Тень четверых

Тому, что Альсина хотела сделать с девчонкой, не было приемлемого названия. От слова «обратить» веяло подозрительным мистицизмом и романтикой — хотя Бэле иногда нравилось вспоминать именно его, — а «заразить» предполагало бы излечение от заразы. Или какое-то страдание от нее. И вот уж ни на какое лекарство рассчитывать не приходилось, да и никаких особых мучений состояние Бэлы не вызывало. Кроме разных непрошенных мыслей. Бэла посмотрела на сестру, потом на мать — и обратно; они стояли втроем в еще холодном кабинете с огромными окнами, впускающими потусторонний свет. «Сделать одной из нас, — подумала Бэла. — Она хочет сделать ее одной из нас». И сначала ей эта мысль понравилась, на мгновение: этому замку с бело-золотистыми стенами и тусклой мебелью не хватало света от широкой улыбки и огня рыжей копны волос. Но протрезвевшая Бэла уже, увы, соображала и не тянулась слепо к теплу. Что-то в ней противилось самому факту этого разговора, а что-то — заранее ужасалось тому, что сделает Кассандра. Та пожала плечами. — Не знаю, — сказала она. — Вдруг она бунтовать начнет? Врала она так же непоколебимо, как и мать; она вообще так бывала на нее похожей, что частые недомолвки совсем не удивляли. И вот Бэла молча наблюдала за тем, как Альсина ведется на ловушку младшей версии себя. — Она будет крайне впечатлительной в первые часы, — мягко заверила она и опустила руку на спинку собственного кресла. Как дрессировщик, размахивающий табуреткой перед лицом зверя; Альсина боялась реакции собственных дочерей. Боялась боли, которую принес бы их отказ. Бэла не знала, как соотносить это с рассказами сестры. — Если мы скажем, что она всегда была с нами — она никогда об этом больше не спросит. Кассандра незаметно схватила Бэлу за руку, предупреждая, а потом отошла. Все-таки сравнение со зверем пришлось кстати: Бэле хотелось уйти самой и увести ее — опасность ощущалась кожей. Альсина, впрочем, будто ничего не замечала. — Тогда — почему бы и нет, — легко проговорила Кассандра и плюхнулась в кресло. — Она милая, а в замке уже становится скучновато. «Вот зараза», — подумала Бэла и скрестила руки на груди. Она представила, что было бы, если б Моника проснулась и случайно набрела на ту самую дверь, за которой обсуждали ее судьбу. Бэла потосковала бы, если б та умудрилась сбежать, но в конце концов смирилась бы — мол, это к лучшему. Вот только чувства девчонки волновали ее одну. Кассандра казалась одержимой выяснением правды — и Бэла уже даже могла понять. Альсине, видимо, просто не было дела до Моники — она видела только будущую Даниэлу. Только Даниэла Димитреску — со всеми лучшими качествами предшественницы — удостоилась бы ее сочувствия и искренней учтивости. Бэла так не могла. За нее-то все решили: еще тогда, когда ведьма — или ученая, один черт — Миранда организовала ее матери бессмертие и пристрастие к крови. Вряд ли Альсина тогда думала, что в конце концов ее дети станут такими же; но иного пути им не осталось. Потому что они — семья. Бэла все равно что родилась такой, какой стала. Но девчонка могла выбирать, и лишать ее выбора Бэла не хотела — а может, ей просто хотелось хотя бы со стороны понаблюдать, каково это: определять свое «я» самой. Одним словом решать свою судьбу. Альсина улыбнулась, только приподняв уголки губ — а показалось, будто вся засияла. Сколько бы она ни скандалила с Кассандрой, их связывала странноватая, плохо предсказуемая близость. На Бэлу Альсина посмотрела куда спокойнее: ждала, что та как обычно поддержит. «Мамина дочка», — насмешливо кидали Кассандра и дядя, и, как бы Бэлу это ни бесило, она мысленно соглашалась. Она и с Кассандрой была бы уступчивой, если б та пореже рисовалась. Вот только в этот раз ей совсем не хотелось легко соглашаться: последствия будут маячить перед глазами каждый день черт знает сколько лет. Очень, очень много лет. — Похоже, я в меньшинстве, — пожала плечами Бэла. Вот оно. На лице Альсины мелькнула гримаса, от которой Бэле стало гадко, — и тут же пропала. — Нонсенс! — воскликнула Альсина еще театральнее, чем обычно. — Ты же не думаешь, что я сделаю это без согласия вас обеих? — Да, — с нажимом согласилась Кассандра, вперившись в Бэлу взглядом. — Твое мнение очень важно. Бэле захотелось сдать Кассандру — как она могла настаивать, когда их мать стояла рядом и старательно скрывала горечь? А с другой стороны — что изменилось бы? Кассандра разогналась так, что уже не остановилась бы в поисках такой правды, которую Бэла вряд ли захотела бы знать наверняка; вопрос только, со скандалом она это сделает, или нет. Оставалось только выбрать одно из зол и надеяться, что оно — меньшее. — Давайте подержим ее. Сошлемся на снег на дорогах, например… Мы же все еще ее не знаем. — Ни Альсину, ни Кассандру это не впечатлило. Одна, видимо, уже души в девчонке не чаяла, а вторая явно прониклась после того, что было вечером. Кассандра же видела, как Моника мучилась. — Ладно, я хочу узнать ее лучше. Она же станет членом семьи. Кассандра нервно постучала пальцами по подлокотнику кресла, а Альсина нежно улыбнулась, ощутимо расслабившись. Кассандра, может, и была ее отражением, но любовь к семье Альсина делила именно с Бэлой. — Хорошо, моя дорогая. Только учти, что времени у нас не так много: мы же не хотим, чтобы горе девочки повлияло на нее в будущем. Чем быстрее мы сделаем задуманное, тем лучше из ее памяти сотрутся все последние события. Кассандра дернулась, но заметила это только Бэла. Всегда видишь больше, когда знаешь, куда смотреть. Узнаешь больше, если знаешь, к чему лучше прислушаться — например то, что Альсина умела просчитывать, что ее творения вспомнят. Бэла едва не зарычала от собственного бессилия перед тем, что происходило вокруг нее: милостью сестрицы страшное, противное нечто напирало и грозило обрушиться в любой момент. — Предлагаю решить все сегодня. Так будет лучше и для девочки, и для нас. Нас еще ждет поездка в Бухарест, если вы не забыли. — Погоди, — оживилась Кассандра. — Мы возьмем ее с собой? — Нет. Я вам этого не говорила, но весь процесс… превращения занимает семь дней. Она проведет их без сознания, так что мы вполне сможем оставить ее здесь. — Пауза. — Что тебя так озадачило, милая? Бэла подавила смешок, такое у Кассандры стало выражение лица. Весь ее старательно возведенный план мог рухнуть, как карточный домик: опыт над Даниэлой ничего не сказал бы о том, что пережили ее… предшественницы. И великое разоблачение Альсины Димитреску тоже уже могло не произойти. Бэла, в общем-то, не расстроилась бы, хотя вот теперь Касс ей даже стало жалко. Жить с тем, что Кассандра придумала, было бы правда тяжело: особенно не зная, есть ли в догадках правда. — Это не опасно? — наконец нашлась Кассандра. — Ничуть. Как я и сказала, она проведет все эти дни без сознания, пока ее тело меняется. На случай, если вас вдруг одолеет совесть — я еду прежде всего по деловым вопросам, а вы можете гулять, скажем, от безысходности. — Ты прямо-таки вынуждаешь нас кутить, мама, — усмехнулась Бэла. Альсина просияла оскалом в ответ. Из ее кабинета Бэла вышла спокойной, если не довольной. Она даже подумывала приободрить Кассандру — хотя бы потому что та не отказала, когда поддержка нужна была самой Бэле. Той всю ночь снилось, что под боком лежала огромная мягкая грелка; когда же Кассандра утром решила куда-то уйти, Бэла вцепилась в нее и едва не начала капризничать (правда, все-таки уснула обратно еще на час или два). Весна весной, но в замке все еще было холодно, как его ни обогревай. С другой стороны, Кассандра своим ранним уходом избавила обеих от неловкости, так что пьяная тяга к близости прошла почти без последствий. Словом — Бэла такое ценила. Особенно теперь, когда игры сестры уже не представляли опасности. Но когда та наклонилась к ее плечу и выдала очередной виток ее безумного плана, Бэле захотелось ее ударить. — Помнишь, я рассказала про западное крыло? — заговорщически проговорила Касс на немецком, понизив голос. — Я сходила туда сегодня. Картины там уже нет. И вместо того, чтобы попытаться понять, что сестричка имела в виду, Бэла с шипением вцепилась в ее локоть и уволокла ее в ближайшую комнату. Тарелки и вазы на полках в маленькой гостинке дрогнули, когда Бэла захлопнула дверь. — Твоя очередь давать обещания. — Голос Бэлы упал, больше напомнив рык, и Кассандра уставилась на нее в полном смятении. Возможно, в ее глазах был бы страх, не будь она собой. — Что бы ты там ни узнала, обещай, что мама не пострадает. Что наша семья не пострадает. Кассандра усмехнулась ей прямо в лицо. — Интересно, меня ты так же любишь, как ее? Бэла растерялась на мгновение, нахмурившись; только потом поняла, что Касс решила проигнорировать. Как она могла говорить о таком: кого Бэла любит больше? Любит ли собственную сестру? Как Кассандра могла всерьез думать, что вокруг предатели, которых обязательно нужно выводить на чистую воду — будто не любила ни Бэлу, ни их мать? Будто пресловутая правда и справедливость значили для нее куда больше того, что у них было много лет? Бэла стиснула зубы и схватила ее за плечи, прижала к стене. Хотелось сделать Кассандре больно, но у Бэлы в любом случае не поднялась бы рука. — О-бе-щай. — Ты же даже не знаешь ничего. Если мы втроем окажемся чужими людьми, ты будешь так же защищать «семью»? — Не окажемся! — прорычала Бэла. — Я помню тебя, и маму, и половину нашего детства. Мы росли вместе! Она нас вырастила! Что бы ты там ни накопала, мы не чужие. Кассандра шумно выдохнула с кривой усмешкой и выдержала паузу, глядя мимо сестры. Та сопела, как зверь после драки, и вместе с тем не могла пошевелиться. Ей нужно было услышать обещание. Ей нужно было почувствовать уверенность. — Значит, тебе повезло, — в тихом голосе Кассандры удивительно смешались и горечь, и циничная ирония. — Потому что я не помню нихрена. Злость вдруг отхлынула. «Какое же одиночество ты тогда чувствуешь», — подумала Бэла, чуть отшатнувшись. Кассандра наоборот приблизилась, насколько позволила хватка на плечах, будто разглядела нечто в глазах сестры. Это нечто так ее увлекло, что она долго пялилась на Бэлу, ничуть не смущенная близостью лиц, а та не могла ни сделать что-то, ни сказать — так не понимала, что происходит. — А знаешь, — вдруг обронила Кассандра и сбросила с себя руки Бэлы. — Хорошо. Я обещаю, что не буду устраивать сцен или делать что-то со злости. Правда, Бэла, даю слово. Ее ничто не выдало: ни интонация голоса, ни выражение лица, но Бэла почуяла подвох. Или, может, ее просто удивила внезапная отходчивость Кассандры. Скорее всего, ее просто удивила внезапная отходчивость Кассандры. Быстро прокрутив в голове остальные возможные сценарии, Бэла решила, что они слишком глупы и нереальны. Поэтому бояться было нечего. За последние сутки она слишком устала бояться. Устала от ужаса перед тем неизвестным, которое, казалось, прочно обосновалось в ее прошлом и нынешнем — как бы она сама ни пыталась игнорировать эту мысль.