Тень четверых

Это утро для Даниэлы Димитреску выдалось очень странным. Март расстелил за окном густой туман, так что казалось, что хмурая серость обхватила замок и более того — прокралась в него. Ощущение потерянности было таким сильным, что все казалось эфемерным, как во сне. На прикроватной тумбочке стояла, удерживаемая лампой, записка. Сонный взгляд не сразу сфокусировался на красивом, как в прописях, почерке — хоть и немного угловатом. «Даниэла, моя милая», — так письмо начиналось. Это приветствие вызвало странное чувство — какое бывает каждый раз, когда удивляешься чему-то обыденному. Ее звали Даниэлой. Подумалось, что это имя красивое — величественное, достаточно величественное для девушки, проснувшейся в роскошной комнате в огромном замке, но с мягкой румынской «л». Почему собственное имя вызывало отчуждение и желание примериться к нему и привыкнуть, она не знала. «Жалею, что не могу попрощаться лично — но мне нужно уехать в город. Доктор Моро гостит у нас, не стесняйся обратиться к нему, если симптомы болезни снова начнут тебя донимать. Если встретишь своих свою сестру, скажи ей, чтобы она дождалась меня — нам нужно поговорить. В любом случае, замок на время моего отъезда исключительно твой. Распоряжайся им, не забывая, что ты — виконтесса Димитреску»*. И в конце торопливая подпись еще не совсем высохшими чернилами: «Мама». Черная краска осталась на кончике пальца, и Даниэла суетливо вытерла его о край одеяла — только потом поняла, что сделала. В другой раз она поругала бы себя за бестолковость, но в тот момент все претензии растворялись в теплой эмоции. Как будто раньше она девятнадцать лет не замечала, что у нее есть мать — любящая и подарившая жизнь в целом замке. А потом Даниэла фыркнула и швырнула письмо обратно. Как ее мать могла вот так ее бросить?! Да еще и не оставив ни номера, ни адреса. Сестры тоже хороши — судя по тому, что Даниэла прочла, и они уехали, оставив ее совсем-совсем одну, всего лишь с каким-то доктором. Еще прошлым днем они все вместе общались за завтраком, как обычно; потом Даниэла разозлила Кассандру, и та гоняла ее по всему замку — и задорная пробежка по заснеженному внутреннему двору аукнулась скоропостижной простудой с лихорадкой. Но до того, как Даниэлу скосило, обеих помирила Бэла, она как старшая всегда находила способ утихомирить сестер. Потом Даниэла сквозь сон чувствовала, что ее мать сидела на ее постели и наблюдала. И еще она умудрилась запомнить, как Бэла поцеловала ее в лоб. Кассандра наверняка делала вид, что ей все равно — вот уж кто не любил нежности, пока не находил в них выгоду; но она наверняка позаботилась бы по-другому, сделав подарок или накричав на прислугу, чтобы те лучше обхаживали Даниэлу. И вот — сестры и мать испарились, будто их и не было. Возмутительно. Даниэла поднялась с постели и на цыпочках пробежала по мягкому, но холодному ковру — к платяному шкафу. Красивые платья и костюмы, вывешенные в ряд, уставились на нее так же растерянно, как и она — на них. И как она все это выбирала? Как могла подобрать такой гардероб, что промозглым весенним утром нечего надеть, подчеркивая свою злость из-за бесцеремонного отъезда всей семьи разом? Даниэла вздохнула, провела по костюмам рукой, надеясь выбрать нужный на ощупь. Все ткани оказались одинаково приятными. Ни один цвет и узор не привлек внимание. В конце концов, Даниэла вспомнила, как тайно завидовала вкусу Кассандры. Ей нравилось, как одевалась Бэла, но викторианские мотивы подходили только Бэле; на стиль как у матери Даниэла и вовсе не решилась бы замахиваться — ей не доставало ни власти, ни стати, ни, банально, лет и женственности фигуры. Поэтому Даниэла оделась так, как оделась бы Кассандра: в черную водолазку и твидовые брюки. В конце концов, Кассандра ассоциировалась с чем-то мрачным, а злость Даниэла считала очень мрачным чувством. Она спустилась на завтрак, преследуя запах вкусной еды. По пути встретилась пара горничных; торопясь куда-то, едва не вжимаясь в стену, они как-то странно глянули на Даниэлу, решившую в этот раз подавить порыв улыбнуться и пожелать доброго утра. Она хотела сохранить свою злость до самого вечера, к возвращению либо ее матери, либо сестер — либо всех вместе. Главный холл замка венчала хрустальная люстра, настолько огромная, что все коридоры, казалось, вели именно к ней; Даниэла, завороженная сиянием на манер несчастного насекомого, сама не заметила, как ее принесло к внутреннему балкону и лестнице. Внизу нежилась в магическом желтом свете гостинка, предлагающая все то, чего и стоило ожидать: камин, кресла, диван, диковинные цветы в напольных горшках и даже несколько латников, как бы молчаливо охраняющих покой в доме. «Как здорово, — подумала Даниэла, — что это все — мое». И как здорово, что она могла вот так остановиться и порадоваться обыденным вещам — тому, что видела чуть ли не каждый день все свои девятнадцать лет. Даже восточный ковер, не особо гармонично брошенный на черно-белую плитку, — и тот принадлежал Даниэле. Точнее, ее семье. Она помнила, как несколько лет назад все четверо ездили в Александрию, где его и купили. Альсина со спокойным, сдержанным интересом узнавала про древние магические практики; в Бэле проснулся историк, желавший знать все об эллинском наследии; Кассандра же тащила в музеи, катакомбы и крепости, бессильная перед видом оружия. Даниэле просто нравилось проводить время с семьей. Надоедать сестрам было весело, а общение с матерью всегда оставляло Даниэлу с непомерным чувством собственной ценности и принадлежности к чему-то великому и древнему: род Димитреску был немногим младше самого города. И было море, приятная жара дней, прохладные терпкие ночи, сочная зелень; целый мир у ног и подчинившееся время. Бесконечную, казалось, поездку едва не испортил случай, когда к Даниэле настойчиво привязался какой-то мужчина в два раза старше нее, но ее мать отвадила его с такой грацией и такой пугающей полускрытой агрессией, что Даниэла вспоминала этот случай с гордостью. Хоть и не только с ней. И вот на тот самый коврик, унесенный с пестрого громкого базара в Египте, наступила какая-то женщина. Она шла из столовой, так что Даниэла не видела ее лица, а сама незнакомка не могла увидеть ее — пришлось бы обернуться. Балконы, нависающие над гостиной в холле, скалили столбики опор: как будто четыре пасти замка распахнулись и готовились захлопнуться, едва непутевый гость забредет куда не надо. Как раз из такой пасти эркера, на котором стояла Даниэла, брюнетка и вышла. «Виконтесса Димитреску», — так говорилось в письме. Ощущения это вызывало такие, будто ее назвали «принцессой» — и, в самом деле, она сама знала, что ее характеру как раз подходит «принцесса» или даже «принцесска». Но, раз Даниэла осталась в замке одна, именно ей предстояло разыгрывать строгую и загадочную хозяйку старинного замка. Она вспомнила, как читала Стокера, расправила плечи и властно опустила руки на перила (и ненадолго смутилась из-за царапин и вмятин, оставшихся, видимо, после неудачного переноса мебели). Когда Даниэла деланно, по-актерски кашлянула, незнакомка в гостиной вздрогнула и обернулась. — Не знала, что в замке ожидаются гости, — высокомерно проговорила виконтесса Димитреску и сама удивилась, как звонкий голос эхом оттолкнулся от обшитых деревом стен. Незнакомка, приятная на внешность, стряхнула с глаз челку и улыбнулась четко очерченными губами. На вид она приближалась к третьему десятку лет. — Простите за путаницу. — Ее голос выплясывал, задорно жонглировал нотами и интонацией. — Доктор попросил меня побыть здесь и помочь ему. Он, эм… стесняется сам наблюдать за девушкой, тем более за красивой. Мы хотели спросить разрешения заранее, но вы спали. Вы же не против? Если против, я сейчас же уберусь отсюда. Даниэла подумала, что, возможно, не такой уж отъезд ее семьи и плохой: стеснительный доктор и слова не скажет, если она со своей новой подругой захочет как следует погулять в замке. В конце концов, для войн и гуляний замки и изобретали. — Не против, — кивнула Даниэла, сдержав улыбку. Запрокинув голову, гостья чуть щурилась из-за света люстры, и из-за этого ее лицо было забавным. — Здорово! Вы же Даниэла, да? Даниэла из графов Димитреску? — «Из графов Димитреску», — задумчиво повторила она и хмыкнула. — Никогда такого не слышала… — Так принято в Италии. Тогда, наверное, бургграфиня? — Мы же не в Германии. Мама называет меня виконтессой. — Но здесь так не говорят, вроде. — Ну да, я тоже не слышала. — Даниэла задумчиво обхватила подбородок пальцами. — А «госпожа» как-то совсем не звучит… Тогда она вдруг опомнилась, дернулась, вернула руку на перила и повела плечами. — Можете обращаться ко мне по имени, — размеренно проговорила и кивнула. — Но прежде поведайте, кто же вы такая. — Бернадетт! — с готовностью выпалила брюнетка, и ее белозубая улыбка, показалось, засияла еще ярче. — Бернадетт Беневиенто. Мои родители неплохо знакомы с графиней, а Моро часто бывает у нас из-за отца. Но в нашем городище и так все как большая семья, верно? Даниэла все-таки не удержалась и усмехнулась. В холле не было ни единого окна, зато Бернадетт с ее заразительным настроением одним присутствием напомнила, что на улице весна. Которая, судя по всему, принесла новых друзей. Даниэла давно ни с кем не знакомилась. Она спустилась на первый этаж по огромной изогнутой лестнице, ковер заглушил все бесчисленные шаги. Невысокая Бернадетт рядом с ней показалась совсем маленькой, но ее энергия и тепло от улыбки заполняли все вокруг до самого потолка. Эта женщина была точно такой, какую Даниэла представляла, когда слышала о свинге — и все время казалось, что она вот-вот снова начнет танцевать сама и склонять к тому же других. Оказалось, что она как раз собиралась проверить, не проснулась ли Даниэла к завтраку, так что в столовую они ввалились, посмеиваясь. А когда девчонки-работницы уже забирали грязную посуду, хохот стоял такой, что едва не звенели хрустальные бокалы. Мрачная непредсказуемая вампирша замка Димитреску из Даниэлы не вышла, но та больше не жалела; она не помнила, когда в последний раз встречала человека такого же болтливого, как и она сама. И вышло удачно, что Кассандры в это время не было в замке: громкая, яркая, размахивающая руками Бернадетт наверняка начала бы ее раздражать, и вот тогда случилось бы что-то малоприятное. С другой стороны, Бэлу наверняка заинтересовало бы дело старика Беневиенто, да и Альсине, может, было бы приятно увидеть дочь давних приятелей… Бернадетт заметила, как Даниэла ненадолго замолкла и понуро уставилась на недоеденный десерт; и она казалась такой заинтересованной, такой учтивой, что та, конечно, призналась, что скучала по сестрам и матери. И умолчала, насколько это казалось странным и нелогичным: Даниэла же вдруг получила целый день полной свободы! Бернадетт мягко улыбнулась, но во всем ее виде угадывалось отталкивающее снисхождение. Как будто она знала что-то, чего Даниэла знать не могла — и та капризно надула губы, не сдерживаясь. — Тебе очень повезло с ними, что ни говори. — Бернадетт осеклась, будто выдала фразу случайно и тут же пожалела. — Я хочу сказать, что не все носят такие фамилии, вот. Дед рассказывал, что когда он сюда приехал, Димитреску уже бал правили, и никто не жаловался. Почти. А уж за то, что твоя мама с Мирандой делают сейчас, им можно в ноги кланяться, я так считаю. И плевать мне на все сказочки. Даниэла нахмурилась, вопросительно уставившись на нее. — Я о войне, конечно! — воскликнула Бернадетт. — Если бы не они, моего болвана наверняка на фронт отправили бы. Но он здесь, со мной. Она откинулась на спинку стула и мечтательно, чуть смущенно посмотрела вниз. Ее лицо приняло такое выражение, что Даниэла даже позавидовала: может, она тоже казалась бы вот настолько красивой, влюбившись и почувствовав любовь мужчины. — У нас началось все почти два года назад. А если бы графиня не договорилась с кем-то, его здесь и не было бы. — А Миранда? — А Миранда — женщина ученая. Могу поставить, что только благодаря ее и Моро лекарствам отец еще с нами. — Бернадетт пожала плечами. — Она и мне предлагала укольчик от одной моей болезни, но я пока отказываюсь, потому что… Она осеклась и хитро глянула на Даниэлу. Почувствовав заговор, а возможно и беду, Даниэла незамедлительно подалась вперед и приготовилась к приключениям. — Потому что я жду ребенка, — гордо, но полушепотом объявила Бернадетт. — И ты одна из первых узнала, клянусь! Мысль о том, что таких первых должно быть много, уступила радости, а потом Даниэла почувствовала легкий укол в груди. На материнство она, конечно, не решилась бы, но как было бы замечательно, если бы она тоже стала вот такой счастливой. И завела собственную семью, в которой никому нельзя было бы уезжать неизвестно куда без предупреждения. — Поздравляю! — улыбнулась Даниэла. — Я уверена, что из вас получатся хорошие родители. Тот факт, что она едва знала Бернадетт и совсем не знала ее мужа, как и дежурность фразы, показалось, никого не смутили. Незаметно подкрался и тут же набрал обороты разговор про имена детей, потом про домашнее обучение, потом про книги, потом про быт и забавные истории о старших в семье Беневиенто. Бернадетт предложила найти доктора; тот что-то увлеченно переписывал из одного дневника в другой, но, едва увидев Даниэлу, вскочил и едва не отдал честь, судя по виду. Он нервничал из-за нее, и Даниэла почувствовала это, едва переступила порог. В его поведении и виде угадывалось что-то мальчишеское, как если бы он был на десять лет младше, а не наоборот; Даниэла не помнила, чтобы они раньше встречались, так что его поведение показалось особенно странным. В гостинке между кабинетом Альсины и оружейной он устроился очень скромно, разложив бумаги и пару ручек на одной половине стола. В конце концов, и правда, в комнате с Бернадетт и Даниэлой мало кому оставалось места. — Вижу, у вас все в порядке, — проговорил Моро, одернув края джемпера, и улыбнулся толстыми губами. — Так и предполагалось. Графиня распорядилась, чтобы я пробыл здесь два дня. Я не помешаю. Заходите, если почувствуете себя плохо, у меня есть здесь, эм… некоторые инструменты, если словом, и некоторые лекарства. — А вы не пообедаете с нами? — спросила Бернадетт и, воспользовавшись его замешательством, подмигнула Даниэле. — Соглашайтесь! Хозяйка замка приглашает, — поддержала та. Бедный доктор, оставшись в меньшинстве, не смог сделать ничего, кроме как капитулировать. Как школьник, он так и мялся возле кресла, не решаясь сесть — и не находя силы остановиться и перестать опасливо поглядывать на Даниэлу, как если бы она и вправду была кровожадным чудовищем из страшного замка вампиров. Бернадетт, впрочем, не разделяла ни настороженность доктора, ни мрачные подозрения Даниэлы — схватив ту за руку, она едва не силком утянула в коридор. Где не начала танцевать, но заливисто рассмеялась. — Бедолага Сальваторе, — проговорила она, все еще посмеиваясь. — Обед получится что надо. — О чем ты? Догадавшись, что Даниэла не понимала ее вполне искренне, Бернадетт снова подхватила ее как воздушного змея и едва не бегом перешла обратно в холл. — Я думаю, ты ему нравишься, — заговорщически понизив голос, сказала она. — Но он слишком боится твою маму, чтобы признаться в этом кому-нибудь, даже себе. Почему бы еще он так себя вел, а? Даниэла задумчиво почесала затылок, оглянулась, будто где-то в холле могла найти ответ, сдалась и пожала плечами. Она вспомнила, что лет с четырнадцати испытывала мужское внимание: нежеланное, даже не лестное, оно везде преследовало ее так верно, что в какой-то момент начало восприниматься как должное. Воображение отказывалось рисовать каждый конкретный случай, но Даниэла хорошо уяснила урок: только в замке она свободна от этих взглядов, от угрозы неприятной близости. Доктор Моро, впрочем, был человеком совсем другого толка, и Даниэла даже не жалела, что рядом нет матери, которая всегда могла защитить и отпугнуть все плохое. Да. Настало время учиться заботиться о себе самой. Даниэла гаденько, хитро улыбнулась, глядя в такие же лукавые черные глаза Бернадетт. — Ты права, — кивнула она. — Да, весело получится. Но до обеда еще уйма времени — ты видела наш музыкальный зал? Следующие часы промчались быстро, подгоняемые нескладной игрой Даниэлы, которая больше походила на осквернение несчастного фортепиано, и пением разошедшейся Бернадетт. Обе признавались друг другу, что в целом-то они вполне вменяемы и с другими людьми ведут себя приличнее — и обе, конечно, привирали, но это не имело никакого значения. Когда фортепиано надоело, Даниэла нашла пластинку с джазом, и Бернадетт учила ее танцевать. Когда, устав от танцев, они рухнули на диван, Даниэле тут же захотелось пройтись по всему замку, рассказывая все байки, которые придут на ум, но сорваться с места сразу не получилось. Она то смотрела в потолок с деревянными балками, то водила взглядом по галерее, охваченной призрачным сиянием из окон — с одной стороны, и светом люстры — с другой. Эхо звуков оседало медленно, как последний невидимый снег, и сердце тарабанило в груди, разгоняя необузданную энергию и веселье. Бернадетт рядом переводила дыхание, сильнее устав, и Даниэла подумала, что это скромное, но безумие — должно быть, одно из последних в ее жизни. По крайней мере на ближайшие месяцы, пока на свет не появится еще один маленький Беневиенто, и пока он не станет достаточно большим, чтобы Бернадетт смогла выбираться к друзьям. Нет, сама Даниэла так не хотела бы. Ей хватало ее семьи, и с тем, чтобы портить веселье, вполне справлялась Бэла — но она меньшее, сговорчивое зло. С другой стороны, как бы сестры и мать Даниэлу ни любили, это чувство было хорошо знакомым, то есть — скучным. Даниэла очень не любила скуку. Когда она все-таки вытянула Бернадетт на экскурсию, они смогли обойти только одно крыло замка, и ни одна выдуманная история не вызвала желанную реакцию. Кассандра наверняка придумала бы что-нибудь, чтобы помочь, но Кассандры в замке не было, и Даниэла не захотела о ней думать. Снег растаял во внутреннем дворе, через который Даниэла с новой подругой сократила путь до столовой. Моро уже был там: когда Даниэла влетела в комнату, он вздрогнул и замер с бутылкой вина в руке. Дверь захлопнулась так, что его очки, и так опущенные, едва не упали с носа. — Фу, ну и холод! — воскликнула Бернадетт и зябко дернула плечами, как бы стряхивая несуществующий снег с тонкой белой блузки. — Никогда в Тоскане не была, но теплолюбивость мне передалась от деда. Она голодно и довольно оглядела накрытый стол и уселась за него, прибежала служанка с последним блюдом и убежала обратно, Даниэла и сама уже подходила к своему месту, а Сальваторе Моро так и стоял растерянной статуей. В конце концов он снова вздрогнул, кашлянул, поправил очки и поставил бутылку обратно на стол. Sanguis Virginis, гласила этикетка. Кровь дев. — Я думаю, — сказал Моро тихо, сдался и попытался снова, с деланной уверенностью: — Как врач я не рекомендую вам пить это вино, виконтесса. В ближайшие два дня так точно. «Да что ты заладил? — подумала Даниэла и едва не фыркнула. — Два дня да два дня. Будто Какаду». — Почему? — только и спросила она. И только потом поняла, что Моро пытался запретить ей пить вино, которое ее род производил веками; которым прославился сам замок Димитреску. Сальваторе совсем стушевался, но наскреб остатки настойчивости: — Потому что я боюсь… да, я опасаюсь, что ваше состояние резко ухудшится. Даниэла усмехнулась — она-то чувствовала себя прекрасно. И она глянула на Бернадетт, ожидая найти поддержку, но та оказалась неожиданно посерьезневшей, даже помрачневшей. Черная челка так и падала на глаза, отбрасывая странную тень. — Ну, раз доктор говорит, — натянуто улыбнулась Бернадетт. — Мне же тоже нельзя, вот и поддержим друг друга. «Плевать тебе на местные сказочки. — Даниэла подавила желание сказать это вслух. — Как же». Она вспомнила, как, возвращаясь домой из очередной поездки, услышала россказни местных. Якобы все Димитреску и вправду были вампирами, а в вино они подмешивали кровь. Подумать только. Даниэла напомнила себе, что носила одежду как у Кассандры, и решила, что раз ее считали притаившимся лихом — то именно лихо и получат. В конце концов, она была виконтессой, хозяйкой этого замка, а эти двое — гостями, которых она не звала. И они смели ей что-то запрещать! Она улыбнулась, нет, оскалилась — как умела скалиться по-настоящему взбешенная Бэла, — и приготовилась говорить так ядовито-сладко, как заговорила бы ее мать. И когда она уже подобрала нужную фразу и властно опустила руку на спинку трона Альсины, раздался стук в дверь. А потом в комнату заглянула побледневшая от волнения горничная. — Простите, что прерываю, госпожа Димитреску. Графиня просит к телефону.