Ты не посмеешь

Майский пьяным был редко. В основном – когда не поделил что-то с давними друзьями или перессорился чуть ли не со всей организацией из-за каких-нибудь мелочей, как однажды поссорился с Рогозиной из-за интуиции, которая, в конечном счёте, не подвела. Но если он был пьян, то мне было явно несдобровать – он меня дважды ударил. Не было больно, только глухая обида пару десятков минут затмевала глаза. Несколько раз он пил парой с Кругловым на квартире у кого-нибудь из товарищей с армии, иногда – у самого Круглова. Но к нам домой пьяных дружков он не водил, за что я ему был превелико благодарен. И вот вновь пьяная ночь. Он тяжело переносил похмелье – валялся целыми днями, бледный был, и мозги подключать было «больно». Пьяная ночь – выпил он много, видимо, без Круглова – тот ему обязательно всегда твердил, чтобы закусывал и не пил залпом, хоть иногда останавливаясь, а на пьянке – ну, как пьянке – когда мы с Майским, Кругловым, Власовой и Белой пили, то Николай Петрович его чуть не насильно поесть заставлял, да и я не отставал – так и норовил его домой увезти, грозился, и он, в конце концов, ел. А Рогозиной на следующий день с горем пополам рассказывали, почему он выпил два литра кофе, откуда фингал и почему он разговаривать он ни с кем не хочет. Сейчас домой он пришёл не «в доску». Взгляд был осоловелый, движения неровные, зрачки почти слились с радужкой, растрёпанные волосы прилипли к потному лицу, щёки заливала густая краска, но ходить он мог – это радовало. Я заметил в нём что-то странное. Он был немного поникший. И улыбки не было – его очаровательной улыбки мартовского кота - Прости, Вань, - вздохнул он, едва дойдя до комнаты. Пьяный голос. – Мы с ним переспали, - он - это, наверное, очередной двадцатилетний парень с клуба. Плевать я хотел, Серёг, - пронеслось в мыслях, - ты жив и это радует. Ты даришь мне радость, солнце моё. Я легко прощал его измены, так как знал о том, что он как кот – сколько не гладь, а он будет шипеть и о ноги другим людям тереться. Ну не мог он жить без очередной бабы – такой уж он. - Да ладно тебе! – я вскочил с кровати, на которой до сих пор лежал в одних шортах. Я бы сейчас покраснел, но крови в моём организме недостаточно – вся она прилила к одному лишь органу, что несказанно смущало и заставляло отводить взгляд. Когда я обнял Майского, то эрекция упёрлась в его упругое бедро. Его член тоже был каменный, и это чувствовалось даже через джинсы. Он осоловело поглядел на меня, подмигнул, и, пьяно качнувшись, подхватил под бёдра. - Ты что творишь, пьянь ты моя? – шепнул я ему прямо в ухо, отчего он вздрогнул. В ответ совсем уж зверски рыкнул и плюхнул меня на тумбу. А дальше нам было уже не до шёпота – раздевались наспех, а он то и дело норовил прислониться к паркету лицом. Серёжа спустил с меня шорты, в ответ на что его слуху был открыт рваный вздох – сдерживать себя уже не было сил. Закрыв глаза и запрокинув голову, я ждал его последующих действий. И тут что-то мокрое размашисто прошлось по моему колом стоящему члену. От неожиданности я дрогнул: - Серёг, что творишь? – только и слышалось ответом на его манипуляции, конечно, вперемешку со стонами. А когда я был уже близок к разрядке, то на плечо опустились зубы – он и не думал заканчивать. А дальше было всё – он подбросил меня на постель, сам навалился сверху немалым весом, потом прижался губами и ущипнул за одно не очень приятное место. Чуть не свалился с кровати, встав, и балансировал, покачивая бёдрами. От одного только этого движения у меня дух захватывало, и яйца начинали ныть. - Что же ты со мной творишь, Серёга? - протяжно простонал я, пока тот занимался чем-то неопределённым – развернув меня к стене и вжав, водил пальцами по спине, вырисовывая не то картины, не то орнаменты. Но после сорвался с места и прибежал с тюбиком – этот тюбик я узнал сразу. Моя судьба была предрешена. А после было ещё чуть больше, чем всё – я чувствовал его горячую напряжённость внутри, его тепло, пару раз едва удерживался, чтобы не кончить, едва начав, считая до десяти, обвивал его ноги, недавно бывшие переломанными, своими, водил по бокам. Было всё – и гортанные стоны, и перламутровые капли на тугом поджаром животе. Было разливающееся по нутру тепло, когда я насадился особенно глубоко на его друга. И была потом одна на двоих ночь, проведённая в одном затяжном поцелуе. Назавтра начинался отпуск.