Тень четверых

Бэла стояла, не двигаясь и не издавая ни звука; ее тяжелый взгляд влачился за Даниэлой, как толстая цепь, и черты неестественно спокойного лица казались острее, чем обычно. В бездне нечеловечески огромных зрачков скрывалось, заточенное, что-то животное и злое. — Я не знала, что ты вернулась, — виновато пробормотала Даниэла и убрала косметику на столик. Если бы сестра решила подшутить над воришкой, пойманной с поличным, было бы проще. Если бы она разозлилась и спросила, с какой стати в ее вещи так нагло влезли — тоже было бы проще, только по-своему. Но Бэла не реагировала. Как будто она, стоя рядом и молчаливо наблюдая, была совсем не здесь. Или как будто это была совсем не Бэла. Точно так же неуютно было с незнакомцем за стенами замка… «Нет, — решила Даниэла. — Его слова — пустой звук. Я не позволю ему на что-то влиять». Бэла уверенно шагнула вперед — и это сработало как знак, как необходимый импульс; Даниэла мгновенно взяла разгон и налетела на нее с неловкими крепкими объятиями. Твердое плечо ощутимо врезалось в нее; пышные волосы щекотали Даниэле нос, пока она, фырча как зверек, пыталась освободиться от них и поудобнее устроить голову. Может, Бэла тоже не хотела объятий и теплой встречи, но Бэла потерпит. От того, как кулаки сжали ткань ее пальто, заболели пальцы; от того, как сильно Даниэла зажмурилась, ее губы сами согнулись в отчаянной улыбке. Хотелось постоять так минуту, всего одну минутку или две, пока режущий страх и обида не растают, а чужая сила не впитается; и, может быть, если Даниэла стиснет сестру достаточно сильно, то та поймет, как она важна, и решит больше не пропадать так бессовестно и безжалостно. Бэла ответила не сразу; ее горячие ладони легли на спину, почти невесомо, а потом поднялись к плечам. Показалось, что она вот-вот потянется к шее, но Даниэла эту мысль отмела: все еще твердой была уверенность, что слушать черного человека она не будет. — Я рада, что ты здесь, — проговорила она. — Ты уже говорила с мамой? Она тоже хочет тебя видеть. — Вот как, — царапнул тихий голос. — Конечно! Даниэла резко отстранились, чтобы Бэла увидела ее лицо; чтобы она видела улыбку и искренность в глазах, чтобы знала, что ей правда рады, чтобы поняла наконец в полной мере, что она вернулась домой — к тем, кто ее любит; и после этого всего перестала наконец вести себя как стерва. Эта маска смотрела хорошо только для тех, кто не знает, как мучительно и некрепко ее лепили. Бэла отзеркалила улыбку саркастичной гримасой с поджатыми губами и подняла руку, чтобы дотронуться — Даниэла уже представила, как мягкая ладонь ляжет на ее щеку. — Ей тяжело, и она, вообще-то, сама сказала, что хочет с тобой поговорить. И с Кассандрой тоже. Кстати, где Кассандра? Рука замерла на полпути; Бэла сощурилась, потом медленным и напористым движением согнула пальцы в кулак и опустила руку, наклонила голову к плечу. Взгляд ее задергался, как будто она решала головоломку и пыталась найти в глазах сестры ответ. — Что ты знаешь? — Немного, — пожала плечами Даниэла. — Но достаточно. Знаю, например, что вы цапаетесь как дети. Или что она переживает так же сильно, как и ты — и, кстати, тоже вот так же притворяется непонятно кем. — Вы близки? «Какой странный вопрос», — подумала Даниэла и нахмурилась. «Ты совсем одинока…» Она качнула головой: нет, голос незнакомца должен замолчать, заткнуться навсегда. Он был не прав! — Да! — выпалила она. И на секунду сама потерялась. — Да, мы говорили с ней. Она заботится обо мне, и я… я могу ее развеселить, несмотря на то, что ей плохо и она много злится. Что ты вообще имеешь в виду? Она же наша мама, и ты знаешь, в каких мы отношениях. Бэла невесело усмехнулась. Но даже эта некрасивая горькая ухмылка была привлекательнее, чем то непроницаемое выражение лица, к которому она тут же вернулась: пугающее, отталкивающее, незнакомое и сюрреалистичное настолько, что продирал холод. «Это не Бэла», — подумала Даниэла; четко услышала собственный голос в своей голове. От Бэлы никогда не хотелось убежать с воплем — но вот Даниэла сдерживала себя, чтобы не отшатнуться. Казалось, что она перепутала сестер; глаза, в которых поблескивало раскаленное золото, напоминали о Кассандре в моменты, когда та злилась или собиралась охотиться. В моменты, когда к ней лучше не подходить. — Что происходит? — не выдержала Даниэла. Если бы Бэла продолжила в том же духе еще хоть секунду, наблюдала бы, как сестра побыстрее убирается из комнаты — и неважно, задело бы это ее чувства или нет. Но Бэла вздрогнула и чуть качнула головой. — Задумалась, когда вернусь в следующий раз. — Вернешься? То есть, ты уйдешь сейчас?.. Косой скептический взгляд оказался красноречивым: Даниэла стушевалась и посмотрела на пол, чуть нахмурившись. В который раз ей показали ее место — младшенькой дурочки, которая все узнает постфактум и забавляет всех несуразными выражениями? Может, она искала все нужное не там. Может, только за стенами замка ее начали бы воспринимать всерьез. Может, покой и тепло ждали только снаружи. Там, где бродил и ждал ее мертвец. Бэла хмыкнула и тронула Даниэлу за подбородок. Губы ее ободряюще улыбались, но глаза оставались звериными, и в их золоте все еще было слишком много тьмы. — Не сейчас. — Она посмотрела на косметику, оставленную на столике. — Забирай, если хочешь. «Правда?» — хотела пискнуть Даниэла, но уберегла себя от очередной глупости. Невыраженная радость требовательно толкнулась в ребра, потом поднялась и заистерила в горле, вызывая горечь и желание шмыгнуть носом. «Повзрослей, — подумала Даниэла. — Пора бы уже. Тебе девятнадцать, а не девять». — Только я не помню, чтобы ты раньше красилась. Бэла подошла и начала по-деловому рассматривать палетку, карандаши и кисточки. — Хочешь посмеяться? — в голосе Даниэлы плескались обида поровну с подозрением. — Хотелось бы. Но, увы, я не застану те первые раза три, когда ты будешь походить на енота-рецидивиста. — Бэла придирчиво глянула на сестру, примеряясь, и начала косметику распределять. — Дай я хотя бы покажу, что делать. Она не успела закончить предложение, как Даниэла уже сидела рядом, вытянувшись по струнке. Оценив рвение теплым тихим смешком, Бэла взяла большую кисть и баночку с тональным средством. — Так что происходило, пока меня не было? Даниэла закрыла глаза, чувствуя, как мягкий ворс приятно проходится по коже. Голос Бэлы остался прежним: он звучал совсем рядом, раскатистое спокойное сопрано с хрипотцой, напоминавшей треск уютного камина. Из темноты под веками проступила картина гостиной, красная шаль матери с ее усталой улыбкой, полусонная Кассандра, старательно изображающая привычную энергичность, Бэла, честно уснувшая на ее плече. Бэла тогда не проронила ни слова, но ее голос вызывал прочную ассоциацию. Даниэла начала рассказывать, и картина медленно растаяла. На описании Бернадетт и танцев с ней Бэла иронично хмыкнула и тут же прочистила горло, будто пыталась свою реакцию скрыть — помимо прочего она всегда была главной занудой семьи, но в этот раз ее неподъемность пришлась кстати. Моро же не вызвал у нее никаких эмоций. Даниэла даже не удержалась и спросила, что она думала, на что получила чуть запоздалое: «А что думает Альсина?» Это имя прозвучало очень неправильно из уст сестры. — Думает, что он хороший доктор. — Тем не менее ответила Даниэла, пожав плечами. — Но тряпка. И это я еще смягчаю… — Не сомневаюсь. Но они там все готовы сделать что угодно ради Матери… Бэла осеклась. Тут же сориентировавшись, она закончила: — …матери. Все знают ее хватку. Она в очередной раз поменяла кисточки и начала набирать тени. Даниэла наконец призналась самой себе, что за движениями сестры совсем не следила; вместо этого она смотрела на лицо Бэлы, опустившей взгляд в палетку. На ее чуть опущенных веках идеальным градиентом сочетались темные цвета, опираясь на точные линии стрелок; она куда больше походила на виконтессу: статная, сдержанная, с тонкими аккуратными чертами лица, Даниэла с такой внешностью тоже была бы невозмутимой и умеющий себя поставить. Но следом за этой мыслью пришла еще одна, даже глупее: Даниэла вспомнила, что, дотронувшись до бледной щеки сестры, ощутила бы тепло. У Бэлы всегда была горячая кожа, и поэтому сама та больше всех ценила тепло. Но вот она подняла взгляд, и Даниэла спряталась от него, закрыв глаза. Так казалось, что Бэла и правда вернулась привычной и принимающей. — Что-нибудь еще случилось? — медленно проговорила она, водя кисточкой по веку. — Ничего за собой не замечала? Это почти напоминало допрос: почти — потому что Бэла случайно касалась щеки, отчего было щекотно, и из-за ее близости казалось, что она улыбалась. — Ничего, — сказала Даниэла. Ей не хотелось говорить о незнакомце. Что, если он, услышав это, собрался бы из черноты под веками, из черноты в темных углах комнаты, из черноты, которая делала глаза родной любимой сестры ужасающими, — собрался и вернулся бы, снова дыша смертью и мерзостью? А с другой стороны, подумалось Даниэле, не много ли ему чести — признавать, что его стоит опасаться? Нет. Он свое не получит. — Кроме того, что я вижу мертвецов. Кисточка Бэлы оступилась и замерла в замешательстве. Даниэла ждала, не открывая глаза. — Ну конечно, — тихо проговорила Бэла с горечью. — Я перед тобой. Даниэла успела разве что недовольно глянуть на нее, прежде чем она наклонилась еще ближе и, приподняв бровь большим пальцем, направила кисточку к другому веку. Не такого ответа Даниэла хотела. Она ждала от сестры не эгоистичности, безразличия и уныния; и то, что две из трех эмоции были нарочитыми, злило только больше. «Что ты принимала?» — чуть не спросила Даниэла открыто, из отчаянного желания отомстить. Но вовремя прикусила язык. Задевать Бэлу ей не хотелось, а слова нашептывала обида; вот только они больше напугали бы, чем позволили позлорадствовать. Даниэла сослалась на тусклый свет в комнате и мысленно повторила это для закрепления: просто она видела сестру сквозь вуаль собственных фантазий и переживаний. Бэла сильная; Бэла всегда со всем справлялась; Бэла не стала бы делать глупостей, которые могут разрушить ее саму и все ее семью. Бэлу хотелось снова обнять; повиснуть на ней и никуда не отпускать, пока она не придет в себя и не вернет ту сестру, которой Даниэла ее помнила, — Даниэла не постеснялась бы. Но, украдкой встретившись с Бэлой взглядом, она почувствовала, как тело наливается ледяным свинцом. — А что ты делала? «Кроме ссоры с матерью», — мысленно добавила Даниэла. Бэла не отреагировала; молча, с неизменившимся выражением лица она занялась тушью. Тюбик и щеточка так ее увлекли, что, показалось, ответа Даниэла не дождется, и та молча почесала затылок, а потом притворилась, что разминает шею — лишь бы скрыть неловкость. — Путешествовала, занималась самообразованием и охотилась с Кассандрой — Разве сезон уже начался? — Для нее он никогда не заканчивается, — усмехнулась Бэла. Даниэла смекнула, что в этих словах был потаенный смысл, но не смогла его уловить. Может быть, она даже спросила бы, в чем дело, если бы смотреть вверх и не реагировать на щеточку у ресниц не оказалось такой непростой задачей. — Пожалуйста, прекрати так дергаться, — поправила Бэла спокойно. — Я же тебя не пытаю тут. — Ну как сказать… — Я не трогала твои брови из гуманистических соображений, поэтому не вижу повода для дискуссии. — И, показалось, Бэла в первый раз усмехнулась искренне. — Ха-ха, — кисло отозвалась Даниэла, подыгрывая. Сработало: улыбка продержалась куда дольше, чем могла бы. Посидеть спокойно, правда, у Даниэлы не получилось; цокнув и тяжело вздохнув, Бэла решила придержать ее, прижав ладонь к щеке. Казалось, что она сама этого не заметила, так она сосредоточилась на макияже; Даниэлу же как будто ударили под дых. Она даже успела представить, как возникшие вдруг глупые слезы смазывают все старания сестры, опускаются по щекам. — Ну вот, — заключила Бэла, выпрямившись. — Вполне сносно получилось. Она отошла за плечо, и Даниэла в отражении увидела ее рядом с собой, наклонившую голову вбок и довольную своей работой; только тогда Даниэла сама подалась вперед и замерла, завороженно распахнув и без того большие глаза. Желтые, как и у сестры, они теперь были заключены со всех сторон во тьму, переливающуюся, как небо в сумерках — и, черт возьми, Даниэле это нравилось. И как собственное лицо не казалось ей пустым и блеклым раньше? — Сносно? — с дрожью в голосе повторила она. — Бэла, это куда лучше, чем «сносно»! — Это всего лишь… — возразила Бэла, но осеклась, качнула головой. — Как скажешь. Развлекайся, пушистик. Она кивнула на косметику, оставленную на столике, и Даниэла как по команде поднялась, чтобы дотронуться до кистей, коробочки теней, туши, — чтобы убедиться, почувствовать, что все эти сокровища (выглядящие как мелочь только со стороны) и вправду теперь принадлежат ей. Обернувшись, она в порыве снова набросилась на сестру — так, что Бэла даже отступила, неловко пытаясь обнять в ответ. Закрыв глаза и крепко стиснув ее плечи, Даниэла почему-то представила Кассандру, будто это она стояла рядом, ее теплые руки лежали на спине. Но — нет, это Бэла вернулась откуда то ни было, так что странное видение растворилось мгновенно. Будто успокоив рефлекс, Бэла чуть отстранилась. — Мне надо идти, — строго сказала она. Так, будто близость Даниэлы ей стала крайне неприятной. Та отпустила и отступила, не сумев зацепиться даже за крохотную шероховатость сомнения. А так хотелось, чтобы Бэла осталась. Так хотелось, чтобы она снова напомнила, как должно быть. «Очередная иллюзия», — напомнил разум. Даниэла отогнала эту мысль движением головы. — Возвращайся, — только и сказала она, потупив взгляд. — Вернусь, не сомневайся. Ответ мог порадовать, но тон все испортил. Даниэла натянуто улыбнулась, глядя, как Бэла разворачивается и уходит, будто в комнате больше никого кроме нее не было. Снова наклонившись к зеркалу, Даниэла внимательно рассмотрела отражение собственных глаз — не стоило труда догадаться, чьей рукой они украшены. Что же, по крайней мере, Даниэла будет до вечера носить символ настоящей Бэлы с собой. А потом — надеяться, что время пройдет быстро, а в новую встречу все изменится. — Кстати, — вспомнила Бэла уже в дверях и обернулась с улыбкой под стать звериному взгляду. — Помнишь, мы обсуждали Фридриха? Я думаю, ты была не права. Тебе тоже стоит поучиться. Подойти с этим к… маме, она будет только рада — только не говори, что это я подсказала. Испортишь впечатление. Какой угодно повод подошел бы, если бы он позволил больше времени проводить с матерью и не скучать; Даниэла кивнула, вложив всю благодарность в выражение лица. Предвкушение уроков даже сохранило ее улыбку, когда Бэла, не прощаясь, ушла, не оставив после себя даже звуков удаляющихся шагов.