Тень четверых

Бэла не почувствовала ничего. Как будто все эмоции, все мысли, как стайка шаловливых детей, разом замолкли, вдруг осознав серьезность надвигающихся последствий. — И что именно ты помнишь? — спросила она спокойно и удивилась, каким хриплым звучал ее собственный голос. Чужой номер отеля, труп за спиной и все проблемы, с ним связанные, казались неважными. Нереальными. И даже голос Кассандры, добравшийся до Бэлы сквозь толстую полупрозрачную пелену транса, показался голосом призрака — вроде и есть, а вроде мало что значит. — Это был тридцать четвертый. Мне двадцать три, из-за кризиса нет ни гроша, перебиваюсь работой в театре. Босс таскает меня — и еще пару актеров посимпатичнее — по всем мероприятиям, надеется на нас ловить инвесторов. Так я познакомилась с ней. В Будапеште. Мы встретились пару раз, она пыталась учить меня жизни — а потом все пошло по классическому сценарию. Я не углядела, что в моем бокале; очнулась в непонятной комнате с ней и с Мирандой, дальше — пустота. — Кассандра сделала паузу, будто готовясь — или готовя — к тому, что собиралась сказать дальше. — Я не знала тебя. У меня вообще семьи не было: ни матери, ни тем более сестры. Это Альсина наплела, что нас что-то связывает: она же сама рассказала, что может так сделать. Бэла помнила об этом, но раньше это не имело значения: девочка из воспоминаний отпугивала сомнения. Если это была не Кассандра, то кто? — Что заставило тебя вспомнить? — А, идиотское стечение обстоятельств. В Венгрии был любитель автобиографий. Он умер, его книжка разошлась… Герцог просто знал, что в ней написано про меня. Где-то страница, но у меня в голове как будто коротнуло. — Кассандра заметила, какое недоверие отразилось на лице Бэлы, и спешно продолжила: — Чем больше я об этом думаю, тем больше вспоминаю. Босса звали Мате Ковач, театр — Vörös Mill, я даже помню ту каморку, которую мы с Норой снимали в Йожефвароше… — А ты?.. — Сильвия. Сильвия Андор. Но можешь продолжать звать меня Кассандрой, мне самой так привычнее. «Сильвия, — подумала Бэла, рассматривая лицо с немного пугающими желтыми глазами — такое родное, такое… чужое. — И правда, тебе подходит». Она могла спросить, что Кассандра чувствовала. Могла спросить, как, по ее мнению, Альсина поступила с Бэлой. Могла сказать что-нибудь успокаивающее, попытаться поддержать — может, от этого стало бы легче ей самой. Но ей не хотелось. Только одно имело значение. Только одно Бэле нужно было знать. Но, чувствуя, что спрашивать напрямую бесполезно, она тихо проговорила: — И что ты собираешься делать дальше? Кассандра растерянно нахмурилась, помолчала немного, спешно соображая, и выдала наконец: — Хочу посмотреть, что происходит с Моникой. Что сделали с нами. Паззл сложился в тот же момент, но рисунок его принимал очертания неспешно. Бэла обернулась на тело, брошенное на постели; потом обвела взглядом комнату: не до конца закрытые, якобы в панике, ящики, окровавленные полотенца, брошенные на полу в ванной… Все гости видели, что Бэла общалась с Дамианом. С десяток свидетелей согласились бы, что в его постели скорее всего оказалась именно она. Все приведет к ней. А если доберутся до нее, то и до Альсины с Кассандрой — тоже. Если Бэла не согласится на план Кассандры. План, который так или иначе заставил бы всех троих вернуться в замок гораздо раньше, чем Альсина планировала. — И ты провернула все это, только чтобы притащить меня к Монике, — заключила Бэла. — Ну, варианты попроще не подходили… — «Попроще»? — горько усмехнулась Бэла. — Что, усыпила бы меня и в багажнике увезла? — Тебя не берет снотворное, — безапелляционно проговорила Кассандра. — Но нас обеих усыпят из автомата, если мы сейчас не уберемся отсюда. От того, как беспечно Кассандра сказала про попытку Бэлу отравить, по спине той прошелся холодок. Через многие годы прошла мысль о том, что Кассандра, какой бы жестокой ни была, не навредит семье. Что она не поддавалась логике и могла пугать, когда добиралась до своих жертв — но, как пригретый еще щенком дикий зверь, не нападет на своих. Вот только Кассандра не была своей. И Бэла слепо ей доверяла. Что еще Кассандра сделала бы, если бы это взбрело в ее безумную голову? К горлу подкатила легкая тошнота, когда они пришли в свой номер. Бэлу мутило, и слабость едва не валила ее с ног от того, как беспощадно нападали мысли, которые не хотелось продолжать. Кассандра использовала ее. Кассандра не нуждалась в близости, о которой говорила. Все, что Бэла знала о Кассандре — ложь. И не лучше она знала саму себя. Тридцать четверый — сорок четвертый. Десять лет Бэла считала двух чужих женщин семьей. Десять лет видела в зеркале не меняющееся лицо двадцати пяти лет. Десять лет жила с тягой убивать и омерзением из-за нее, десять лет мирилась, думая, что иного выхода нет — не бросать же тех двух людей, кроме которых некому доверять и не на кого положиться. Десять лет ощущались как вся жизнь. — Так что ты хочешь сделать? — спросила Бэла. Думать о том, как замять преступление и избежать расстрела, оказалось предпочтительнее. — Обеспечить удобного свидетеля, дождаться Альсину и вернуться в замок, пока под нас не начали копать. Если что — ее приятели наверняка намекнут где надо, что коммуняку убрали из-за политики. «Ну конечно, ты все продумала, — подумала Бэла. — Не прекращающаяся игра. Охоту таких масштабов ты еще не устраивала». Решила промолчать. В тишине номера нервно, не в ритм тикали часы. — Делай что хочешь. Кассандра хотела спросить что-то еще, но, осторожно глянув на Бэлу, передумала. Та прошлась по комнате, безучастно волоча за собой пальто, и рухнула в кресло, вытянула длинные ноги. Все казалось несущественным, не существующим, будто вот-вот оборвется и не оставит и следа — поэтому и сил разбираться не нашлось. А может, Бэле просто стало безразлично, что случится дальше. Кассандра довела бы свой план с ней или без нее. Та скрылась за дверью в свою комнату; пока Кассандра увлеченно что-то искала, вернулась Альсина. Лицо, которое Бэла видела почти каждый день целых десять лет, показалось чужим. Подозрение, если не легкое смятение, мелькнуло в больших серых, как осенняя дымка, глазах. Бэла почувствовала себя предательницей; но что должно значить предательство того, кто сам тебя обманул? Болела голова. — Что-то случилось? — спросила Альсина, ее голос немного опустился и охрип после долгих разговоров. — Случилось! — торопливо выкрикнула Кассандра, будто хотела опередить Бэлу — которая в любом случае не смогла бы произнести ни слова. Талант опытной актрисы, конечно же, скрыл ее настоящие эмоции. Кассандра высунулась из комнаты, как зверек на разведке, глянула на Альсину и юркнула обратно, чтобы потом выйти в общий зал с темной склянкой в руках. Этикетку с нее предусмотрительно содрали, и на стекле остались ошметки бумаги и клочки клея. Бэла уже заранее знала, что в этой баночке находилось. — Бэла убила Дамиана. Долгая история. В другой раз осуждающий, пронзительный взгляд больно уколол бы и хлынули бы попытки оправдаться и рассказать правду. Вместо этого Бэла молча, с большим трудом удерживая взгляд снизу вверх, смотрела на Альсину. Сквозь боль мигрени, как глухую стену, пытались пробиться наблюдения. Достаточно ли Альсина беспокоилась за жизнь… женщин, которых звала дочерьми. Достаточно ли опасалась за собственную судьбу. Достаточно ли доверяла, чтобы быстро успокоиться и принять, что Бэла с Кассандрой придумали, как решить проблему. — Вы же понимаете… — проговорила Альсина почти торжественно, злость клокотала в ее голосе на манер инструмента в оркестре — как если бы ее больше волновала возможность снова разыграть строгую мать, чем все остальное. — Вы должны понимать, чем это для нас обернется, если кто-то узнает. Разве вы не слушали, когда я рассказывала, кто придет к нам в замок?! — Слушали, meine liebe Mama, — гаденько осклабилась Кассандра. — Поэтому дело было так: мне стало плохо еще у Николаеску, и многие это видели. Бэла привела меня сюда и часа два пыталась отпоить меня лекарствами, которые у нас есть, потому что моя чудесная замкнутая старшая сестра не потрудилась найти в этом городе приятелей. Потом ты пришла и решила позвонить знакомому доктору. Он приедет и увидит меня в таком хреновом состоянии, что потом расскажет, что я тут чуть не умирала. Но мы уже уедем из Бухареста к тому времени, так что ищейка переключится на другие варианты. Альсина не двигалась, недовольно покосившись на Кассандру; она только то и дело поджимала губы, обдумывая услышанное. «А еще, — хотела добавить Бэла, — мы вернемся домой и ты обстоятельно объяснишь нам, какого черта врала нам все эти годы». Но она молчала. Мучительно крутилась мысль, что Альсина — не мать ей, но настоящее значение этого пока только угрожающе отбрасывало тень, приближаясь. — Может получиться, — наконец заключила Альсина и повела гордо расправленными плечами. — Прекрасно. У нас все меньше времени. Пока будешь звонить, я, эм… подготовлюсь. — Что это? — Альсина настороженно кивнула на пузырек с таблетками. — Яд. Купила вчера для охоты — говорят, даже медведя сразу укладывает — но со мной это будет как обычное отравление. Скорее всего. — И давно ты травишь зверей, а не загоняешь? — едко осведомилась Бэла с мазохистичным предвкушением. — Как раз в этот раз решила попробовать. Но не судьба, похоже, — как ни в чем не бывало ответила Кассандра. — Я против, — отрезала Альсина и подошла к столику, на котором лежал портсигар. Бэла вздрогнула, когда, закурив, Альсина швырнула его обратно на стеклянную столешницу. — Я не буду стоять и смотреть, как ты травишься. Бэла не хотела это слышать. Не хотела видеть ее беспокойство и заботу. — Ну, я тоже не в восторге. Но если бы Бэла не упрямилась, ничего из этого не было. — Кассандра прошлась до мини-бара и плеснула в граненый стакан воды. — Врач поймет, если я буду притворяться. И вот тогда у нас будут проблемы. Но мне нужна будет свежая кровь кого-нибудь, кого не жалко, чтобы правда не откинуться… Словом, главное, найдите мне врача и проститутку. — Именно в таком порядке? — Бэла! — шикнула Альсина. Ее кожаные перчатки напряженно поскрипывали от того, как она сжимала мундштук и кулак. Бэла иронично усмехнулась собственной шутке и откинула голову на спинку кресла. Прикрыв глаза, она наблюдала за тем, как Кассандра садится на диван и, опустив стакан на журнальный столик, откручивает крышку склянки. Альсина тоже смотрела на нее, выражение ужаса то и дело проступало на ее лице. — Вы обе, — проговорила она строго. — Когда покончим с этим, я приложу все усилия, чтобы вы в следующий раз думали, что делаете. Ничто в Бэле не отозвалось. Угнетающий, выматывающий штиль. Она поднялась, молча прошла мимо Альсины, уже потянувшейся к телефону, и накинула пальто. «Пойду займусь полуночной энтомологией», — обронила Бэла, уходя. Она ничего не чувствовала, когда в своей комнате связывала и затыкала куском ткани спящую девчонку лет двадцати. Свет через приоткрытую дверь падал на симпатичное личико; Бэла думала о том, что от тела избавится Кассандра — той хватит фантазии сделать это так, чтобы не оставить улик. Доктор должен был прийти с минуты на минуту. — И как ты не боишься? — донесся тихий голос Альсины. Судя по звукам, Кассандра запила таблетки. Стакан стукнул о столик, а потом она бодро проговорила: — Ну, у меня же с детства были проблемы с эмоциями. Помнишь? В полутьме комнаты Бэла села на пол и накрыла глаза ладонью, размазывая влагу по щекам. Глухая пустота разрасталась в ней, обхватывала со всех сторон; Бэла не испытывала ничего, кроме этой всепоглощающей отвратительной пустоты. Когда в дверь номера постучали, Бэла проверила девчонку, чтобы та не проснулась раньше времени, и вышла, закрыв за собой дверь. Доктор вихрем пронесся сразу к Кассандре, едва ему открыли; под идеально выверенный и сыгранный монолог Альсины он прощупывал пульс, пытался рассмотреть глаза, пальцами приподняв веки, а потом полез в чемоданчик. Кассандра, сипло дыша, тяжело наблюдала за ним. Он заподозрил неладное, но Альсина хитро, задавая наводящие вопросы, убедила, что Кассандра отравилась. Когда она рассказывала, что хочет отвести дочь к врачу, который вел ее с малых лет, Касс уже вовсю заглядывалась на массивную шею — так, что Бэла на всякий случай подошла к ней и опустила руку на плечо. Доктор дал список препаратов и ушел. — На вашем месте я обратился бы в полицию, — напоследок посоветовал он. Едва за ним закрылась дверь, Кассандра вскочила на ноги, вынула из голенища сапога нож и, даже не глянув в сторону Бэлы, зашагала в ее комнату. Альсина проводила ее взглядом и глубоко вздохнула. — Я позвоню водителю, — оповестила она. Бэла подумала, что для женщины, которая что-то скрывала, Альсина казалась слишком спокойной. Бэла погромче включила радио, раздраженная звуками из ее комнаты. Через две песни Кассандра в окровавленном платье прошлась до своей комнаты, ненадолго задержалась в ней, затем вернулась в комнату Бэлы и еще через песню вышла в гостиную. «Я готова ехать», — с удовольствием заявила Кассандра. В комнате вещи Бэлы кучей валялись на постели, а рядом стоял чемоданчик, из которого эти вещи и достали. Больше никаких следов того, что в комнате кто-то побывал, Бэла не нашла. — Не говори ничего, — тихо предупредила Кассандра за спиной. — Я хочу видеть ее глаза, когда мы вернемся. Бэла повернула голову на звук, но не обернулась сама. «Врешь», — подумала она. Снова становясь частью безумного плана, заведомо чувствуя себя использованной, Бэла молча кивнула. Будь дело только в ней и Кассандре, она не послушала бы. Послала к черту игры одной сумасшедшей, чтобы прямо здесь, в отеле выяснить, что творила другая сумасшедшая. Но Бэла хотела поскорее добраться до замка. Замка, в котором что-то происходило с Моникой. С Моникой, которую Бэла сама уговорила пойти на опыт, обещая лучшую жизнь. Если она не могла доверять Альсине, она хотела самостоятельно узнать наверняка, на что обрекла девчонку. Пытаясь сделать ее частью обреченной семьи. — Девочки, — позвала Альсина из соседней комнаты, — собирайтесь уже, водитель здесь. Чем быстрее уедем, тем лучше. Кассандра напоследок сверкнула глазами. — Ну да, — хмыкнула она. — Пока администратор внизу не проснулся.

***

Альсина настояла, что именно она займет место спереди. Обычно она хотела быть поближе к дочерям, теперь же она либо злилась, либо не хотела лишний раз выказывать свои эмоции. Бэлу мало волновала правда. Она сидела позади, навалившись на дверь и стекло, и мучительно хотела спать — но боль в голове не позволяла даже прикрыть глаза. Машина неслась через черную пустоту. Иногда ее принимал в мягкие полупрозрачные объятия свет фонарей у деревушек, иногда в этой бесконечной холодной темноте проглядывались очертания холмов и лесов, угрожающе нависших над дорогой. Темно-синее небо за ними намекало, что до рассвета еще далеко. На Кассандру Бэла даже не смотрела. В густой полутьме салона ее почти не было видно, но кожей ощущалось ее азартное неспокойствие. Терпением Касс никогда не отличалась. Вернее, в те десять лет, которые Бэла ее знала. Стоило привыкнуть к новому — настоящему — имени. Когда впереди появилось очередное пятно света, водитель выругался в усы на венгерском, и Кассандра на венгерском же незатейливо узнала, что случилось. В Трансильвании эта речь звучала часто — конечно, Касс не могла удержаться; ее позерство только раздражало. — С давлением что-то не то, — небрежно объяснил водитель. Он работал на Димитреску все десять лет, молчаливый, но доброжелательный — Бэла знала его достаточно, чтобы уловить легкую фальшь в тоне. Она поняла, что случится дальше. Водитель выйдет, начнет копаться в капоте, вскрыв элегантную морду французского авто — и прежде, чем старик успеет вернуться и сказать, что добраться они смогут разве что до Брашова, Кассандра выскочит из салона и убьет его. А потом сама сядет за руль. Бэла хотела позволить. Ей было бы все равно. Но она выбралась из салона одновременно с водителем. Когда тот, встав сбоку от капота, открыл дверцу, она подходила сзади. Кассандра вышла тоже и перекинула через черную крышу машины взгляд; молчаливый разговор закончился единогласным решением — как если бы что-то в виде и поведении Бэлы намекнуло Кассандре о благоразумности подчинения. Бэла обхватила сильную шею обеими руками и осторожно сжала. Худой, но высокий и крепкий водитель попытался вырваться, затем оттянуть ее руки, затем толкнуть, дернувшись всем телом — в конце концов он ослабел и начал оседать на землю. Кассандра тут же оказалась рядом, и вместе они усадили его в машину. — Что вы делаете?! — рявкнула Альсина, когда Бэла уселась за руль. — Очень хотим домой, — иронично ответила Кассандра позади. То, как резко Бэла дернула передачу, выдало ее злость. Почему-то она точно знала, что делать; как если бы ее научили водить, и, забыв сам факт обучения, Бэла не растеряла навык. Может, у нее был отец, или дядя, или брат — а может, все вместе. Целый набор мужчин в ее семье, не укладывающихся в рамки того, что придумала Альсина. Засвистел воздух за окнами. Столбы фонарей пролетали мимо с характерным глубоким звуком. — Я все думала, как так вышло, что мы настолько отличаемся от других людей, — продолжила Кассандра неприятным тоном. — Другая структура мышц? Состав костей? А обоняние и чутье — это ж что должно было случиться с нервной системой, чтобы получилось такое? Бэла молча слушала, до побелевших костяшек вцепившись в руль. Альсина рядом замерла, только водя взглядом от Кассандры к Бэле и обратно. — Соединение зараженной крови с анальгетиком может вызвать разве что хронический идиотизм того, кто поверит в его эффективность. И не меньшим идиотизмом было бы рисковать и использовать морфин — из-за всех побочных. Повисла пауза. Гул мотора нарастал, пока уверенно клонилась вправо стрелка спидометра. Бэла считала повороты, чувствуя, что едва глянет немного вправо — встретится с серыми глазами, в которых читалась бы одна пугающая мысль. Это конец. И впервые пафос Альсины пришелся бы как нельзя кстати. — Короче говоря, в девятнадцатилетнее тельце подселили нечто, что медленно — аж семь дней — делает это тельце нечеловеческим. Без обезболивающего. Поэтому ты держала нас подальше от замка, да? Чтобы мы это не увидели? Альсина смотрела перед собой, чуть нахмурившись. Одного недолгого взгляда хватило, чтобы Бэла распознала это выражение лица: злость из-за поражения — и боль. К горлу подкатил горький ком: как эта женщина смела переживать? Как смела оставаться матерью несмотря ни на что, не позволяя безусловно себя возненавидеть? Больше всего Бэла хотела, чтобы Кассандра ошиблась — маленькое чудо вопреки всему, что указывало на обратное. Чтобы хоть половина паучьей лжи, овившейся коконом, оказалась всего лишь выдумкой. — Вам ни к чему это чувство вины, — наконец проговорила Альсина. — Вины? — рассмеялась Кассандра. — Вины. А может, просто ты боялась, что тебя перестанут боготворить? Запас бензина стремительно падал, а пустынная дорога не собиралась заканчиваться. Альсина вспыхнула, будто поднесли спичку. — Да как ты смеешь?! — рявкнула она, обернувшись. Если бы не сидения, казалось, она влепила бы пощечину. — После всего, что я вам дала, я ждала от вас только любви — и делала все, чтобы не потерять ее. Я! Я сделала все для вас! — Включая ложь в глаза, — тихо добавила Бэла. — Бэла, — удивленно произнесла Альсина, будто вдруг узнала о предательстве. А потом тише, но все еще зло ответила: — Я хотела защитить. — Кто бы от тебя защитил десять лет назад, — вклинилась Кассандра. Короткий вздох разрезал гул авто, на полном ходу приближающегося к деревне. Махина замка, темная и безжизненная, поджидала в черноте. Бэле хотелось ударить по тормозу и выскочить из машины, оставить ее в грязном месиве земли и снега и сбежать подальше от этого места, поднимающего из глубин желание в ужасе вскрикнуть — места, которое Бэла считала домом слишком много лет. — Как вы?.. — Неважно, — с ледяным спокойствием прервала Бэла. Время, когда Альсина еще могла изобразить непонимание, — и Бэла ей поверила бы, хоть и с трудом, — прошло. Стена замка выросла перед машиной, и зашуршал под колесами гравий. Свет фар выхватил из темноты военный зеленый внедорожник с самодельной крышей и дверями — зачем-то приехал Хайзенберг. Кассандра вылетела на улицу, даже не закрыв за собой дверь, — еще прежде, чем Бэла до конца остановила машину, — и принялась выглядывать что-то в салоне через стекло. Бэла заглушила двигатель и повернулась к Альсине. — Скажешь что-нибудь? Она не знала, зачем давала этот шанс. Не совсем понимала, что чувствовала — внутри крутилось и истерично билось месиво, в котором трудно было что-то разобрать. Наверное, это было честно — хотя бы выслушать Альсину напоследок после всего, что было. Наверное, Бэла все еще хотела несбыточного — часть ее по привычке считала, что она может прижаться щекой к надежному плечу и, чувствуя мягкие родные руки на плечах, поверить, что все будет хорошо. Альсина посмотрела в глаза; усталость, если не измученность, вернули ее лицу все годы, от которых она всегда сбегала за счет харизмы и красоты — и в то же время то, какой уязвленной она казалась, делало ее беззащитно-молодой. — Я любила вас с первого дня, — сказала она. И этого могло хватить. Могло. Но Бэла, пару раз сжав зубы и почувствовав слезы, ответила со всей горечью: — Я тоже тебя любила. И это прозвучало как оскорбление. Бэла вышла из машины, с трудом переставляя ноги в сапогах, каблуки которых резво зарывались в мелкие камни. В тишине шорох шагов разносился, казалось, на километры, и весенний воздух наполнял грудь сыростью. Решетка ворот, задранная высоко над землей, оскалила острые штыки в последней попытке предупредить и не пустить в замок. Звонкий стук раздался за спиной и оттолкнулся от стен цвингера, когда Бэла прошла его и остановилась у дверей. Кассандра ждала позади, молчаливо подгоняя — воздух вокруг нее едва не вибрировал, упрямо толкаясь в лопатки. Ей, конечно, не терпелось войти. Ключ не провернулся: замок оказался открытым. Бэла толкнула дверь, желтый свет резанул глаза — и, едва она сделала шаг вперед, что-то ударило в грудь. Боль прошила предплечье, Бэла вскрикнула, пытаясь вскочить на ноги, а потом ее придавило к полу что-то черное; белые острые зубы клацнули возле лица, выпустив тошнотворную вонь. Бэла давила рукой в мускулистое мохнатое тело, пытаясь не подпустить к шее. Кассандра пронзила тварь ножом, и та, развернувшись, снесла ее длиннющей лапой. Бэла со всей силы ударила существо в голову; хрустнул череп, существо накренилось в сторону, придавив ее к полу чудовищной массой. Кассандра броском всего тела повалила тварь на пол и тут же вскочила, Бэла ударила в мохнатую шею в попытке сломать ее, но существо прыгнуло прямо с пола — и напоролось на нож. Кассандра держала рукоять одной рукой и давила на нее ладонью другой, чтобы лезвие вошло поглубже, прямо в сердце. Тяжело дыша и глядя на существо бешеными сверкающими глазами, Кассандра зарычала и потянула нож вниз. Кровь прыснула на ее лицо и черный мех на вороте распахнутого пальто. — Нет! — послышалось из холла, примыкающего к вестибюлю. — Кассандра, не надо! Туша рухнула на пол, чавкнув выпавшими внутренностями. Едва кричащий человек объявился, Кассандра метнулась к нему и толкнула к стене, приставив нож к горлу. — Это что такое было?! Сальваторе Моро, высоченный и щуплый, уставился на Кассандру огромными синими глазами. Нервно заходил его кадык, едва не царапаясь об окровавленное лезвие, и затрясся накрахмаленный воротник его рубашки. Тридцатилетний доктор, наверное, с института отвык, что его били. Бэла наклонила голову, выровняв дыхание, и, игнорируя поблескивающее месиво на паркете, рассмотрела мохнатое тело. Оно оказалось мужским. Моро что-то увещевал, заикаясь от страха; в это время взгляд Бэлы медленно передвигался по коренастому телу мужика, явно привыкшего работать в поле. На нем еще остались ошметки одежды, в остальном отличить его от зверя было бы трудно. Черная шерсть покрывала вздутое и серое, как у трупа, тело, на манер шубы облезшей псины. — Если ты сейчас не соберешься, то я тебе помогу, — прошипела Кассандра, угрожающе сверля Моро взглядом. — Что за тварь ты сюда притащил? — Его заставили. Бэла повернулась на звук. Нож сам выскочил из руки Кассандры и прыгнул в мужскую ладонь, стянутую перчаткой. — Дядюшка, — по привычке — с ноткой сарказма — поприветствовала Касс. — Привет, психопаточка, — улыбнулся Хайзенберг, сжимая в зубах сигару. — Бэла. Его глаза смеялись за стеклом круглых затемненных очков, которые Карл Хайзенберг не снимал даже по ночам — как и черную потрепанную шляпу. На мощных плечах болталась шубка, настолько неаккуратная, что она не могла не быть самодельной — скорее всего, Карл выиграл ее в карты или просто проспорил, а может, специально откопал на чердаке, чтобы пощеголять ею в роскошном замке Димитреску. Кассандра отпустила Моро. Тот снял очки с простецкого, добродушного и совсем непримечательного лица, которое портили разве что будто бы капризно надутые губы — и рассмотрел дуги и линзы на случай, если Кассандра их неосторожно сломала. Та подошла к Хайзенбергу и забрала нож, вытерла о рукав безнадежно испорченного пальто и убрала обратно в голенище. — Что здесь происходит? — спросила Бэла, поднимаясь по лестнице. — Долгая история, — хмыкнул Карл. — Вот это уебище, например, — это №174. Миранда неделю назад поставила эксперимент на мужике из деревни, тот все равно помирать собрался. Ну вот… доставила. Все четверо снова уставились на тело, брошенное у двери. — Любопытный образец, между прочим, — добавил Моро. Перед войной он вернулся из Штатов, где учился и стажировался — по перспективной карьере ударил кризис, и он вынужден был побежать обратно к семье. Миранда не могла упустить возможность и не сделать такого ученого своим ассистентом. — У него был интеллект как у ребенка, но это уже прогресс… — Псину из мужика сделали, короче, — заключил Карл. — Не сомневаюсь, что Миранда настругает еще. Здесь еще есть такие? — спросила Кассандра. — Не-а. — Прекрасно, — хмыкнула Бэла. — А что с №175? — Да вроде даже опыт не пережил… Она почувствовала, как сердце пропустило удар. «Она мертва», — от одной только мысли веяло колючим холодом. — Я думаю, ты не про настоящий №175, а про девушку наверху… — Моро прочистил горло. — Она, эм… совсем другой образец. Я бы сказал, что она №3, так как до нее были только вы двое… «У Альсины другой вирус?» Бэла с Кассандрой переглянулись. — Я пошла к ней, — сказала Бэла. — Не надо! — Моро прыгнул, преградив ей путь, и выставил вперед руки. Как будто со злой бездомной собакой общался. — Матерь Миранда сказала никого к ней не пускать… — А еще она сказала вывезти девчонку, пока эти красотки не вернулись, но вот мы здесь. — Хохотнул Хайзенберг. — Брось ты, Сальваторе, мы их чуть не обокрали, а теперь ты в их же доме приказы раздаешь. Не по-христиански как-то… — Я ученый! Я должен присматривать за ней… И вообще-то, я не склонен верить в древние предубеждения, которые… — Да похер всем. Дамы, не соблаговолите ли вы пройти со мной, вашим скромным гостем, дабы я привел вас к вашей прелестной родственнице и уведомил вас обо всем, что с ней происходило? На самом деле Карл, загадочно улыбаясь, толком ничего не рассказал; он лишь предупредил, что не стоило Монику развязывать, что бы ни случилось. Бэла знала, что ничего хорошего за темной дубовой дверью ее не ждет. Она шла с мерзким чувством, будто столбики перил оживут и схватят ее за ноги, или узор обоев начнет корчить злые рожи, пытаясь отпугнуть, или незамеченная мутировавшая тварь выскочит из-за угла. Карл с Кассандрой невозмутимо переговаривались на ходу. Предвкушали. Они оба хотели навредить Альсине и шли к этому. Бэла несмотря ни на что чувствовала, будто оставалась на ее стороне. Безнадежно связанная с ней — старшая дочь; Карл и Кассандра казались едва не врагами. Но то, что поджидало за дверью, все изменило бы. Бэла вздохнула на пороге и ворвалась в комнату. Девчонка лежала на постели и совсем не напоминала живую. Рыжие засаленные локоны разметались по подушке, и покрывало под ней было смято и сбито возле ног; оба запястья привязали ремнями к спинке постели, укрепленной металлическими пластинами — без руки Хайзенберга не обошлось. Бэла требовательно уставилась на него. — Миранда разрешила вколоть ей что-то, чтобы она успокоилась ненадолго. Сказала, этого хватит минут на десять, так что веселье вот-вот начнется. Бэла не могла поверить, что девчонку и правда пришлось связывать. Она выглядела измученной и беззащитной, следы слез красными пятнами накрыли глаза с подрагивающими веками. Бэла подошла и села на край постели. Хотела дотронуться до плеча, но решила не будить. Обернулась на Кассандру. Та пожала плечами и перевела на девчонку выжидающий взгляд. «Если тебя пришлось усыпить, чтобы перевезти — что происходило?» — думала Бэла, внимательно разглядывая беспокойное лицо. Почему-то казалось, что все закончилось, не успев начаться — через что бы девчонка ни проходила, Бэла это не застанет. А может, просто ее воображение, поддавшись фантазиям Кассандры, выдало нереалистичную картину, которая не могла оправдаться. Девчонка открыла глаза. Черные и лишенные разума, как будто зрачок стал слишком большим. Бэла замерла. В повисшей напряженной тишине было слышно, как дыхание девчонки учащается, как в нем появляется панический присвист; она осмотрелась и поняла, что ее связали — Бэла подумала, что это страх исказил курносое сероватое лицо. А потом она услышала стон. Сначала это было болезненное поскуливание, в котором плескались слезы. Потом это был рык, и напряжение и боль клокотали в горле. Потом девчонка дернулась всем телом и закричала. Бэла отскочила от неожиданности. Сердце колотилось от внезапного страха, заставившего оцепенеть; девчонка металась, дергая руками, казалось, что со скрипом кровати и воплями мешался хруст крошащихся запястий — и лопнут либо легкие, либо перепонки. А потом все замолкло. Это существо, бившееся в агонии, ничего не узнающее, рухнуло на постель. Бледное тонкое тельцо тряслось от всхлипов. Бэла бездумно отшатнулась, каблук глухо ударил по полу. Девчонка повернула на звук голову, уставившись пугающими глазами. — Бэла, — прохрипела она. Бэла почувствовала, как ее продрал холод. Она хотела сбежать, проснуться, схватить Кассандру и почуствовать ее присутствие, сделать хоть что-нибудь, чтобы от нее отцепился этот отвратительный взгляд глаз, ледяная чернота которых просачивалась сквозь кожу. — Пожалуйста… Она не могла узнать. Она не могла просить о помощи. Девчонка, сжавшая зубы и снова поскуливающая, умоляющая об очевидном, пугающая по-настоящему, а не вызывая интерес — она не могла быть Моникой. Моникой, которую Бэла сама уговорила остаться. Моникой, которая Бэле доверяла. Моникой, которая хныкала и просила, чтобы Бэла убила ее из милосердия. — Бэла… — новый всхлип. Бэла шагнула, как завороженная, но сердце все еще колотилось, отдавая набатом в ушах. Карл схватил ее за руку. — Немного осталось, — сказал он, манерно затянувшись сигарой, — да и худшее уже прошло. Лучше потом о ней позаботься как следует. Больше всего Бэле хотелось, чтобы девчонка не мучилась из-за нее. Она еще помнила, что обещала. Еще помнила, во что верила. И ей было так мерзко от себя, что к горлу подкатила горькая вязкая тошнота. — Бэла! — взвыла Моника, давясь слезами. — Касс! Помогите!.. «Ее связали, чтобы она себе не навредила», — подумала Бэла. Она не смогла бы уйти. Глаза застелила пелена. — Слышь, у тебя еще растворчика нет? — пробасил Хайзенберг. Фырча и что-то недовольно приговаривая, в комнату просочился Моро. Бэла как в бреду смотрела, как он осторожно пытался подступиться, как, угадав момент, вгонял что-то шприцом прямо в шею. Моника дернулась пару раз и осела, закрыв глаза. Кассандра больно вцепилась в руку Бэлы и потянула к выходу. — Возвращайтесь через день, девочки! — добродушно крикнул Хайзенберг, будто провожал племянниц-школьниц, заглянувших к нему на выходные. Едва Кассандра вытолкала Бэлу в коридор, та метнулась дальше. Сбежать от этой треклятой комнаты. Сбежать от того, что в ней происходило. Слезы жгли глаза, но, жмурясь, Бэла видела мертвенное лицо с черными глазами, от которых хотелось забиться в угол. Она не глядя вцепилась дерево перил, чтобы не упасть; смотря перед собой и ничего не видя, она захлебывалась мыслями. Что Бэла сделала с девчонкой. Что с Бэлой натворила Кассандра. Что со всеми ними сделала Альсина. Ни сестры, ни мать — чужие безумные женщины, которые могли врать в глаза, которые могли ударить в спину; и Бэла теперь — не дочь, а пленница, жалкая тупая девочка, которую держали на привязи, как питомца. Украденная и обманутая. Просила ли она о смерти, когда ее тело ломалось и мутировало? Кто-то смотрел на нее с той же жалостью и отвращением? Стонало дерево в ее хватке, хотелось застонать ей самой. Болели руки, занозы вгонялись под ногти. Болело в груди. Все, что таилось подальше с самого убийства в отеле — накрыло волной, толкающей со второго этажа на шахматные плитки, чтобы черный ферзь раскололся в области шеи и головы. Десятилетняя кровавая партия — идиотски разгромлена. Королева вышла на поле, медленно выстукивая каблуками. «Мама», — по привычке подумала Бэла, увидев ее. И что-то в ней окончательно оборвалось. — Ты, — прорычала она из последних сил. Бэлу трясло. Альсину она толком не видела: только двигающийся набор пятен на фоне расплывчатого полотна, который когда-то казался холлом родного дома. Десять минут назад они говорили о любви. Еще раньше могли говорить о чем угодно. Теперь Бэла могла сказать только одно. Надломанное дерево впилось в ладони. Бэла представила вместо него шею. — Мою семью ты тоже убила?! Как убила отца Моники. Последнего ублюдка, оскорбляющего собственную дочь — так же, как убила девочку, вечно вившуюся возле Бэлы, способную Бэлу любить, никогда не посмевшую бы ею манипулировать. Как убила мать, чьи теплые руки Бэла помнила с детства. Как, возможно, убила отца… Бэла сморгнула, и зрение сфокусировалось ровно для того, чтобы выхватить выражение лица — гордое и неестественное. — Сгорели, — ответила Альсина. Сгорели. Сгорели. Сгорели. Рев оттолкнулся от стен, покачнул огромную люстру. Бэла не поняла, как оказалась внизу; выкрик Кассандры «Стой, дура!» звенел в ушах; Бэлу несло к убийце в пышных мехах. Та оттолкнула, разрезая раскалившийся воздух багровым оскалом боли, Бэла со скрипом проехалась по плитке и бросилась еще раз. Снова оказалась на полу. Злость клокотала, злость бурлила, злость трясла весь замок и наполняла жгучей силой, Бэла хотела одного и Бэла добилась бы, даже если бы это чудовище забрало ее с собой. Она моложе, она шустрее; она глянула на шею, быстро просчитав всевозможные варианты, и сделала решающий рывок. Что-то толкнуло под ребра, вызвав судорожный вздох. Время замедлилось. Сбило с толку. Позади бухали приглушенные шаги. В серых глазах Альсины собирались боль и мгновенное раскаивание. — Бэла… — сказала она так, будто собиралась извиниться. Бэла опустила взгляд и увидела пять лезвий, проткнувших ее тело. Попыталась вздохнуть и едва не согнулась. Кровь сочилась по черным когтям вниз, звонко лилась на пол ручейками, одежда липла к коже. Боли не было. Снова. У Альсины другой вирус. Альсина могла вырастить когти и напороть на них дочь. — Я не хотела, — шепнула она. Бэла с трудом подняла руку в последней попытке дотянуться до шеи — и рухнула на пол, когда клинки мутантки резко вырвались из ее тела. Еще один вдох прошел сквозь порванные легкие. Бэла задрожала, лежа в луже собственной крови. Женщина неразборчиво кричала сквозь пелену боли и слез. Тень опустилась рядом на колени, пытаясь растолкать и привести в чувства. Мужской голос клокотал, наполнившись праведной злостью — как стыки между черно-белыми плитками наполнялись алым. Бесконечная игра в семью. В темноте под опущенными веками Бэла почувствовала, как к ее губам поднесли запястье с рваной раной. Та быстро затянулась, и кровь, наполнившая рот, стекла по подбородку. Бэла умирала. Ее подхватили на руки, в нос ударил запах бензина. Комнаты сменяли одна другую пятнами. Потом — темнота и сырость. — Держись, девочка, — мужской голос. Дерево встретилось с лопатками. Бэла лежала, наполовину свесившись со стола, две маленькие руки зажимали ее рану. Кто-то приставил к губам холодное стекло, и безвкусная кровь снова наполнила рот, потекла по щекам, противно добралась до волос. Запахи мешались со звуками, свет сменялся тьмой и обратно, Бэла чувствовала, как жизнь вытекает из нее точно так же, как кровь — из очередной бутылки, поднесенной к губам в попытке спасти. В конечном итоге, она оказалась сиротой. В конечном итоге, она оказалась не вечной. В конечном итоге, она оказалась свободной от жажды крови. И от лжи. Тьма наполнила собой комнату, вытеснив все остальное. — Не смей бросать меня сейчас, идиотка! Пей, мать твою, ты мне еще нужна. Слышишь? Бэла! Бэла?..