История болезни Драко Малфоя
23 июня 2023 г., 15:00
Гермиона ещё спит — действие наркоза закончится через пару часов. Кулап говорит, что чувства не проходят сразу, но через несколько дней они выветрятся, шрамы затянутся, и её выпишут.
Я уже видел такое. Мы с Панси встречались спустя пару недель после операции. Это всё ещё была она — даже больше она, чем раньше. Без идиотской любви ко мне, которая делала её такой слабой. Которая почти убила её.
Любовь была болезнью, и рядом со мной она только прогрессировала. К стадии имаго с кожи Панси стёрся цвет, и даже глаза-болотца, в которых я когда-то увяз, превратились в чёрные омуты. Бабочки отравляли её жертвенностью и ревностью.
Однажды она из ревности разбила флакон туалетной воды «Синестезия», которую сама мне подарила. Это был аромат «Неизвестные картины Пабло Пикассо». Пикассо — маггловский художник. Кажется, теперь очень известный, но при жизни он был беден и сжигал свои картины, чтобы согреться. Один парфюмер закупорил все эти работы во флакон: каждый раз, когда наносишь туалетную воду на точки пульса, одна из картин раскрывается на коже. Сначала слышатся верхние ноты — холст, кисти. Потом ноты сердца — краски, которыми он рисовал. Когда прозвучит последняя и будет нанесён завершающий штрих, вступают базовые ноты, всегда одни и те же — диоксид серы.
Не знаю, был ли Пикассо знаком с девушкой, похожей на Гермиону, или она ему снилась, но однажды он написал её портрет — а потом сжёг. Я увидел его на обратной стороне век 22 октября. Панси тоже почувствовала запах капут-мортуум и жжёной сиены и бросила флакон в стену, чтобы смазать краски. В тот день в комнате смешалась вся палитра.
Тогда мне тоже захотелось её написать.
А потом сжечь портрет.
Как в XIV веке сжигали входящие в венецианскую гавань корабли, на которых обнаруживали больных чумой, чтобы не распространять заразу.
Гермиона говорила, что меня заразила Панси. Но я ничего не чувствовал до её поцелуя. Как будто болезнь всё же передавалась воздушно-капельным путём, а не половым.
В тот день я не пошёл на ужин с Гринграссами. Астории тоже не было. Надеюсь, наши семьи неплохо провели вечер.
Я приходил в больницу каждый день. Приносил цветы, сидел у постели Панси и слушал скрип пера, пока Грейнджер фиксировала угол падения моего взгляда и размах ресниц. Как будто это я был насекомым.
Я почему-то позволял ей ставить на себе все эти опыты. Лезть мне в голову и в штаны. Любопытно было посмотреть на мир сквозь стекло энтомологической морилки, находясь по другую сторону.
Но 10 ноября Грейнджер вывалилась из камина в моём кабинете. К моим ногам. На секунду это было то чувство, которое я испытывал, когда бабочка оказывалась в сачке.
Попалась.
Получается, это был не эксперимент. Не токсин. Не исследовательский интерес. Она поцеловала, потому что хотела. У нас был секс, потому что она тоже хотела. Я уже воображал, как буду терзать её энтомологической булавкой, выковыривая признания.
Она вдыхала воздух, загрязнённый тёмной магией, но лёгкие прочищались и хрип в горле стихал, просто потому что я лежал рядом. И я вдруг понял, что с ней случится то же самое, что и с Панси, если она не найдёт лекарство. Не может быть, что эта болезнь неизлечима. Ведь я же не задыхался без неё? Как она сказала — у меня в организме суровый климат… Значит, если она ко мне охладеет, её гусеницы, как и мои, впадут в диапаузу. Нужно только заставить её меня разлюбить. Это не должно быть сложно; у меня вообще никогда не было проблем с тем, чтобы ей не нравиться.
Хотя Гермиона переехала в Малфой Мэнор, мы редко виделись. Она проводила со мной время строго по расписанию и, кажется, вообще ко мне не притрагивалась, хотя я точно знал, что от моих прикосновений ей становится легче. Когда она засыпала на краю кровати, я обнимал её, не касаясь левым предплечьем, и чувствовал грудью, как бабочки под её лопатками успокаиваются.
Пока Гермиона пропадала в больнице и библиотеке, от скуки я прочитал тот роман Ванессы Аталанты, который служил порталом в Мунго. Гермиона зря снобистски его игнорировала. Я даже купил несколько других книг этой писательницы — бабочек я больше не ловил, так что заняться было нечем.
А потом Гермиона обжила чёртову морилку, в которую я её заточил. 24 ноября она, думая, что я сплю, вылезла из постели и не заметила, как задела талией моё предплечье. И когда мы лежали рядом на животах и я слушал через стетоскоп реквием под её рёбрами, положив руку ей на спину, она не чувствовала, будто метка жжёт ей позвоночник. Только холод металла.
Если бы чёртов Ричи Валенс не умер ещё в прошлом веке, я бы его прикончил — за то, что так весело поёт о её смерти.
1 декабря Гермиона доработала лекарство для моих бабочек. Воскресшая Hipparchia hermione вылетела через книжный шкаф. Это был улов с моей первой охоты в южной Норвегии; Панси тогда ничего не поймала. Она никогда не была ловцом и плохо управлялась с сачком. Единственное насекомое, которое ей удалось изловить, — стрекоза, Aeshna persephone. Да и ту она сразу отпустила:
— Не хочу, чтобы она была в какой-то коллекции. У неё моё имя.
Персефона — второе имя Панси.
13 декабря я заметил, что жёлтый вязаный свитер Гермионы стал серым. Лучше всего было бы сейчас её отпустить, как всех остальных бабочек. Она тоже не должна была быть в какой-то коллекции.
Когда она ушла, мама поставила чашку на блюдце. Она всегда делала это бесшумно — только в голосе звенел фарфор:
— Зачем ты это сделал?
— Захотел.
— Если ты действительно собираешься на ней жениться…
— Мерлин, мам. Нет.
— Это не значит, что ты можешь так недостойно себя вести.
— Может, я просто действительно недостоин.
— Может быть. Но разве она не достойна всего, чего ей хочется? Кстати, я сегодня обедала у Андромеды. Мистер Поттер передавал привет.
Я всегда поражался её способности вести светские беседы на обломках после кораблекрушения.
17 декабря сова доставила из больницы брошюру с рекомендациями о профилактике паразитарной инфекции. На следующий день заявился Уизли и зачем-то сообщил мне адрес родителей Гермионы. А я зачем-то заявился по этому адресу в канун Рождества, хотя знал, что у меня нет лекарства от её болезни. Может, хотел посмотреть на неё, пока ей не ампутировали чувства.
— Я не люблю тебя, Гермиона. Ёбаные бабочки точно знают, что не люблю, иначе они бы меня уже растерзали, правильно?
Она как-то странно вздохнула и перевернулась набок, откашливая на пушистый ковёр бабочку.
Hipparchia hermione.
***
Поттер и Уизли ждут в приёмной, поэтому я даже рад, что Кулап вызвал меня в кабинет для обследования. Интересно, когда остатки чувств выведутся из её организма, эти двое тоже будут для неё никем? — Как думаете, это Morpho menelaus? — Кулап показывает мне снимок лёгких. Моих лёгких. А в них — бабочки. Я нервно сглатываю. — Мне нужно видеть окрас, чтобы точно определить. Откуда они? — Насколько я помню, от мисс… Я перебиваю — он всё равно не вспомнит её фамилию: — Гермиона уже делала снимок. Паразиты были в стадии яйца. — Полагаю, это было… — Кулап заглядывает в какой-то свиток, — 16 октября. Прошло уже много времени. — У меня не было никаких симптомов. Паразиты были в диапаузе. Кулап снова шелестит свитком: — Знаете, мисс Грейнджер написала своей кровью целую диссертацию. Конечно, местами слишком метафорично и оттого не совсем понятно… — кажется, он вот-вот начнёт писать правки. — Всё-таки кровь не рекомендуется брать, когда пациент без сознания. Но в её истории болезни есть бесценные дополнения для нашего исследования. Мисс Паркинсон была права в том, что у слов есть сила. Взаимной любви недостаточно, чтобы вылечить болезнь. Нужно признать свои чувства. А мисс Грейнджер сказала, что любит вас, ещё 16 октября. — Она никогда такого не говорила. Кулап протягивает мне свиток и тыкает пальцем в нужную реплику: «Вчера я была под токсином гусеницы. То, что произошло, — это всё чувства Панси. Или ты думал… что я люблю тебя?» Я отбрасываю мысль о том, что Кулап читал всё это и что практикантка, поливающая цветы в кабинете, нас слушает. — Она не имела этого в виду. — Но это было правдой, так что заклинание сработало. В тот момент ваши паразиты ещё были в стадии яйца, но у вас уже появились чувства, поэтому диапауза закончилась. А поскольку Гермиона призналась вам в любви, инфекция уже не была болезнью. Поэтому и симптомов не было. Он скручивает её историю болезни в трубочку. — Но теперь у мисс Грейнджер нет никаких чувств. Вы ведь уже ощутили это? Когда я выловил последнюю бабочку из её лёгких, должно быть, вы почувствовали дискомфорт в груди. Если она очнётся и повторит вам слова, которые вы сказали ей несколько часов назад, будет ещё хуже. Так же, как было с ней. Поэтому вас мы тоже должны прооперировать как можно быстрее. Кулап как будто тыкает меня скальпелем, чтобы посмотреть на мою реакцию. Или просто отыгрывается за любимую ученицу. Хирурги не меньшие извращенцы, чем энтомологи. Наконец ему наскучивает издеваться: — Но есть ещё один вариант. Передаются только яйца паразитов, поэтому болезнь заразна в двух стадиях — собственно яйца и имаго, поскольку взрослые особи могут эти яйца отложить. Я могу удалить всего две ваших бабочки, самца и самку, чтобы пересадить мисс Грейнджер яйца паразитов... — Звучит мерзко. — Любовь — это вообще довольно мерзко. Поэтому у вас есть выбор. Я могу просто удалить вам всех бабочек, и мисс Грейнджер никогда ничего не узнает о ваших чувствах — да их уже и не будет. Или же вы подпишете согласие на другую операцию — удаление всего двух особей. Но сможете ли вы признаться ей в любви, когда она очнётся? И готовы ли к её ответу? Вы должны понимать, что никаких гарантий нет. Хотя чувства в её организме ещё остались, они не такие концентрированные. Она подписала согласие на удаление бабочек ещё в стадии куколки, когда любила вас. Это было рациональное решение. Изменит ли она его теперь? Возможно, она сама откажется от пересадки. Тогда ваша болезнь перейдёт в острую фазу — скорее всего, вы сразу потеряете сознание от болевого шока, как было с мисс Грейнджер. Уверен, мы успеем вас спасти, но последствия такой сложной операции могут быть непредсказуемыми. Бабочки трепещут внутри — интересно, там правда Morpho menelaus? — Я подпишу согласие. Кулап снисходительно усмехается: — На какую операцию? — На обе. Если что-то... пойдёт не так, без сознания я не смогу ничего подписать. — Конечно, мы будем соблюдать технику безопасности и предупредим мисс Грейнджер, чтобы она была аккуратна со словами. Поставьте подписи здесь и здесь. Перед операцией нужно распечатать историю вашей болезни. Мисс Аббот, будьте любезны. Девушка в мятом мятном халате присаживается рядом со мной и целится в подушечку пальца веретеном. — Сосредоточьтесь на боли, мистер Малфой. — У меня ничего не болит. Она улыбается: — Разве?
