Тень четверых

Потом Бэла решила зайти к Монике; та не спала, хотя ее голос из-за двери прозвучал тяжелым и иссушенным после долгих рыданий. Когда Бэла вошла, она терла глаза, маленькая и слегка неуклюжая в огромной светлой постели — как котенок. — Привет, — улыбнулась Бэла. — Я не помешаю? Моника пожала плечами. — Скорее, я вам мешаю, — пробормотала она, а потом мотнула головой. — Прости. Я… наоборот рада, что рядом снова кто-то есть. — В этом доме от такого быстро устаешь, — хмыкнула Бэла и села на край кровати. Моника усмехнулась, но заметно глянула, будто проверяя расстояние — вполне порядочное — между ними. — Как ты себя чувствуешь? Идиотский вопрос, Бэла поняла это по выражению серо-голубых глаз. Нет. Разноцветных глаз: один голубой, другой зеленый. Бэла заметила это только сейчас, пока Моника оставалась непривычно неподвижной и мягкий серый свет не искажал черты ее лица. Курносого веснушчатого лица с намеком на подростковые щечки, на которое упрямо падала еще не уложенная рыжая прядь. Если спросят — Даниэла вместе с Бэлой унаследовала отцовский подбородок, а вот скулы как у матери Дана получила вместе с Кассандрой. Моника обвела всю комнату — с темной мебелью, темным полом — взглядом и пожала плечами: — Как на картине Фридриха, — тихо сказала она с ухмылкой, выдающей вялую, невеселую попытку пошутить. Комната правда напоминала какую-то картину, хотя Бэла не подумала бы об этом сама. Зато провести аналогию ей не составило труда: раз девчонка увлекалась живописью, она не могла сказать подобное просто так. — Ты тоже рисуешь? Неудивительно, что вы с мамой спелись. Бэла выставила руку в сторону, чтобы опереться на нее — и тут же ощутила, как Моника рядом замерла и напряглась. Сделала вид, что не заметила. — Я скорее наблюдаю, — мягко заметила Моника, мастерски скрывая интонацией, как некомфортно ей стало из-за другого человека на одной с ней кровати. — Научиться рисовать никогда не хватало терпения. «Ты же вечером едва не засыпала со мной в обнимку», — подумала Бэла, но виду не подала. Захотелось отойти, раз ее близость вызывала такое неудобство, но это девчонку только больше смутило бы. — Дай знать, если передумаешь, — улыбнулась Бэла, а потом нашла взглядом часы. — Сейчас уже завтрак приготовят. Пойдешь? Когда она посмотрела на Монику снова, та чесала затылок, задумавшись. Из-за копны вьющихся волос выглянул толстый шрам на руке, почти от середины предплечья тянувшийся к запястью. Инстинкт дернул взгляд вбок, но это Бэлу только выдало. С минуту было невыносимо тихо. — Наверное, я должна позвонить тете. Мы с ней почти не общались, правда, но что-то же я должна сделать. Бэла помолчала для вида, взвешивая мысль о том, что, похоже, у Моники толком не было ни семьи, ни других близких. — Скорее всего, она уже знает. Как и все родственники и друзья. Взгляд Моники не оставил сомнений. Она пожала плечами. — Да, ты права. Не очень-то и хочется, если честно. Она хотела сказать что-то еще, но передумала. В возникшем натянутом, звенящем, раздражающем молчании Бэла чувствовала себя так неуютно, как не бывало давно; так давно, что она не смогла бы вспомнить. Побег казался слишком жестоким и трусливым, но и задать вопрос, отбрасывающий на обеих неприятную тень, Бэла не решалась. Через замок Димитреску прошел не один десяток девиц, и ни одна в памяти Бэлы не задержалась надолго. Но вот это рыжее чудо, которое судорожно осматривало комнату в поисках новой темы для разговора, снова вызывало чувство, будто Бэла разговаривала с Касс. — Просто мне хочется все сделать правильно, понимаешь? — сдалась Моника, наконец посмотрев на Бэлу. — Хотя бы теперь. Я ведь была не лучшей дочерью, особенно с тех пор, как мама умерла… Она замолкла посреди предложения, которое явно собиралась продолжать, а Бэле хватило сил удержать каменное выражение лица. Хотелось дотронуться и успокоить — Бэле всегда становилось лучше от ощущения тепла и чужой, дорогой ей, жизни совсем рядом, — но приходилось сдерживаться. — Поэтому ты решилась? — вдруг спросила Бэла, кивнув на руку Моники. Внезапная мысль «самое время» тут же показалась по меньшей мере глупой. Моника зажала запястье рукой, как если бы оно снова начало кровоточить. Пожала плечами. — Наверное. Было много всего. — Она осторожно глянула на Бэлу, ощутимо расслабилась — а потом будто решила сделать рывок. — Я очень долго чувствовала себя… освежеванной. От любого ветерка хоть волком вой. Я, кстати, стащила это слово у Кассандры вчера — она наверняка поняла бы, о чем я. — То есть? Моника улыбнулась. — Она рассказывала про охоту. Я еще не встречала девушек, которые так ее любили бы. Твоя мама даже намекала ей, чтобы она перестала меня пугать. Скорее всего, Кассандра намеренно не упоминала, на кого она охотилась — кроме оленей и зайцев в ближайшем лесу. Бэла даже не стала задумываться о том, что сама попала в ловушку, только выставленную кем-то милым и на первый взгляд безобидным. — А ты испугалась? — Нет, — весело хмыкнула Моника, снова добрая и заводная. — Она честная, немногие на такое способны. К таким людям тянет, правда? Бэла усмехнулась, осознав, что вернуться к изначальной теме разговора уже нет никакой возможности. Стоило только упомянуть Кассандру, чтобы наверняка отвлечь. По крайней мере, вместе с тем оставалась неизменной одна семейная традиция: только Бэла могла говорить прямо. Или не говорить вообще — но не увиливать и не играть. — Так тебя ждать к завтраку? — спросила Бэла, прикидывая, сколько у нее будет времени, пока Моника приведет себя в порядок. — Пока переодеваешься, можешь за меня придумать лекцию о том, как важно нормально есть. «Нормально есть», — тут же мысленно повторила Бэла и чуть не выругалась. В ответ она получила натянутую улыбку и неуверенный кивок. Свою мать она нашла где и прежде: в кабинете; солнечный свет тут и там пробивался через облака, так что в комнате стало светлее и поблескивало золото и бронза украшений на деревянной мебели. Альсина улыбнулась, подняв на Бэлу взгляд. Улыбки в ее арсенале были настолько разнообразными, что, не зная всех их оттенков, с Альсиной было бы просто невозможно общаться на равных; в этот раз Бэла заметила, каким теплым был взгляд ее матери сквозь стекло очков. «Ждала», — решила Бэла. Ждала, что старшая дочь придет за советом. — Я поговорила с Моникой, — сказала Бэла. — Ты знала, что у нее умерла мать? — Да, — кивнула Альсина, закрыв книгу и сняв очки, — ее отец обмолвился, что он вдовец. — А давно это случилось? — Пять лет назад, — тут же отчеканила Альсина. «Ну конечно, — подумала Бэла, — ты узнала о ней все, что только могла». Она подошла, не зная, как лучше сформулировать, что собиралась сказать. Шла бы речь о ком-то другом, ни одно выражение Бэлу не смутило бы; в конце концов, невинной овечкой она не была. — У меня есть одна полубредовая мысль о ее отце… — начала она и тут же потеряла запал. Как будто часть ее не хотела озвучивать, что могло случиться с Моникой, которая ей так нравилась. Что могло происходить с ней на протяжении пяти лет, или даже больше. — У меня тоже она есть, и я не нахожу ее «полубредовой», — подхватила Альсина. Поймав сконфуженный взгляд, она дернула выключатель лампы и продолжила: — Даже Хайзенберг догадался, насмотревшись на них вдвоем. Жаль, что именно он столкнул эту сволочь… Она вздохнула и качнула головой в попытке успокоиться. — Отчасти поэтому я и забрала нашу девочку. Ей не место среди людей, которые могли подобное допустить. Помню, как подумала, что она заслуживает навсегда избавиться от любого влияния своего папаши, этого мужеобразного человечишки. Как считаешь? Бэла считала, что ее мать могла увлечься и выдать целый манифест о том, что бедная девушка наконец получит свободу от того, что сделало с ней «патриархальное общество» (фраза — неизменный спутник второго или третьего бокала вина у Альсины). Но Бэла, конечно, не сказала это. Она пожала плечами. — В ней правда много боли, — уклончиво ответила. — Но Кассандра как-то сказала, что появление кого-то нового может принести много проблем… нам. Как семье. Это до сих пор не выходит у меня из головы. Альсина усмехнулась, посмотрев в сторону. — Мой львенок, — проговорила тихо, так, будто не рассчитала громкость собственного голоса и выдала мысль случайно. Потом она поднялась, подхватив перчатки с края стола, и подошла к Бэле. — Я поговорю с ней. Не смотри так, я тебя не выдам; к тому же, я и так собиралась это сделать. Недомолвки между сестрами ее забавляли, как будто обеим в ее глазах так и не исполнилось больше восьми; но потом она посерьезнела, глядя в лицо Бэлы снизу вверх. В этот момент разница в росте показалась особенно значимой. Почти сакральной. — Важнее вас у меня ничего нет. Если что и случится, я сделаю все, чтобы это исправить. Бэла кивнула. Ей хотелось услышать именно это, получить хоть немного уверенности: но ни обещания Касс, ни заверения матери толком не принесли спокойствия. Бэла наконец подумала о том, почему не могла спросить про портрет и про собственное обращение прямо. Она не могла нарушить слово, данное Кассандре — верно; но еще она боялась получить ответ. И она призналась себе в этом, как водится, в самый неподходящий момент. Альсина надела одну перчатку. — Так что ты решила насчет девочки? Ты готова? — Нет, — ответила Бэла, не задумываясь. — У меня такое чувство, что мы правда сестры, у нас что-то вроде связи, но… — Но? — Но знаешь, как говорят. Невинность — это блаженство*. Вот уж чего ей точно с нами не видать. Бэла не хотела, чтобы это прозвучало так, как получилось. Вот ведь показатель везения — случайно признаться матери, что тебя от и до не устраивает собственная жизнь. Бэла так опасалась последствий, и ее так при этом неминуемо несло к этому признанию, что, похоже, именно поэтому она попыталась спрятаться за цитатой из какой-то английской поэмы, которую читала давным-давно. И, ожидая, пока рванет, Бэла пыталась вспомнить, что за поэма это была. Лишь бы не обдумывать, что происходило. Альсина невесело хмыкнула и дотронулась до ее лица, прижав теплую ладонь к щеке. Пульсация прикосновения начала разносить это тепло, успокаивающее и придающее сил; «Все хорошо», — подумалось Бэле. Все хорошо. Она почувствовала, в каком настроении была ее мать; почувствовала это волнение, нет, предвкушение, и вместе с тем — довольную ленцу. Альсина знала, что Бэла рано или поздно согласится с ней. Две дочери поддержат, и появится третья, которую она так хотела. — Невинность — это блаженство, — повторила Альсина, кивнув, и улыбнулась. — Но не только она, милая. Я так хочу, чтобы ты тоже это поняла. Бэла подумала, что она в тот же момент стала бы счастливейшей женщиной на планете, но прикусила язык. Ей не хотелось терять касание; в замке все еще было холодно, а острый солнечный луч неприятно касался кожи. Альсина хмыкнула, признавая маленькое поражение, надела вторую перчатку и, обняв Бэлу за плечи, повела ее к выходу. — Пойдем, пока Кассандра не съела все мои творожники… опять.

***

Черный львенок в этот раз вел себя прилично и развлекал Монику, когда Бэла с Альсиной пришли. Любимую сладость последней даже никто пока не трогал, так Кассандра увлеклась разговором. Моника, конечно, спросила, когда она уедет — а Альсина, конечно, соврала, что из-за метели придется подождать еще пару часов, и все шло своим чередом. Пока в руки Моники не попал нож, которым предполагалось нарезать пастрому. Бэла видела, как девчонка тянулась к нарезке, краем глаза — ее куда больше интересовали сливки, которые она вливала в чашку кофе, — но запах крови верно полоснул по нюху и наполнил собой. Бэла вспомнила, как голодна была. По-настоящему голодна. Она так и не попробовала крови с прошлого вечера, и вот она была совсем рядом, и Бэла не могла отвести взгляд. Свежая, пряная, горячая кровь стекала по длинным пальцам; дорожки тянулись от мышцы большого пальца, над которой проглядывались венки, и Бэла могла поклясться, что видела, как они пульсировали. Живот скрутило. Суета вокруг превратилась в сплошное шипящее полотно. Белая салфетка накрыла руку и тут же пропиталась, она была бы такой приятно-шершавой и дразнящей на кончике языка. — Кошмар какой, — рыкнула Бэла, наверное, невпопад. — Пойдем, это нужно обработать. И она уже встала и подобралась поближе; ее едва не трясло и хотелось застонать, так ей это было нужно: получить желаемое. Чтобы утолить ее жажду. Кровью ее гостьи. Ее жертвы. Ее, ее, ее — нужно было всего лишь забрать свое. Сильная рука приземлилась на плечо. — Да, нужно найти перекись. — И больно сжала. — Пошли, поможешь. Сталь в низковатом голосе заставила подчиниться — Бэла помнила, что ее превзошли бы числом. Она пыталась найти взглядом вену или артерию, но их скрывала ткань водолазки с высоким горлом; чем дальше та ароматная сытная кровь оставалась позади, тем больше Бэлу тащили, намертво вцепившись в руку. «Еще шаг — и я раздеру тебе горло». Еще шаг… Бэлу повело в сторону, к виду синей полоски на девичьей шее, и тут ее втолкнули в комнату. Она едва не упала, с рыком бросилась вперед — но преграда оказалась рядом слишком быстро, плечо ударило ей под ключицу. — Успокойся, — на этот раз — бархатно и плавно, и Бэла застыла, как завороженная, над предплечьем, на котором медленно закатывали рукав. Лезвие сверкнуло где-то сбоку, алое мелькнуло перед глазами — последнее перед блаженной тьмой с привкусом соли. Сердце колотилось, и где-то под горлом застрял стон. Бэла дотронулась до кожи языком, ожидая хотя бы крохотную новую волну крови — но вместо этого ощутила, как порез срастался прямо под ее губами. Мгновение — и все прошло. И только тогда Бэла поняла. Поняла, что пила кровь Кассандры. И эта кровь не была мертвой. Эта кровь не была невкусной, и она ничем не напоминала Бэле собственную. Она не была похожа ни на чью другую. Кровь сестры. Кровь ее сестры. Бэла застонала, пытаясь отстраниться — не получалось. Хотелось укусить, прокусить кожу зубами, вернуться к тому головокружительному вкусу. Но Бэла не могла. Это была Кассандра — ее Кассандра, — и в других условиях Бэле стало бы тошно от одной мысли причинить ей боль. Влить в себя ее кровь. Ее — и вместе с тем чужую. «Сестра, — напомнила себе Бэла, глухо рыча и пытаясь отстраниться — но Кассандра стояла за ее спиной, и получилось бы только впечататься лопатками ей в грудь. — Это мерзко. И неправильно. Как же это неправильно». Кассандра усмехнулась ей в ухо. — Ого, — протянула, издеваясь, своим нарочито глубоким и бархатным голосом, которым она могла гипнотизировать. Бэле захотелось материться. — Ты правда голодна, да? — Не играй. — Да какие уж тут игры. «Стерва». — Успокойся, — повторила Кассандра. — Все в порядке, я просто не хочу, чтобы ты набросилась на работниц. Нам сейчас коридоры в крови ни к чему. От одного слова Бэла дернулась, но со всей своей сиюминутной тягой убивать она оказалась в ловушке чужих рук. Сама — как жертва. Кассандра медленно, не колеблясь, поднесла нож к своему предплечью с закатанным рукавом — Бэла отвернулась. «Не надо», — осталось неозвученным, и после короткого шипения над ухом Бэлу уже ничего не смогло бы отвлечь. Она мгновенно припала к ране и сладко зажмурилась; горячая, жидкая кровь прошлась по языку, оставляя вкусный след, и согрела горло. Комната начала раскачиваться, убаюкивая, и мутные мысли плескались в голове, и Бэле было все равно. Как же ей стало упоительно плевать — на все, кроме приятной тяжести во всем млеющем теле и восторга. Хотелось смеяться. Кожа под губами Бэлы была такой мягкой, и в венах под ее пальцами на запястье пульсировала жизнь, и спину почти до истомы обдавал жар тела совсем рядом… Бэла все-таки отпрянула. Едва не скривилась от омерзения. Ее сестра при ней резала себя, чтобы дать свою кровь. И ей хотелось еще. — Не делай так больше, — предупредила Бэла плохо слушающимся голосом. — Лучше я перебью десяток чужих… И отдраю все коридоры сама, раз уж на то пошло. Кассандра усмехнулась, но это совсем не оттенило ее вид. Она распробовала новую игру. Бэла подумала, что ей нужно настоять; использовать свой самый строгий тон и выбрать непреклонную формулировку — и надеяться, что Касс послушает. Но то, что Бэла сделала на самом деле, она предпочла забыть, едва вышла из комнаты. Стук каблуков Кассандры в коридоре отдавался пульсацией в голове, и Бэле хотелось поежиться, как от сквозняка. Ее сестра решила все-таки найти перекись, чтобы не возвращаться с пустыми руками, а она сама хотела убедиться, что не набросится на Монику из-за вида раны. «Так всю семью на вкус перепробовать недалеко», — подумала Бэла, и та ироничная и беспощадная часть ее, которая это придумала, хотела усмехаться. — Стерва, — снова заключила Бэла, на ходу ворча себе под нос. — «Все в порядке», мать ее, «я ради тебя же стараюсь», как же. Злость не могла ни согреть, ни отвлечь, но с ней стало немного легче и понятнее, что делать. Винить Кассандру во всех грехах, в целом, было семейной традицией, и не сказать, чтобы Альсина с Бэлой в этом часто ошибались. Но они втроем стоили друг друга, получая почти идеальный баланс. Бэла все-таки обняла себя, спускаясь в погреб, и растерла плечи. Запахло кровью: скорее всего, Кассандра уже побывала здесь перед завтраком, — так Бэла решила. «Исабэла в комнате для дегустации вина», — подумала она, вспомнив старую шутку о фантазии ее матери-винодельницы. А может и не матери вовсе, раз Кассандра — не сестра. Словом, смеяться Бэле не хотелось. Она нашла бутылку с тяжелым позолоченным орнаментом — по осени каждой группе трудяг, нанятых для сбора винограда, строго-настрого запрещали трогать именно это вино. Даже намекали, что из-за его стоимости особо любознательные смельчаки потом не вылезут из судов и кредитов; и это по какой-то причине работало куда лучше, чем прямая угроза смерти. За стеклом в нише стены нашелся чистый фужер, его звон эхом оттолкнулся от каменных стен комнатки — она быстро наполнилась ароматом крови, древесины и страха, едва Бэла откупорила бутылку. Скорее всего, ею занималась Кассандра. Она обожала запугивать жертв, могла гонять их по всему замку, точно выгадав время, или выпускала в виноградники, делая вид, что потеряла. К моменту, когда она добиралась до глоток, сердца бедолаг колотились так, что их тела можно было осушить полностью одним точным ударом — и получить почти металлическую, с горечью, кровь, которую хотелось пить как водку. Альсина играла по-другому. Она любила умаслить, подпустить к себе, узнать все секреты и только потом убить. Кровь на вкус получалась мягкой, медовой, ее хотелось смаковать, выбравшись на улицу в сумерках, и пижонить, закусывая фруктами в шоколаде. Именно так Альсина предлагала его пить. Летом раз в месяц или чуть чаще она собирала дочерей в саду, и они втроем — посреди гребаного двадцатого века — вспоминали про свой древний аристократский род. Безумная семейная идиллия. Бэла как есть на манер водки опрокинула бокал крови Кассандры — то есть, крови, которую готовила Кассандра. Кого бы она ни загнала, его вкус не мог сравниться; и от Кассандры пахло не страхом. Кассандра предвкушала. Идеальная гармония горечи, как от страха, и сладости, как от возбуждения, и чего-то особенно пьянящего. Вызванного мутацией, скорее всего — Бэлу до сих пор тянуло, несмотря на сытость. Ей подумалось про зависимость, как от наркотиков — без слащавого подтекста; она, черт возьми, хотела выпить крови собственной сестры. И как ее не тошнило от одного этого желания? Бэла представила Кассандру девочкой, смеющейся и бегущей по залитому светом коридору. Она не помнила ни цвета ее волос, ни цвета глаз, ни даже черт лица — но она точно знала, что это Кассандра, и что Кассандра отчасти оставалась этой девочкой всегда. Бэла крайне скептично относилась к кусанию маленьких девочек. Тем более — своих. Она поежилась, убрав бутылку обратно в нишу, и снова растерла плечи. Что-то было не так, но Бэла не могла понять, что; уходя, она еще раз окинула взглядом комнату. Сколько ее ни освещай, она казалось наполненной тенями, и Бэле повезло случайно найти угол, с которого можно было заметить, что дверь напротив была приоткрыта. В пятнадцатом веке, когда замок строился из военных соображений, под ним заложили целую темницу. За следующие пятьсот лет о ней благополучно забыли, но потом это место облюбовала Альсина с ее бесконечными опытами, а вслед за ней — Кассандра, и вместе они его оборудовали. Ключи от двери в темницу, конечно же, были только у хозяек замка — эта запертая дверь умы сплетников прямо-таки будоражила, они придумывали нечто даже хлеще, чем было на самом деле. Иногда говорили о трупах. Иногда говорили о бесконечных запасах вина по состоянию за бутылку. Бэла подошла и медленно открыла дверь. Темнота, зияющая и уходящая вниз, дыхнула на нее сыростью и запахом крови. Тогда Бэла нашла фонарик: электричество в гребаное подземелье с пыточной, конечно, никто не тянул, а все весьма атмосферные приспособления — факелы, подсвечники — оставляли внизу. У Кассандры с Альсиной не было ни капли самоиронии по этому поводу. Под холодным лучом фонарика блеснули еще сырые внутренности, стекшие с одной ступени на пару других, и большие обглоданные кости. Чем больше Бэла спускалась, морщась и стараясь не наступить в кишки или ошметки печени, тем лучше на полу вырисовывались остатки человека. Женщины. На фоне месива из царапин и синяков — тупые твари пытались понять, смогут ли снять что-нибудь вкусное с черепа — на Бэлу уставилась пара стеклянных глаз. Таких выразительных, что показалось, будто уже бывшая горничная Бэлу ждала. А то, что она где-то забыла все части тела ниже покусанных ребер и, очевидно, пустой грудной клетки — так, недоразумение. С кем не бывает. Бэла тяжело вздохнула. И кто из троих мог допустить, чтобы ее ключ стащили? И какой идиотичной смелостью и хитростью должна была обладать эта женщина, раз решилась обокрасть Димитреску? Бэла чуть наклонилась, заметив красно-белое пятнышко на старом разодранном свитере. Полосатые ленточки мэрцишора на огрызке тела сохранились так хорошо, что захотелось усмехнуться иронии. Бэла вспомнила, что из-за праздника всех работниц распустили, как подали завтрак — те, кого она видела в коридоре, собирались уйти домой. Может быть, полоумная горничная, почувствовав немного свободы, решила разгуляться. А может быть — нет. Бэла посветила на лестницу снизу вверх. Заметила ключ и кровавые следы, тающие от ступени к ступени. Много кровавых следов. И как удачно, что безумные прожорливые твари, подопытные Альсины, смогли выползти погулять именно в то время, когда в замке не осталось лишних людей. Бэла фыркнула, а потом и зарычала, представляя, чем это обернется и кто мог за этим стоять. — Ну и стерва ты, Касс, — констатировала она уже в третий раз. Не было еще и полудня.