Тень четверых

Оставшийся путь Даниэла пробежала сломя голову, а потом слишком громко хлопнула дверью. Первой же девушке, которую она увидела, она приказала закрыть все входы в замок и никого не впускать, не спросив Даниэлу лично, — даже если это кто-то из работников дома. «Быстрее!» — крикнула она, встретив испуганный непонимающий взгляд, и этот крик напугал обеих только больше. Когда же девушка убежала выполнять поручение, Даниэла навалилась спиной на дверь и едва не сползла по ней, чувствуя, как колотится сердце. Она не знала, сколько простояла так, стискивая старинный засов в побелевших пальцах — реальность обрушилась на нее, когда в комнату заглянула горничная. Та самая, которая заходила утром. Даниэла беспомощно уставилась на нее, едва не съеживаясь под выразительным взглядом, а потом выговорила: — Там был человек. Т-там был какой-то человек, ему что-то от меня надо. — И, глубоко вздохнув, она сделала еще один рывок: — В плохом смысле «надо». Я не знаю… …«что мне делать». Она покачала головой и зажмурилась. Ее тело снова стало подвижным, она чувствовала это, — но не спешила пользоваться вернувшимся преимуществом. — Вот уж никто сюда за так не залезет, — проговорила горничная. — Это тебе не избушка какая-то, а крепость — тут все так сделано, чтобы такие элементы подальше держались. Даниэла покосилась на нее, на целое мгновение поверив — а потом подумала, что его все равно могли впустить, или он мог залезть в замок, пока нерасторопная прислуга разбредалась ко всем входам и выходам. — Ты поешь. Успокоишься, а там решать будешь, что делать. Если уж все так серьезно, позвонишь… дяде своему, или мы мужиков покрепче приведем. Ничего тебе тут не будет. Хайзенберг, вспомнила Даниэла. Она могла ему доверять. Она выдохнула и закивала так активно, будто это помогло бы убедить саму себя. Горничная неприкаянно стояла в дверях: в таких случаях полагалось говорить что-то успокаивающее или даже обнимать, но все, кто работал в замке, Даниэлу сторонились. После завтрака ей и правда стало спокойнее: по крайней мере, про незнакомца она думала без лишних опасений. Он просто был слегка не в себе — так она себя убеждала. Он просто перепутал ее с кем-то, или забыл ее имя, или специально хотел смутить: это не имело значения. Вредить кому-то из таких семей, как семья Димитреску — вернейший способ превратить собственную жизнь в ад и задеть им всех своих близких. Никто не посмел бы. Не зная, чем еще заняться, Даниэла решила пойти в библиотеку. На полках массивных стеллажей с книгами наверняка нашлось бы развлечение на час-другой; ко всему в библиотеку можно было попасть через главный холл, так что у дверей постоянно кто-то ошивался. Оставалось только дождаться возвращения графини. Что-то заставило Даниэлу остановиться на пороге, с трепетом осматриваясь. В этой комнате, казалось, было больше воздуха, чем в любой другой: свет проникал сквозь стеклянный свод и многочисленные окна, раздвигал стены, любовно обнимал тонкие деревянные колонны и шкафы; как ампирная кормушка для птиц. Нет, для одной-единственной птицы, которая раньше этой прелести почему-то не замечала. Сладко вздохнув, Даниэла зашагала вдоль резных дубовых шкафов. Одной рукой она вела по корешкам книг, как будто нужная могла ухватиться за ее тонкие пальцы и заставить остановиться; или как будто одним касанием можно было считать название и понять, стоит ли книга потраченного времени и усилия. Сама Даниэла едва ли решила бы. На столике возле кресла покоилась стопка пока нераспределенных книг. Сверху красовался строгий томик с золотистой надписью «Sein und Zeit». В нем была заломана всего пара страниц, как если бы кто-то с нахрапа читал по четверти увесистой книги на немецком; быстро пролистав ее, Даниэла поморщилась — взгляд резали частые подчеркивания карандашом. Под томиком лежал чей-то труд по биологии; форзац хрустнул, когда Даниэла открыла эту книгу — едва дочитав полное название, она подняла бровь, вздохнула и решила перейти к следующей. А следующим лежал справочник по анатомии — не предполагающий иллюстрации изначально, он, тем не менее, мог похвастаться впечатляющей графикой. Будь Даниэла чуть более впечатлительной, эти рисунки ей потом снились бы. Впрочем, покорила ее огромная, поперек всей страницы, надпись «херня полная», указатели от которой вели к какой-то обведенной раз двадцать фразе. Усмехнувшись, Даниэла даже не потрудилась вчитаться — анатомия ее интересовала еще меньше биологии. Да и философия тоже энтузиазма не вызывала. Даниэле не хотелось думать о вечном или разбираться, как устроен человек: слишком легко отвлечься и вернуться к обиде на сестер и мать. Или к тому, что случилось утром с тем незнакомцем. Угроза, очевидно, была надуманной, и вообще в этой встрече будто было больше фантазии, чем реальности, — но Даниэла вздрагивала каждый раз, а потом ее потряхивало от ледяных мурашек. Нет, она хотела отвлечься. Она хотела быть такой же довольной, как Бернадетт. И такой же красивой. Мало что может быть привлекательнее счастливой женщины, — так что именно такой Даниэла и хотела бы быть. Счастливой и не думающей о том, о чем думать не хотелось. Правда, никакой, даже потенциальный, муж на горизонте пока не появился и не собирался — а тот единственный мужчина, который проявил интерес… Даниэла решила, что лучшим способом будет убежать в книгу. Небольшое любовное приключение, пусть и вымышленное и чужое — ей просто хотелось взбодриться, и неважно, как. Выхватив первую же книгу наугад, она решила сходу прочесть описание: монах, влюбленный в прекрасную девушку, боролся с собственными чувствами, а потом — за ее внимание. Вполне подходило. Даниэла перевернула книгу, прочла название — «Эликсиры Сатаны», — пожала плечами и окончательно решила, что книга ей подходит. Она устроилась на краю дивана, под теплым светом лампы, и начала читать. Книга походила на один из десятков романов, которые Даниэла выбирала от возмущения бессмысленной и беспощадной рациональностью всего, что ее окружало. И всех. Сама история в книге ее возмущения не разделяла и набирала темп очень неспешно: настолько, что немного заскучав спустя десяток-другой страниц, Даниэла решила сходить за чаем и какими-нибудь сладостями. Результат остался в уголке очередной страницы крохотным пятном от шоколадной крошки с печенья. Которое, к слову, замечательно с чаем сочеталось, так что Даниэла не расстроилась. Потом она даже не заметила, как монах успел рассказать про свой путь от рождения до поступления на службу — и что было потом; и когда она, казалось, подобралась наконец к описанию дьявола, которому полагалось героя склонять ко злу, она услышала голос. — А я и не сомневалась, что найду тебя здесь. Даниэла знала его; ей захотелось подпрыгнуть — наконец-то станет легче, наконец-то кто-то родной появился в замке. Между тем взгляд ее заметался по залу, а потом остановился на фигуре у одного из входов; встав на пороге, Альсина опиралась на арку в косвенном направлении. Одета она была только что с дороги и придерживала обеими руками полушубок, наброшенный на плечи. Ее лицо удивило непривычной бледностью, а взгляд больших, холодных, неподвижных глаз обжег острием кинжала. Даниэле столько хотелось рассказать. О стольком хотелось узнать. Даниэле не хватило бы силы воли даже подняться со своего места — точно не под этим взглядом, тяжелым, невыносимо чуждом, обрамленным чернотой густой подводки. Ее было больше, чем обычно, а тени были темнее, чем обычно, и косметикой Альсина пыталась не подчеркнуть что-то, как обычно, — а скрыть. Но и об этом Даниэла не посмела бы спросить. — Я скучала, — только и сказала она. Взгляд Альсины сорвался и полоснул воздух возле ее плеча; Даниэла заметила, как на мгновение исказилось выражение лица ее матери. Всего секунда, но ее хватило; подумалось о том, что некоторые клинки — обоюдоострые. — Я слышала, взаимопонимания вы с доктором не нашли, — безучастно отметила Альсина, с усилием снова посмотрев на дочь. Ее расслабленная и властная, на первый взгляд, поза нарочитостью выдавала, как ей хотелось уйти. Даниэле от этого было не по себе: если даже самообладания Альсины едва хватало, случилось что-то серьезное. Вопрос застрял поперек горла полубезумным воплем. — Нет, — сдавленно ответила Даниэла. — Мы разругались в пух и прах. Я виновата… Не встретив осуждения, она почувствовала прилив энергии и смелости. Или просто не смогла помолчать: — Это была моя вина, зря я это сделала. Нужно было послушать его, а я уперлась, как носорог, и сделала только хуже… И мне жаль, что из-за меня ты впустую потратилась на него, или что я… опозорила тебя, мне нужно было вести себя по-другому. Не нужно было слушать Бернадетт, если бы я ее не послушала, все было бы… — Бернадетт, — саркастично прервала Альсина, — девчонка Беневиенто, которой здесь не место. В ее роду интеллект туговатых детей передается с кровью, и я не удивлена, что их семейное дело — возня с куклами; приводить ее сюда было ошибкой. Даниэла вспомнила, какой напуганной Бернадетт выглядела, и каким обидным это зрелище было. Вдруг она почувствовала, что яд, которым сочились слова ее почему-то злой как фурия матери, ей самой вполне приятен. Может, Даниэла и ошиблась. Может, она виновата. Но много ли это значит, если она имела дело с кем-то таким недостойным? — И все равно мне жаль, что я ослушалась доктора, которого ты наняла, — осторожно проговорила Даниэла. — Тем не менее, все в порядке, насколько я могу судить. Моро — неплохой доктор, но при всем своем высокомерии он жутко сочувствует бесхвостым, которых препарирует — как вчера подтвердилось, из-за того, что сам относится к ним… душевной организацией. Он не смог с тобой справиться, дорогая. Только и всего. Сработало. Даниэла почувствовала, как плечам стало легче, а щекам — теплее: она не смогла бы вот так о ком-то отзываться, но ей нравилось. Это было несправедливо, и бедняга Моро такого не заслужил — но Даниэле хотелось выточить об него когти за то, что он все-таки со своей работой не справился; и если он сам при этом никак не страдал — так даже лучше. — Бесхвостый? — хихикнула Даниэла. Альсина, казалось, не сразу отвлеклась от своего праведного гнева, потом еще мгновение она осознавала, что случилось — и только потом уголок ее губ дернулся. Усмешка вышла снисходительной, теплой и очень красивой, но Альсина прогнала ее движением головы. — Я пойду к себе, — сообщила она. — И я не хочу, чтобы до обеда меня беспокоили. — Но я… — Ты меня слышала. Даниэла поникла, как будто ее хребет ослабел и держать осанку стало невыносимо тяжело. От горечи в горле хотелось поморщиться, сердце колотилось как после бега; Даниэле хотелось только вскочить и закричать: «Да объясни уже, что происходит!» — но осознание, что ее все равно не услышат, угрожающе вдавливало в подушки дивана и не позволяло двигаться. Стук каблуков пропадал под толщей темноты и тишины безразличного замка. Какое-то время Даниэла пыталась дочитать книгу, но она не видела страниц, листая их; хотелось уйти, хотелось остаться; хотелось забиться в угол, хотелось закричать во всю силу легких; хотелось наскрести смелость и потребовать объяснений, хотелось всем видом показать свое равнодушие — в надежде, что это принесет такую же боль, какую Даниэла испытывала сама. Хотелось обнять кого-нибудь, чье тепло важно. Вот только ее мать не подпустила бы. И ни одной из старших сестер не было рядом. Бросив книгу, Даниэла выскочила в коридор и нараспашку открыла окно. Тут же подалась навстречу тонкая свежесть с чуть металлическим запахом от тающего снега и травы и листьев под ним; еще через мгновение Даниэла почувствовала, как уличный воздух приятно касается кожи. Ей не хотелось выстужать библиотеку, но отчаянно хотелось отвлечься. Глубокий медленный вдох помог — под опущенными веками бешено отсверкали молнии, а потом распустились белесые цветы. Даниэла присела на подоконник так, чтобы видеть пейзаж за окном. Внизу на холмах растянулись ряды виноградника, цепляющегося за опоры скрюченными голыми ветвями; в лужах отражалось небо, так что лозы будто повисли в непроглядной серости и царапали ее. А дальше начинался лес, а за ним — едва различимые горы. В другое время такая картина нагнала бы на Даниэлу тоску, но в этот раз еще хуже она сделать не могла. Кто-то шел по коридору; резко обернувшись, Даниэла застала горничную врасплох. На третьей встрече за день стоило спросить ее имя, но вместо этого Даниэла произнесла: — Вы можете сказать, чтобы к обеду накрыли пораньше? — Дак ведь готовят уже. Не получилось. Горничная ушла, получив кивок, и Даниэла снова отвернулась к окну. И зачем она вообще пыталась приблизить встречу с матерью? Той не было дела до того, что с Даниэлой происходило. Как и сестрам: даже Бэла не звонила и не писала. Даниэле оставалось только ждать и надеяться, что она ошиблась. Что семья не пыталась вычеркнуть ее из своей жизни, как все больше казалось с каждым часом. Она снова посмотрела на виноградник, пытаясь вспомнить, может ли какой-нибудь сорт созреть весной: новый сезон виноделия мог занять всех, включая ее. Она могла бы помогать со сбором винограда или с важным видом следить за производством — или помогать матери, дела которой за пределами винодельни только множились. Может, хотя бы родовая традиция напомнит, что семья — это не пустой звук. Даниэла вздрогнула. Внизу, меж стен винограда, стояла черная фигура. Безразличная до того, что колючие лозы царапали ее или цеплялись за пальто; нет, мертвые острые стебли его сплетали — того, чей силуэт замер под окнами. Он поднял голову и очень приветливо посмотрел на Даниэлу из-под полей своей проклятой шляпы. «Ты живешь в мире иллюзий, — говорила его отвратительная идеальная улыбка, холодно и влажно касаясь Даниэлы сквозь проем открытого окна. — Но вот они рушатся, и ты понимаешь, что ты совсем одинока. Так же одинока, как и все мы. Тебе придется справлять самой, потому что ты больше никому не нужна. Ты не нужна даже самой себе, Мо-ни-ка». Он стоял в сотне, а то и в двух, метрах от нее, и он же шептал ей прямо на ухо не двигающимися губами, ледяной голос царапал слух, сладость и размеренность речи душила — Даниэла не могла пошевелиться. «Они не помогут, они не любят тебя, они избавятся от тебя при первой возможности, и тогда ты поймешь, что я прав, что ты — моя». Даниэла спрыгнула с подоконника и захлопнула створку так резко, что угрожающе звякнуло стекло. Пятясь, она не могла отвести взгляд от окна; сияющий серый прямоугольник отделял ее от существа, караулящего внизу; вид его, лезущего в окно, не позволял повернуться спиной. Боль вспыхнула в локте и разлетелась копьями по всей руке — а потом грохнулась на пол статуэтка, задетая Даниэлой. И вот тогда Даниэла побежала. Дверь в комнату Альсины, прямая и добротно сделанная, выделялась на фоне пугающего хаоса реальности; Даниэла не засомневалась ни на секунду, прежде чем напористо постучать. Не имело значения, что ей за это будет. Не имело значения ничего, кроме безумца, который ошивался возле дома — только Альсина знала, что с ним сделать. Даниэла не придумала бы. Не смогла бы. Ей не ответили. «Это важно! — прикрикнула она. — И срочно! Я бы не пришла сюда просто так…» В конце концов она дернула ручку и, пронесясь через всю смежную комнату, поняла, что спальня была пуста. Эта пустота влепила отрезвляющую пощечину. Перед глазами миражом возникла Альсина с ее невыразимой болью в чересчур накрашенных глазах; Альсина хотела побыть одной. «Это всего лишь человек, — подумала Даниэла, прислонившись спиной к стене. — Просто человек. Он ничего не сделает. Пусть даже от него несет мертвечиной… Может, он вообще мертв». Собственная мысль застала ее врасплох. «Он мертв», — повторила про себя Даниэла. И почему-то вместо ужаса эта фраза вызвала облегчение. Все стало понятнее и проще — он мертв. — Он мертв, — прошептала Даниэла. — Он мертв. Он мертв. И поэтому его можно больше не бояться. Она ущипнула переносицу и глубоко вдохнула пару раз, а потом обвела комнату взглядом. Хозяйская спальня была немного больше, чем у Даниэлы — в таком пространстве она терялась бы и считала себя слишком маленькой и уязвимой, но Альсине оно подходило в самый раз. Горели искусные светильники, разбавляя серость света из окна теплом. Во всем царил идеальный порядок, но эти забытые торшеры и небрежно брошенное на постели платье разбавляли спокойное пастельное величие нервозностью. Что-то все еще было не так, но Даниэла могла только надеяться узнать, что. Она убедилась, что не оставит следов, вышла и закрыла за собой двери. То же самое она проделала в передней, которую Альсина называла l'antichambre и поправляла, если кто-то выбирал другое название — поэтому Даниэла просто говорила «та комната». Но теперь Альсины не было рядом, да и, скорее всего, теперь ей было бы все равно, так что Даниэла могла говорить и думать что угодно. Она поправила носком уголок ковра, о который споткнулась минутой ранее, глянула на часы напоследок и вышла в коридор. До обеда оставалась уйма времени. Коридор, огибающий пространство над холлом, вел мимо спальни Кассандры, потом Бэлы, потом — самой Даниэлы; она решила вздремнуть, но дверь в чужую комнату поманила и не позволила сделать и шагу дальше. Помявшись немного, Даниэла вошла. Она не знала, что ожидала обнаружить — но точно не такой бардак в комнате, в которой жила Бэла. Так наплевательски и торопливо разбросать вещи могла Кассандра, но не она; ураган, который здесь прошелся, не удосужился даже захлопнуть дверцы шкафа. Не задумываясь, что делает, Даниэла подошла к постели и убрала одно платье на свое место. А потом еще одно. Только потом она зажмурилась и тряхнула головой — нет, пока Бэлы нет, стоило только сделать хуже в порядке мести за все хорошее. А потом подумалось, что Бэла может вообще не вернуться — и выходки типичной младшей сестры окажутся неуместными. В этой комнате стены были темными, так что ее воздух уютно давил на плечи — Даниэла решила задержаться. Никто не узнает, что она здесь делала. Никто не заметит, если она позаимствует, например, косметику — или подумают на Кассандру. На туалетном столике стояли духи, которыми Бэла редко пользовалась: их взрослая сладость сразу подсказала, почему. Вряд ли Бэла их выбирала. Палетка с тенями и кисти оказались в выдвижном ящичке, и они радостно сверкнули окантовкой — наверное, тоже чувствовали себя брошенными и ненужными. Даниэла улыбнулась, схватила еще и карандаш для глаз и на мгновение представила, как будет делать такой же макияж, как у старшей сестры. Ей всегда нравилось, как Бэла красилась — но никогда не хватало смелости это повторять. Улыбнувшись, Даниэла повернулась к выходу — и оцепенела. Бэла стояла в дверном проеме. От ее взгляда стало не по себе.