Тень четверых

Даниэла улыбнулась. Она все еще не могла игнорировать, как некрасиво поступила ее мать, бросив ее и позволив ее сестрам сделать то же самое, — но звук родного голоса мог успокоить и придать сил. Бернадетт смотрела с настороженностью, очень проницательно, и даже девчачья челка не могла скрыть, что между ней и Даниэлой таилась пропасть возраста, опыта и предубеждения. Как же Даниэле хотелось оказаться поближе и втолковать, что с ней не стоило притворяться милой подружкой. А Моро? Моро весь съежился, как от града — доктор, который боится собственную пациентку. «П-шел отсюда», — сказала бы Даниэла, если бы не была виконтессой — пусть кто-то другой гоняет вечно виноватых псов. В конце концов, они не стоили ее злости. Альсина вот-вот избавила бы от гнетущей неопределенности — из-за которой Даниэла и повелась на мнимое очарование своих «гостей», — и рассказала, когда она вернется. Когда вернутся сестры. Даниэла всегда знала, что только семья любит ее, и только с семьей она в безопасности. Но девушка, замершая в дверях, наконец собралась с силами и добавила: — Доктора Моро, — выпалила она. — Я хотела сказать, что графиня просит к телефону господина Моро. Простите, пожалуйста. Даниэла коршуном глянула сначала на нее, потом на Сальваторе, сжала зубы и повела плечами. — Хорошо, — только и сказала она. «Ну погодите», — при этом подумала. Она кивнула Сальваторе, отпуская его, и важно заняла свое место. В другой раз она сидела через одно место от Альсины, рядом с Кассандрой и напротив Бэлы — но смышленая прислуга накрыла ей во главе стола, напротив трона. Конечно, никто не хотел злить Даниэлу Димитреску. Кто из-за уважения к статусу, кто — из-за страха перед байками о вампирах-изуверах. Неважно. Важно, что семья, видимо, теперь с ней не считалась. Совсем. — Я вспылила, — с деланной сокрушенностью признала Даниэла, когда она и Бернадетт принялись за еду. Почти не бывало такого, что женщины Димитреску при необходимости не смогли бы нацепить маску. Гены Альсины, не иначе. — Мне показалось, что в вашем с Моро обращении со мной есть что-то, чего там нет. Похоже, я еще не совсем пришла в себя после болезни. Бернадетт ободряюще улыбнулась. — Я просто хочу помочь, — сказала она мягко. — А Моро делает свою работу. — Я понимаю, — под стать ответила Даниэла. И она принялась открывать вино; мило улыбнулась, когда Бернадетт открыла рот, чтобы что-то возразить — и та заткнулась, такой эта улыбка получилась. Никто не может запрещать что-то Димитреску в ее же доме. Особенно — из-за глупых подозрений, проросших из деревенских сказок. Даниэла была в порядке. Она чувствовала это. Вино задорно наполнило собою пузатый бокал на половину; свет торшеров отражался на стекле золотом. Бернадетт Даниэла даже не предложила; она помнила, что новоявленная мамаша не собиралась пить, но дело было не в самостоятельно выбранных запретах: в выражении густо накрашенных карих глаз. Теперь в них читалась опаска, и это отталкивало; и это злило тем больше, чем старательнее Бернадетт изображала, что ничего не изменилось. Как бы Даниэла хотела и вправду быть кровожадным монстром. И как бы она хотела, чтобы рядом оказалась Кассандра: вот уж кому хватило бы жестокости, чтобы продолжить чужое начинание, помочь всем испугаться безумного вампира, раз они этого хотели. Или чтобы можно было метнуть взгляд Бэле, молчаливо прося о помощи; а еще лучше — прикинуться, что поведение Бернадетт задело особенно сильно, тогда сестра стала бы беспощадной. В конце концов, будь здесь сама графиня Димитреску, ничего не случилось бы. Но все случилось. И Даниэла чувствовала себя так, будто без сестер и матери она беспомощна и нелепа, как котенок. Оттого сестры и мать только больше злили, а присутствие Бернадетт казалось невыносимее. Моро ступил на кухню как на минное поле. Он подошел к столу так осторожно, будто напряжение в комнате в любой момент вытолкнуло бы его обратно; Даниэла хотела вцепиться в него осуждающим, требовательным взглядом, но вместо этого она с напускной легкостью уплетала свой ужин. Пусть понервничают из-за неизвестности. Пусть то, что случится, станет неожиданностью. — Я поговорил с вашей мамой, — проговорил Моро, поправив квадратные очки. Даниэла ободряюще улыбнулась и кивнула. — Она справлялась о вашем состоянии, я заверил, что все хорошо. Тут он заметил, что бокал Даниэлы был наполовину полон, стушевался, но собрался с силами и выдал: — Что может измениться, если вы… не будете соблюдать мои рекомендации. На этом усилие Моро исчерпало себя и он застыл, ожидая реакции. Даниэла усмехнулась, пожала плечами и кивнула на его место: — Я поняла вас. Присаживайтесь, не пропадать же ужину. И она зачерпнула полную вилку ароматного горячего дроба: нежный рис тут же начал таять во рту, а языка коснулась кислинка мяса. Сердца ягненка; Кассандра пошутила бы, что в доме Димитреску по-настоящему невинные овечки могли разве что оказаться на столе в качестве первого блюда. И Даниэла все еще носила одежду, как у Кассандры. Даниэла держалась за ее образ — иначего ничего не сработало бы. Моро тем временем сел за стол, переглянулся с Бернадетт, а потом оба глянули на бокал с вином. Сам себе доктор налить не решился. Как будто оба боялись вина, ядовитого настолько, что один только запах мог навредить; или ждали, что Даниэла из-за этого яда вдруг озвереет, бросится через стол и перережет всех туповатым столовым ножом. — Мама еще что-нибудь сказала? — Да. — Моро преодолел себя и потянулся к общему блюду. Сосредоточенно накладывая себе порцию румяного дроба, он продолжил: — Возникли проблемы с бизнесом, поэтому она опасается, что может задержаться. — Она оставила номер или сказала, где живет? Вилка Сальваторе промахнулась и с отвратительным скрипом приземлилась на тарелку. Тот прочистил горло и поставил блюдо на место. — Боюсь, нет. «Врешь», — решила Даниэла, но продолжила приветливо улыбаться. Если бы Кассандра хотела, чтобы ее сестры-предательницы вдруг приехали, как и мать, то все уже были бы здесь. Кассандра давно придумала бы план. Даниэле же оставалось только терепеливо выполнять ту несчастную задумку, которая могла и не сработать; а если и сработала бы, то оказалась такой наглой, что это даже пугало — но другого пути не было. — Очень жаль. — Уверена, что здесь найдется, чем заняться, — осторожно приободрила Бернадетт, вроде бы успокоившись. — Сама не заметишь, как она все уладит и вернется. — Конечно, — сладко ответила Даниэла, глубоко кивнув. А потом подняла бокал: — За семью, я полагаю. Ей, конечно, никто не ответил. Породистое вино согрело губы, оставило во рту след из тонкого, насыщенного вкуса с приятными металлическими нотками. Моро замер в откровенном ужасе, и это показалось Даниэле очень смешным; смех ее был бы злым. Потом она заметила, с каким интересом на нее смотрела Бернадетт: как химик, наблюдающий за непонятной, потенциально опасной реакций. А потом все вспыхнуло алым. У красного воздуха был вкус и запах, и он касался открытой кожи как непонятная материя; наполнив легкие, он ударил в голову, вскружил и спутал все мысли, а потом разросся до того, что Даниэле стало тесно в собственном теле и захотелось сорваться с места. Это длилось мгновение: секунда чистого, первородного, ничем не замутненного безумия. Заставившего содрогнуться то ли от страха, то ли от удовольствия. Сальваторе и Бернадетт смотрели в ее глаза с кристально чистым страхом и не могли отвести взгляд. Даниэла улыбнулась, нет, оскалилась, напоенная концентрированным счастьем, и проговорила: — А сейчас вы расскажете мне все, что не удосужились рассказать раньше. И она невозмутимо подлила себе еще бокал. Отмела мысль о том, что никогда так не пила — в самом деле, какая разница? Ей хотелось не напиться. Ей хотелось чего-то другого, что оставалось загадкой этого вина — ничто другое не подарило бы такого ощущения силы. Ничто другое так не приковало бы к себе внезапной жаждой. Бернадетт отчаянно вцепилась взглядом в побелевшего Моро. Тот оттянул ворот рубашки под джемпером, и на мгновение показалось, что он в самом деле провалится под землю. Даниэле было смешно, она едва сдерживала искренний громкий хохот. Они боялись. Они и вправду ее боялись. — Я думаю, что графиня захочет рассказать обо всем лично. — Графини здесь нет. И это очень важно. Даниэла вдруг вспомнила, что считала себя плохой — сколько себя помнила. Она не смогла бы сформулировать, в чем именно и почему, но тень зла тяжелела в ней долгие годы, и она просто смирилась. Поэтому не было смысла грызть себя за то, что она угрожала своим гостям — пока даже не зная, чем именно. Невинные овечки оказываются на столе в качестве первых блюд. Кассандра сказала бы так. Кассандра, будь она здесь, веселилась бы и подначивала. Бернадетт сдалась первой. Она хотела что-то сказать, но Моро, заметив это, выпалил: — Ваше состояние было критическим. Повисла пауза. Даниэла скептически посмотрела на доктора и снова приложилась к вину, не удержалась и одобрительно хмыкнула. Не зря фамильное вино пользовалось такой популярностью: что-то отличало его от всех остальных. Реальность становилась ватной и блеклой, она меркла перед чем-то, что Даниэла пока не могла назвать и найти. И это интриговало. Моро, на которого уже не хотелось обращать внимания, собрался с мыслями и продолжил: — Как мы поняли, в вашем организме сидел паразит… то есть, у вас была так называемая латентная инфекция, пока науке неизвестная. Поэтому обычная простуда обернулась едва не летальным исходом. Мы… мы были вынуждены использовать собственные разработки. — Ха! По-твоему, я чуть не умерла, и после такого вся моя семья уехала непонятно куда? — Вы должны знать, что графиня знакома с вирусами, нет, более того — она их изучает, причем совсем не как обычный дилетант. Когда мы поняли, что происходит, она была вынуждена уехать… Да. Уехать, чтобы лично подобрать нужные препараты, которые… словом, нужные препараты. Это сложный процесс, который трудно быстро объяснить. — А сестрички мои, стало бы, решили уехать на карантин, — усмехнулась Даниэла. Моро уменьшился в размерах. — Этого я не знаю. Улыбка холодно змеилась на губах Даниэлы, пока та медленно водила взглядом от Сальваторе до Бернадетт, болезненно уставившейся на скатерть, — и обратно. Хотелось поморщиться от того, какой кислой, ядовитой получилась эта улыбка, — и в то же время в голове звучал голос Кассандры. Кассандра поддержала бы. Бэла, пусть не одобрила бы — только покачала бы головой. Мама… Мама напомнила бы о чести громкой фамилии, но спустила бы с рук. Оставалось только понять, что именно. — Убирайтесь. Оба, — сказала Даниэла настолько спокойно, что двое пугливых существ за ее столом не сразу соотнесли слова с интонацией и сконфуженно переглянулись. И этого вдруг оказалось достаточно. — Вон, я сказала! Рев оттолкнулся от стен, ударил в окна, наполнил бокалы звоном. Даниэле захотелось швырнуть что-нибудь вслед Моро, обернувшемуся на пороге — просто так, хоть бы и за остатки врачебной чести, которые он так бездарно растратил. Трус. Вид Бернадетт, испуганно сбегающей пока может, замер перед глазами на пару мгновений после того, как за ней закрылась дверь. Новый друг. Единственный друг. Даниэла поднялась и покачнулась — слезы ударили под дых, и в горле загорчило. Столовая оказалась вдруг безжизненной, с заброшенными посреди ужина столом, и никто пока не смел заглянуть и начать убирать тарелки. Даниэла, ничего не добившаяся и брошенная всей семьей разом, стояла посреди огромной комнаты совсем одна. Она же не чудовище. На самом деле она не чудовище. Она посмотрела на дверь, в которую минутой ранее хотела швырнуть первое, что попадется под руку — и не поверила, что такое желание правда у нее возникло. Может быть, доктор был прав, — сомнение Даниэлу едва не пошатнуло. Может быть, что-то в вине правда сказалось худшим образом. Она опустила взгляд на свой бокал, сильный аромат тут же наполнил легкие, как если бы вино было совсем близко; от одного только запаха на языке возник приятный солоноватый привкус, от которого быстрее забилось сердце. Нет, дело не в вине: Даниэла вдруг ощутила, что ей от этого стало как-то легче. Что эта глупая мысль свербела и царапалась внутри, и вот — отпустило. Просто Даниэла играла роль и заигралась. Так бывает. В конце концов, главное, что все должно сработать: докторишка уж точно не решится вернуться в замок, чтобы докладывать Альсине о каждом чихе ее младшей дочери, — а уж после такого скандала она наверняка вернется. «Должна вернуться», — твердо решила Даниэла, успокаивая себя. Она опустила взгляд и так и замерла, медитируя над ножом. Плеч коснулся странный холод, вызвавший желание куда-нибудь побежать — Даниэла дернулась и обернулась на двери во внутренний двор, совсем сбитая с толку странным набором чувств, которые она даже не могла толком определить. В конце концов она тряхнула головой, вздохнула, на ходу подхватила бутылку вина и ушла в гостиную. Чувство, что Даниэла стала призраком самой себя, не покинуло даже там, так что она решила подняться в свою комнату. Навстречу шли горничные, уходящие после смены: они прощались, натянуто или едва поднимая взгляд, а Даниэле хотелось пойти хоть за одной, метнуться к ней, сделать что-нибудь — она не знала толком, что, но ощущала пугающую потребность всем телом. Выследить. Напасть… Алкоголь отуплял, но не притуплял это желание. Даниэла нашла пластинку и включила музыку погромче, заняла себя перебором вещей в шкафу, потом решила потанцевать, бесконтрольно вливая в себя остатки вина и чувствуя, как градус уверенно бьет в голову; мысли путались и растворялись, как и понимание реальности, как и способность управлять своим телом: все пропадало в месиве из обстановки, пока Даниэла кружилась как безумная, все, — но не желание вцепиться кому-нибудь в горло. Даниэла споткнулась и рухнула на кровать. Белизна потолка резанула глаза, так долго и неподвижно Даниэла на него таращилась. Она не могла пошевелиться, прочно схваченная собственной страшной мыслью. Шумело неровное дыхание, толкающее в тяжелые ребра изнутри. Замок, пустой и безразличный, молчал.

***

Она проснулась в той же позе, в ворохе собственной смятой одежды. Все еще горел свет, вырисовывая на окне мутную картинку комнаты: на улице скромно рассвело, но держался туман. Сев в постели, Даниэла потерла глаза и болезненно поморщилась. Глухо стукнулась и прокатилась по ковру бутылка из-под вина, задетая носком. Даниэла глянула на нее с отвращением: что бы ни было в том вине, Даниэла этого больше не хотела; едва вспомнив, что происходило вечером, она вздрогнула и предпочла совсем ни о чем не думать. В комнату заглянула горничная среднего возраста — Даниэла едва помнила прислугу в лицо. В руках женщина держала графин с водой, стакан и упаковку таблеток. — Проснулась, — растерянно отметила горничная. — Я хотела оставить это и уйти, чтобы не мешать, но, раз такое дело… И она прошла до ближайшего столика. Даниэла с расстояния узнала аспирин и вдруг поняла, что чувствует себя хорошо — неожиданно хорошо для себя, в одиночку влившей в себя целую бутылку крепкого вина. Впрочем, это уже не имело значения. Моро был прав, и зря Даниэла его ослушалась, — хорошо хоть, в этом ей пришлось признаться только себе. — Спасибо, — улыбнулась она. Застала горничную врасплох. Та замерла, как будто увидела приведение, а потом вдруг смягчилась и кивнула. — Девчонки завтрак готовят. — Хорошо, — пространно ответила Даниэла. И спохватилась, когда горничная уже почти вышла в коридор: — А мама еще не приехала? В конце концов, ради нее все это и затевалось. Женщина посмотрела на Даниэлу с таким с непонятным сочувствием, которое еще вечером вызвало бы раздражение — но теперь Даниэла не хотела злиться; она только неуютно повела плечами под этим взглядом, не слишком радуясь тому, что в ней в очередной раз увидели всего лишь ребенка. В самом деле, подумалось ей, как же глупо и инфантильно она выглядела. — Так ведь только восемь утра, когда там. «Прекрасно, — подумала Даниэла. — Совсем глупо получилось». Неудачно заслонив эмоцию кривой улыбкой, она кивнула. Мысли оседали полупрозрачными, как хлопья снега, и мгновенно таяли, когда Даниэла пыталась за них ухватиться. Едва ли это было похмелье; она не знала наверняка, каково оно, но ощущения не совпадали с рассказами. Нет. Ей казалось, что в своей спальне, в которой не распознавалось ничего родного, она стояла под мерзким ледяным дождем. И горячий душ совсем не избавил от этого ощущения. На смену одежде-как-у-Кассандры пришли свитер с плиссированной юбкой; заколов волосы и увидев себя в зеркале, Даниэла подумала, что она выглядела совсем непримечательно — и это ее вполне устроило. Помимо нее виконтесс Димитреску было еще две: вот пусть они и отдуваются, а с нее хватит. Взбодриться она решила, прогулявшись вдоль стен замка. Был бы рядом подходящий сад, она обязательно отправилась бы туда и потерялась бы на часок, впитывая свежесть и спокойствие весеннего утра; но и пустошь с редкими деревьями и кустарниками для этого вполне подходила. Пахло мокрой землей, туман пытался увести подальше от знакомых стен — того и гляди нагло залезет под расстегнутое пальто. Даниэла вдыхала полной грудью, ожидая, когда мысли о холоде вытеснят мысли обо всем остальном: например, о том, в чем еще доктор Моро мог оказаться прав. Она могла умереть. Она могла заразить сестер и мать, случайно довести их до той же грани. Может быть, им до сих пор было опасно общаться; как было опасно танцевать и обнимать Бернадетт, которая ждала ребенка. И тогда то, что Даниэла осталась совсем одна — вполне закономерно. Она остановилась и подняла голову, карабкаясь взглядом по башне замка. Чем дальше оставалась ночь, тем яснее становилось, но шпиль и даже крыша все еще скрывались в непроглядной темной серости. Как будто Даниэла жила не в обычном, хоть и старом, строении, а в фантастическом, неоправданно гигантском сооружении то ли из сказок, то ли из ужасов Лавкрафта. Как будто такое могло только присниться. А ей хотелось проснуться и увидеть хоть одно знакомое лицо. Хоть кого-нибудь, кому можно довериться и расспросить обо всем. Ее мать точно знала бы, что сказать и как улыбнуться, вселяя уверенность; Бэла обнимала бы так долго, что склонило бы в теплый надежный сон; Кассандра подшутила бы так, что все показалось бы нелепым и неважным. — Здравствуй. Данила вздрогнула и повернулась на мужской голос. Рядом стоял, мило улыбаясь, высокий эктоморфный мужчина в статусном пальто; он поднял стянутую светлой перчаткой руку и тронул шляпу. Даниэла не видела его раньше, не видела в нем самом ничего угрожающего, но все ее существо сжалось в праведном ужасе, готовое в любой момент сорваться с места. Она расправила плечи и приосанилась, еще больше боясь произвести неприятное впечатление, и кивнула: — Доброе утро. До ближайших жилых домов было слишком далеко, чтобы кто-то добрел до замка случайно; этот человек пришел по делу, но Даниэла не представляла, какому. Она даже не слышала шагов, так увлеклась мыслями. — Вы пришли к графине? — спросила она. Вот сейчас она скажет, что графини еще нет дома, и уйдет в замок, якобы чтобы позвонить; и уже в стенах замка точно будет спокойнее; в стенах замка всегда есть люди, чужие до тоски, но они помогут. Все просто. Только Даниэле казалось, что ее выдержки не хватит даже на эту простую цепочку действий. — Нет, — мягко ответил незнакомец. — Скажем, меня привело сюда любопытство. Ты не возражаешь? Даниэла беззаботно пожала плечами, а по спине ее сползал холод. Этот человек будто сошел со страниц журнала: правильные черты лица, мощная челюсть, большие глаза, полноватые в меру губы, — и что-то в нем отталкивало. Казалось таким неправильным, что хотелось крикнуть и показать пальцем. Но тело не слушалось. — Великолепно, — вкрадчиво сказал незнакомец, кивнув на замок. Он немного отступил и тоже задрал голову, надеясь охватить взглядом все строение разом, но это, конечно, было невозможно. Замок простирался, как продолжение гор, как данность: из какого дома деревни ни посмотри, его стены уходили в обе стороны бесконечно; а в лесу, наверное, не было такого дерева, которое полностью заслонило бы самый высокий шпиль. — Сколько в нем комнат, двести? Двести пятьдесят? — Я не знаю. И вряд ли кто-то знает наверняка. Может быть, летом Даниэла займется изучением, но не пока за окнами так холодно. Пока зима еще не совсем отступила. Зимой все держались пары-другой смежных комнат и ночевали в спальнях поближе друг к другу, чтобы делить тепло, чтобы быть рядом, когда все живое прячется по норам и не высовывается. Вот бы еще нужные люди оказались рядом сейчас. — И неудивительно, — согласился незнакомец, все так же на Даниэлу не глядя. — Он огромен. Действительно огромен. Я даже сомневаюсь, мог ли такое построить человек. «Ну да, — подумала Даниэла. — Это же детище вампиров». Но эта мысль не вызвала толком чувств; все, что Даниэлу занимало — что незнакомец мог в любой момент измениться и начать оскорблять, кричать, а то и двинуться прямо на нее. И она ничего не смогла бы сделать: даже убежать. — Никаких давящих стен. Они крепки, дают безопасность, но не стесняют, — самозабвенно продолжал пугающий человек в черном пальто. — Вот она, свобода, верно? — И правда, — тихо ответила Даниэла. Ей хотелось сказать, что содержание «этих стен» — дело не такое уж и простое; и если ей повезло, да и Кассандре тоже, то на плечах их матери и старшей сестры лежала большая ответственность. Они были свободны и несвободны одновременно, а этот проходимец пришел к чужому дому и говорил так, будто все Димитреску были легкомысленными бездельницами, — Даниэле хотелось поставить его на место. Только ее парализовало от одной мысли о том, чтобы ему перечить. Нельзя. Иначе случится что-то очень плохое. — Знаешь, в чем ловушка безопасности и свободы, Моника? — инфернально, рядом и одновременно невыразимо далеко проговорил черный человек. — В какой-то момент тебе начнет казаться, что ты можешь спастись и убежать от самой себя. Ее звали Даниэла. Даниэла Димитреску. — Знаете что, — выпалила она с издевательской усмешкой. — Спасибо за вашу философию, но мне пора идти. Можете вернуться вечером, если у вас к моей семье дело, всего хорошего. И она зашагала к выходу, звонко стуча каблуками и борясь с желанием обернуться. Звук собственных шагов не позволял понять, идет ли незнакомец за ней, и хотелось сорваться на бег; но Даниэла удерживала себя и отчего-то проступившие слезы. В конце концов, уже сворачивая ко входу в замок, она позволила себе оглянуться. Черный человек неподвижно стоял на своем месте и смотрел ей в след. Он улыбался.