны, Колумбии, Эквадора и Венесуэлы». Где твой читательский билет?       Я вложила билет между страниц, Драко захлопнул книгу и поставил её на полку. Книжный шкаф отодвинулся, и бабочка вылетела куда-то в тропики.

***

      14 декабря в пять часов вечера раздался стук в дверь. Время было раннее для ужина, но Драко ответил:       — Открыто, Отто.       По моей спине пробежал сквозняк, и я услышала голос Нарциссы Малфой:       — Добрый вечер.       Драко встал из-за стола:       — Здравствуй, мама.       Я обернулась, подумав, что для подобных ситуаций наверняка есть какое-то правило этикета, которого я не знаю, и просто сказала:       — Здравствуйте.       — Не знала, что у тебя гостья, Драко. Пригласишь её составить нам компанию за чаепитием?       — Да, мама. Мы спустимся через пять минут.       — Я попрошу Отто накрыть на троих, — сказала Нарцисса и вышла.       Едва дверь за ней закрылась, Драко пошёл к платяному шкафу, на ходу снимая рубашку. Она облаком осела на пол.       — Нужно переодеться, — сказал он куда-то в шкаф. — Особенно тебе. У меня осталось несколько платьев Панси, только все они почернели.       «Странно, что он хранит её одежду, — хихикал демон, пока я подгоняла платье. — И её бабочку он не отпустил...»       Нарцисса смотрела, как Отто добавляет мне молоко и два кусочка сахара, будто читала меня по кругам на чае. Когда второй кусочек пошёл ко дну фарфоровой чашки, она повернулась к Драко:       — Гринграссы приглашают нас на ужин на следующей неделе. Жаль, что ты не смог присутствовать в прошлый раз.       — Я мог, просто не хотел.       Я опустила взгляд в чашку. На поверхности появились волны. 3 балла Бофорта.       — Мы не в том положении, милый, чтобы отклонять подобные приглашения. Астория — прекрасная партия.       — Зато я партия так себе. Неужели ты хочешь обречь Асторию на брак с Пожирателем смерти?       5 баллов Бофорта.       — Гермиона, — продолжал он, — ты читала заметки в прессе о нашей помолвке? Что-то о том, как мы хотим пожениться наперекор её благочестивым родителям. Так вот, на самом деле Астория пообещала им, что выйдет замуж за маггла. Они так отчаялись, что согласны даже на Пожирателя — лишь бы жених был чистокровный. Главное, чтобы общественность не узнала, что это они подложили её под Малфоя.       — Поаккуратнее с выражениями, дорогой.       Драко приложил к губам салфетку.       — Знаешь, мама, а ведь для меня идеальным решением было бы жениться на магглорождённой.       8 баллов.       — Драко, успокойся.       — Нет, правда, — продолжал Драко. — Посуди сама. Как доказать, что у нас нет предубеждений о чистоте крови? Брак с магглорождённой! А если невеста будет героиней войны... Гермиона, что думаешь?       Волны вышли из берегов моей чашки. 10 баллов. Миссис Малфой подвинула своё блюдце от разлившейся лужи:       — Мисс Грейнджер, что же вы не пили чай? Буря бы так не разгулялась.       Фарфор треснул. 12 баллов.       — Простите, миссис Малфой. Мне пора. До свидания.       Выбегая из поместья, я совсем не чувствовала боли. Так я поняла, что наступила фаза куколки.

***

      16 декабря в Лондоне было пасмурно. Кулап даже разрешил наколдовать для полива растений тучку — дождей в этом городе было достаточно.       — У меня от влажности вьются волосы, — пожаловалась Астория Гринграсс, сидящая в кресле напротив Кулапа, расшифровывающего результаты её анализов.       — Дождевая вода полезна для растений, — ответил он, и я не была уверена, было ли это игрой слов с её фамилией.       Из-за родового проклятия Астория проходила осмотр раз в полгода. Целители брали у неё анализы, спрашивали, не планирует ли она беременность, и выписывали рецепты на препараты, которые ей не помогут. Но в этот раз что-то изменилось.       — Мисс Гринграсс, — похоже, Кулап всё же запомнил её фамилию, — вы не чувствовали последние пару месяцев боль или дискомфорт в груди?       — Нет, ничего такого.       — У вас нормализовался уровень витамина D, и... следов проклятия в крови тоже не обнаружено. Только в лёгких у вас бабочки.       Я замерла, и грозовое облачко почернело. Кулап продолжал:       — Это такие паразиты, передающиеся половым путём, — вы должны были получить брошюру о профилактике. У вас есть предположения, кто мог вас заразить?       — У меня был только один партнёр — мой жених.       Из тучки прорезалась молния, прожигая лист аглаонемы, и я порадовалась, что гром заглушает стук моего сердца.       — Мне необходимо знать его имя, поскольку он тоже должен пройти обследование.       — Его зовут Рональд Уизли.

***

      Я вставила в принтер картридж, заправленный кровью Рона, и нажала кнопку «Печать». Из него вылез пустой пергамент.       — Профессор Кулап, анамнез не печатается.       — А чему там печататься: мистер... Уизли абсолютно здоров. Все анализы в норме, и даже старая спортивная травма прошла. — Кулап сардонически усмехнулся: — Кажется, мы открыли лекарство от всех болезней — это взаимная любовь. Даже жаль, что финал исследования получился таким банальным. Пожалуй, я всё же добавлю вас в соавторы, мисс Грейнджер, — не хочу один подписываться под этой мелодрамой. Но, мистер... — три щелчка пальцами вместо фамилии, — от кого вы могли подцепить этих паразитов? С кем и когда у вас были интимные контакты за последние полгода?       Рон посмотрел на меня, и его брови поднялись на 10 градусов — угол вины и опасения:       — Панси Паркинсон. Двадцать второго августа.

***

      Угол бровей Рона достиг 20 градусов, пока он рассказывал мне, что Астория хотела пожениться тайно, чтобы родители не расстроили свадьбу, а Панси обещала его проклясть, если кто-то узнает, что у них был секс.       Это произошло в маггловском баре на день рождения Перси. Рон тогда перебрал с алкоголем, чтобы вытерпеть его компанию, а от маггловской выпивки он пьянел особенно сильно. Он вышел на улицу покурить и спросил у первой встречной, не найдётся ли у неё огня; он был чересчур пьян, чтобы колдовать.       Огонь у Панси Паркинсон был всегда.       Рон не знал, что она делала на летней веранде маггловского бара, и я не стала говорить ему, что в тот день она бросила Малфоя и познакомилась с женихом, которого ей выбрали родители.       — Ты расстроилась, потому что я сразу не рассказал?       — Что? Нет. Нет, не поэтому. Я тоже тебе не рассказала.       — Что не рассказала?       — Что я тоже заражена.       Непонимающие 30 градусов.       — Ну-у, так ведь ты же открыла лекарство?       — Только мне оно не поможет.       Брови Рона опустились — минус 10 градусов.       — Человек, которого я люблю, меня не любит. Только не спрашивай, кто это.       — Гермиона, если это Паркинсон, я не осуждаю.       Я улыбнулась.       — У меня осталось не больше двух недель до фазы имаго, и я хочу провести это время с тобой и Гарри. Пока я ещё что-то чувствую. Я уже поговорила с Кулапом, он прооперирует меня 27 декабря.       Я попробовала пальцами разгладить складку на его переносице и добавила:       — Успеем отметить Рождество.

***

      Живоглот попытался цапнуть Prodryas persephone, которая теперь тоже жила у родителей, но она вспорхнула из-под его лапы и уселась ему на нос. Он испуганно фыркнул, сгоняя бабочку на верхнюю полку, и жалобно замяукал. На его усах блестели чувства Панси. Я попыталась их стереть, но он отшатнулся и забился в угол под кроватью.       На первом этаже раздался звонок. Гарри, Джинни, Рон и Астория уже пришли, так что я подумала, что родители пригласили на праздничный ужин своих друзей.       Я почти дотянулась до Живоглота, когда услышала мамин голос:       — Гермиона, это к тебе.       Я высунулась из-под кровати и увидела на пороге Малфоя.       — Я поставлю ещё один прибор, — засуетилась мама и скрылась в направлении кухни.       Драко закрыл дверь. Я осталась лежать на ковре и уставилась в испещрённый трещинами потолок.       — Мне пришла обновлённая брошюра из Мунго. «Воздержитесь от половых контактов с людьми, к которым не испытываете взаимной любви». Очень пуританские рекомендации.       — Мы надеемся, что это поможет предотвратить эпидемию.       Драко подошёл к шкафу, смахнул бабочку с книги сказок, которые мама читала мне в детстве, и открыл её.       — У магглов тоже есть сказки про драконов?       — Это архетипический сюжет.       — Панси в детстве всегда рыдала, когда дракон в конце превращался в прекрасного принца и женился на похищенной принцессе. Драконы ей нравились больше.       — Маггловские сказки заканчиваются по-другому. Рыцарь убивает дракона и спасает принцессу.       Драко посмотрел на меня поверх страниц.       — Я тебя не спасу.       — Да, я знаю. И не превратишься в прекрасного принца.       — Ты же сама полезла в эту башню. Сама меня поцеловала. Не представляешь, насколько мне было на тебя похуй до этого поцелуя. Сама дала в лаборатории — если бы не это, ты бы вообще не заразилась. Сама вывалилась из моего камина в полуобморочном состоянии.       Он отвернулся, чтобы поставить книгу на полку, и так и остался стоять.       — Знаешь, иногда мне казалось, что у меня тоже что-то есть. Но паразиты считают, что это не любовь. Когда ты сказала, что была со мной под токсином, и мне захотелось повеситься, это была не любовь. И то, что я почувствовал, когда ты в первый раз не заметила, что коснулась метки, — не любовь. И когда ты ушла, а я думал о том, что не успел написать твой портрет, я всё ещё тебя не любил.       Его слова вонзались в грудь, как энтомологическая булавка. Он повернулся ко мне и повторил:       — Я не люблю тебя. Ёбаные бабочки точно знают, что не люблю, ведь иначе они бы уже растерзали меня, правильно?       В моём левом лёгком что-то шевельнулось, и я поняла, что не могу вдохнуть.