Ты не посмеешь

…«Голуба, спи – ведь ночь в июне только шесть часов…»

Я смотрел на его мучения. Смотрел, как отмачивают ноги Майскому, вслушивающемуся в возню ребятни на улице, читая ему в это время стихи, запомнившиеся со школы или более серьёзную литературу. Иногда и из школьных программ – читали и я, и он редко, а значит, нам бы не помешало освежить это всё в памяти. И вот, уже дочитывая ему вслух очередную главу «Дубровского» - единственной книги, которую я буквально обожал ещё со времён учёбы в шестом-седьмом классе (скажу по секрету, она у меня даже в лаборатории лежит, и Холодов смеялся, когда увидел, еле отогнал от сокровищ) – на очередном «сеансе» отмачивания в гостиной, я словил отрешённый взгляд его бездонных глаз. - Что-то не так? – первое, что слетело с моих губ – скорее, по привычке, чем по надобности. Он вновь глянул на свои замоченные в растворе ноги. - Вот ты мне читаешь как они, там, на конях скачут, стреляют – а я тут сижу, полицейским ещё называюсь. Сделал бы лучше что-нибудь, чес слово, - вздохнул он, глядя вновь в окошко, за которым накрапывала морось, и уже начинали расходиться дети. Вечер. Июнь. Двадцать девятое число. Когда мы приходили к врачам в больницу, то они на нас странно смотрели. Им наверняка было интересно, почему «друг детства» - так меня представлял Серёга – присутствует везде – вплоть до общей проверки здоровья – осмотра там, замеров, взвешиваний. Хлопали по лбу и возмущённо вскидывали брови, но из кабинета не выгоняли. А я сидел и смотрел на его страдания. - И что мне сделать? – спросил у него, фыркнув. Ответ меня изрядно посмешил. - Хмм… как на счёт станцевать стриптиз? - Батенька, да вы извращенец! – всё, на что меня хватило перед тем, как Майский разразился хохотом. - Вань… - Ай? – спросил, пробегая по строкам текста, чтобы через пару секунд начать его читать. - Подойди поближе. - Второй раз не прокатит, - улыбнулся я, всё дальше и дальше прочитывая текст, вскользь проходясь по абзацам, чтобы потом не сбиваться. Ощутил его взгляд на себе, изучающий, лукавый взгляд. Он прикусил губу. - Вань, принеси мне гитару, а? – попросил, наконец, прервав тишину. Алел закат – вечер опускался сквозь марево, неумолимо окутывал город прохладной дымкой, опускался сквозь дождь, убивал морось, устилал туманом, забирал в облака мечтателей – и меня, и Майского, и наших фэсовских девушек, и миллионы детей и взрослых по всему городу – наверное, даже из окна напротив на нас глядели чьи-нибудь смеющиеся лукавые глазки. Гитару искать не пришлось – вот она, на полке у входа лежит, в чехле, аккуратно протёрта от пыли, на боку царапина, а на лицевой стороне – три наших буквы, наклеечка от ФЭС. Когда я подошёл с инструментом, Серёжа сидел всё так же, у окна, только взгляд был безучастным – он снова на небо смотрел. - Серёж, вот, - от неожиданности он вздрогнул. Из угла правого глаза упала чистая капля, но он тщательно пытался, чтобы я этого не увидел, наивный. Выхватив у меня из рук гитару, он пропел ту песню, под которую случилось вчерашнее танго. Пропев первый куплет, он запел незнакомые для меня строки. - … А я уйду тропой травы, индейским автостопом по речной воде, галопом по Европам – до тех причалов, откуда пьяные уходят корабли, - он вдохнул и вновь запел, - чтоб за пределами Земли на пару с Господом в две глотки прокричать, - он глубоко вдохнул, и, радостно на меня зыркнув, пропел, - «Голуба, спи-и-и-и-и! – ведь ночь в июне только шесть часо-ов, спи… – ведь ночь в июне только шесть часо-ов! Спи-и-и-и-и! ведь ночь в июне только шесть часо-ов!». Я к нему приблизился. Присев на корточки около него, обнял за шею и улыбнулся. Улыбнулся так, как не улыбался со смерти сестры. Казалось, именно сейчас я снова стал живым. Июнь. Ночь. Тридцатое число. Майский обдал меня горячим дыханием, и, моргнув, прижал в поцелуе. Целовал долго, не так, как тогда, в больнице. Прости, июнь. Вернись, пожалуйста. Я ведь даже не успел тебя прожить…