Пишу драбблы по мемам, кидайте в предложку

В клетчатых брюках Юнги чувствует себя как полное хуйло. Ебланские мероприятия от вуза — обязаловка, если спалил маломальский зрелищный талант. Талант, который можно снимать на камеру, чтобы наивные детишки думали, что вуз — не помойка. Но вуз — помойка. Еще на первом семестре Юнги по глупости рассказал, что пел в хоре. Тогда еще не знал, что любой навык — проклятье. На втором семестре он был насильно загнан в секцию хорового пения: проебал зачет и, чтобы не числануться, пришлось крутиться. Он не то чтобы сильно любил свою специальность. С одногруппниками еще не успел так сдружиться, чтобы из-за них стараться. Да и родители не слишком давили, что любой ценой доучиться надо. У Юнги не отчислиться была только одна причина — чувак, который бесправным слугой работает на кафедру. Тот чувак шароебится по всем мероприятиям от вуза и курирует сотню проектов. Часто сидит в деканате или на кафедре, чтобы решать простые студенческие вопросы. Он любит вычурные наряды в этническом стиле. На груди у него почти всегда приколот бейдж, на котором таймс нью романом напечатано имя и должность. С первого взгляда Юнги в душу запало «Ким Намджун. Инженер». Что за инженер — хуй знает. От Юнги несет куревом. От рук, от одежды, от волос. Пока он пытается затеряться среди товарищей-хористов, от него шарахается парень, который ненавидит запах табака. На нем тоже ублюдские клетчатые брюки. Клетка на всех хористах: мальчики в брючках, девочки в юбочках. Юнги вымораживает такой подход. Приходит творческая руководительница хора и дирижерка в одном лице: суровая женщина за сорок. Одного ее взгляда хватает, чтобы хор на двадцать пять человек пошел в зал, забрался на сцену и встал в нужном порядке. Последняя репетиция перед студенческим мероприятием, которое будут так освещать во всех студенческих аккаунтах, словно происходит откровение века. Юнги стоит во втором ряду в альтах и не очень переживает по поводу выступления — у его голоса партия на столько изи, что залажать вообще невозможно. Большой зал съедает звуки разговоров. Электрический свет мигает над сценой; пространство со второго ряда ламп и до самого выхода погружено в полусумрак. Пахнет какой-то едой. И табаком — от Юнги. Сосед справа плечом ударяется в плечо Юнги. Двадцать пять человек ощущаются как пара-тройка. Пока не грянет пение, их почти что нет. По мановению руки дирижерки начинается распевка. Что Юнги правда нравится в хоровом пении — момент, когда в первый раз начинают звучать голоса. Первая нота подобно игле втыкается в махровый пузырь беззвучия, заполняющего зал. И пузырь взрывается. С ним схлопывается зал. Он становится маленьким, как комната за сценой; те двадцать пять человек, что терялись в пространстве, вдруг расправляют плечи и становятся исполинскими рыцарями. Юнги любит момент метаморфозы. А все, что до и после — боже упаси. Когда первая песня прогнана, приходит тот чувак с кафедры. Он с камерой на шее. Он не умеет фотографировать — это ясно из альбомов с фотками с мероприятий. Он пришел сделать пару фото репетиции и обсудить мелочи с художественной руководительницей. Хор отпускается на перерыв. Юнги садится на край сцены. Голубые конверсы, измазанные в серой весенней грязи, не достают до крашенного дощатого пола. Вокруг разговоры. Смех. Клетчатые брюки и юбки. Юнги теребит большое кольцо на указательном пальце. Болтает ногами, ударяясь пятками о тонкую перегородку сцены. Клетка рябит, если фокусировать взгляд не на ней, а на чем-то над ней. Среди десятка голосов Юнги с легкостью различает глубокий голос этого парня с безвкусным бейджем. Дежурная улыбка у него глупая. На щеке проступает лживая ямка. Намджун делает рукой широкий жест, показывая на сцену. На одну секунду Юнги ловит его взгляд. Мимолетное внимание, которое не отложится в памяти Намджуна, пробирает Юнги до костей. Юнги хотел бы, чтобы взгляд задержался на пару секунд. Чтобы Намджун посмотрел с интересом. Подошел бы пообщаться. Юнги хотел бы отделиться от однообразной массы хоровиков в клетчатой одежде. На одну секунду стать особенным. Стать не студентом, на сессии потерявшим десять килограммов. Не изможденным пацаном, который на первом курсе подписался на сотню блогов с тематикой «выжить на сотку». Ради атмосферы, конечно. У Юнги есть деньги на еду. Не бывшим школьником, у которого из примечательного только баллы по егэ за восемьдесят (он был в первых рядах зачисленных). Он хотел бы быть чем-то большим. Намджун фальшиво смеется. Снимает с объектива крышку, роняет ее. Юнги порывается вскочить и поднять ее — но останавливает себя, потому что это сделает его еще более жалким. Если он в этих ебланских брюках сделает какую-нибудь хуйню, он превысит лимит уебищности — и вселенная схлопнется. Намджун наводит объектив на сцену. Щелкает. Юнги точно окажется на этом кадре. Непременно будет выглядеть как растянутый по всем направлениям ублюдок со стремным еблом. «можно мне немного погреться в твоем свете? Есть ли рядом с тобой капелька места для меня?» У Юнги натуральная зависимость. Когда он ходит по вузу, когда обедает в столовой, даже когда затаривается в ближайшем канцелярском — он надеется встретить Намджуна. Прочитать его имя на безвкусном бейдже, приколотом к очередной вычурной шмотке. Юнги пытается придумать, достает ли Намджун все эти немыслимые вязаные, трикотажные или любые другие жакеты из бабушкиного шкафа, покупает ли их в секонде или выцепляет в модных бутиках? Юнги пытается узнать, сам ли Намджун сделал этот ужасный бейдж или это чьих-то чужих рук дело? Чем сильнее у Юнги зависимость, тем больше он чувствует себя невидимкой. Юнги сидит на полу возле запертой аудитории. Черные джинсы уже все в пыли — похер на них. Десны жжет морозная мята. Одногруппники болтают. До начала пары еще минут десять-пятнадцать. Юнги незаметный в толпе таких же уникумов в черных джинсах. Может быть, на них не черные джинсы, но это не делает всех менее похожими друг на друга. От бесконечных разговоров и духоты узкого коридора начинает болеть голова. Дерюжный рюкзак на коленях ощущается как одеяло, под которым можно вздремнуть. Когда Юнги уже почти закрывает глаза, чтобы уснуть, в коридоре появляется Намджун. Он в жакете в этническом стиле с рукавами-кимоно. На полочках вышивка лентой и бисером. Образ дополняют брюки цвета хаки и простые кроссовки. Когда Намджун появляется в коридоре, Юнги начинает задыхаться. Юнги бы все на свете отдал, чтобы приблизиться к восхитительному Намджуну. Юнги не знает, что чувствует к нему. Он знает только, что смысл дня — встретить Намджуна. Намджун идет по коридору мимо, потом — дальше вперед. Вокруг него удивительная атмосфера, он полон уверенности в себе. Его плечи всегда расправлены. Даже в самый трудный день он вежлив и разумен. Он говорит на четырех языках. У него красный диплом. Так много научных статей, что Юнги не осилил и половины. Сколько он провел мероприятий для студентов — невозможно сосчитать. Юнги бросает рюкзак на попечение друзей из группы и незаметно следует за Намджуном. Намджун идет в преподавательскую с папкой бумаг. Юнги — немного позади. Он может даже не прятаться — самый опытный сыщик не смог бы вычленить его из толпы. Дверь в преподавательскую не закрывается до конца. Юнги останавливается возле нее и заглядывает внутрь. Намджун кладет папку на стол. Пожимает руку красивому молодому преподавателю чего-то экономического. Они начинают обсуждать дела насущные. На того препода Намджун смотрит с пристальным вниманием. Юнги завидует. — эй, Юнги, пойдем? — приходит ничем не примечательный одногруппник. Он низкий, милый, изможденный. Он в сером худи и в черных джинсах. Юнги бы сам себя от него не отличил. — пойдем, — соглашается Юнги. Когда он отходит от двери, его накрывает мучительное чувство, словно он исчезает. Друзья зовут погулять после пар. Юнги не думает долго. Соглашается. Они собираются посидеть в лесопарке с пивом. На лавке, как гопота от мира высшего образования. В день, когда назначена прогулка, Юнги одевается потеплее. Перед самым выходом из дома его взгляд падает на пылящуюся в чехле гитару. Юнги решает взять ее с собой, чтобы вспомнить в непринужденной обстановке хоть что-нибудь из музыкальных штук. От вуза Юнги идет в компании друзей. За плечом — гитара в черном чехле. Друзья в таких же серо-черных одеждах, что и сам Юнги. У них такие же усталые лица, как у Юнги. Они среднего роста — как Юнги. Небо серое. С него немного моросит. Юнги привычно оглядывается в надежде мельком увидеть Намджуна. Щелкает зажигалкой и прикуривает. Один из друзей морщится. Из кофейни в соседнем доме выходит Намджун. Он в бархатном пиджаке с вышивкой на кармане, в котором лежит вычурный платок паше. Намджун идет обратно на работу, а студенты — тусоваться. Друзья Юнги знают Намджуна только мельком. Может быть, видели его в деканате пару раз. Они не помешанные мудаки. Юнги выдыхает дым. И в первый раз видит, как заинтересованный взгляд Намджуна на секунду — всего на одну — останавливается на Юнги. «почему ты смотришь на меня? неужели во мне есть что-то достойное твоего взгляда?» Юнги выливает на волосы так много осветлителя, что чудом не сжигает их ко всем херам. Юнги вдевает в нос тонкое кольцо. Еще одно — в хрящ уха. Это оказывается до пизды больно. Проколы гноятся. Волосы после окраски похожи на солому. Юнги плохо спит. В очередной раз в вузе трется на этаже, где обычно проводит время Намджун. У Юнги теперь такой вид, что невозможно пройти мимо. Родители и друзья говорят остановиться, вернуться к исходному состоянию. Это совершенно невозможно. У Юнги внутри такая буря, что может погубить сто человек. В Юнги больше не осталось ничего от старого себя — только одержимость Намджуном из тех времен. Один его взгляд запустил полное уничтожение обыденного мира. Вдруг оказалось, что Юнги — личность. Что в нем есть что-то кроме баллов по егэ и посредственных хобби. Это ощущалось как пощечина. Это был вызов. Яркий цвет волос провоцировал разговоры. Юнги прислушивался к ним в поисках правды. Намджун как всегда по вторникам тусуется на кафедре. В обеденное время идет в столовую, накинув на плечи зеленое пальто с аппликацией на всю спину. Бейдж снимает уже в коридоре. Юнги сидит на полу рядом с лестницей. Намджун проходит мимо, едва окинув его безразличным взглядом. Как будто Юнги — ничто. Вторая пощечина. От нее искры. Резкая боль в висках. Юнги ищет. Из зеркала смотрит незнакомец. В нем есть что-то — это факт. Надо стать самым крутым шерлоком, разгадать загадку. У Юнги снова выступление с хором. Он надевает ебланские клетчатые брюки и белую рубашку. Укладывает феном кислотно-голубые волосы. Видок как у панка-школьника. Друзья из хора — милые люди по сути. Они не удивляются тому, как поменялся Юнги. Сосед справа по альтам все так же стоит слишком близко. Прогон за сценой — на сцене готовят декорации. Голоса слишком сильные для маленькой подсобки. Юнги почему-то не так зол из-за того, что ему приходится тратить время на пение в хоре. Однообразная клетка даже — не такая большая проблема. В зале шорохи и болтовня. Никому по сути не интересно. Уже за сценой Юнги знает, что увидит, когда выйдет. Какое стремное ощущение проползет от первого шейного позвонка до лопаток. Когда приходит время, Юнги следует на сцену в шеренге своего голоса. Он оказывается перед безразличной аудиторией и испытывает удивление: под кожей не проползают черви раздражения. Даже в толпе хора Юнги остается просто Юнги. Намджун приходит с камерой. Он посреди выступления просачивается через дверь в самом конце зала, пробирается между рядов. Поднимает фотоаппарат и наводит его на сцену. Юнги сбивается с мысли. Забывает партию, которую пел весь год.

___

Дело идет к зиме. Среднесуточная температура близится к нулю. Юнги сидит в кофейне, которая возле вуза. Пару отменили, но никому не сказали. Скучно — хоть руки на себя накладывай. Юнги листает галерею. В ней все фото с первого курса и до сегодняшнего дня. Последний курс — фото накопилось порядочно. Юнги листает дни один за одним. Рассеянный взгляд бездельника, который ничего о себе не знает. Темные волосы и лицо без пирсингов. Никаких желаний. Слишком стремительное преображение. Одержимость. Десяток цветов волос. Несколько стилей. Увлечения. Тусовки. Музыкальные стили. Все сменяется как кадры в заставке ситкома. Юнги хотел бы начать свой сериал после нее. На устройстве ни одного фото виновника — это большое упущение. В кофейню заходит Намджун. Нынче у него на бейдже «старший инженер». Юнги и предположить не может, что это значит. Намджун подходит к стойке бариста и заказывает ледяной американо. Хотя на улице и так холодно. К американо — тост с ветчиной. Намджун без пальто — в объемном свитере. Свежая стрижка. Новое кольцо на указательном пальце. Юнги бы не смог подойти к нему, даже если бы от этого зависели жизни их обоих. Они на идеальном расстоянии. Взгляд со стороны — лучший. После пар Юнги идет в другой корпус — репетировать с хором. С начала семестра у хора новая руководительница. Амбициозная выпускница с горящими глазами. С ней легко поладить. Но выступлений под ее руководством меньше — она еще не привыкла к извращенной логике организации студенческих мероприятий. Она даже репертуар решилась обновить, совещаясь с хористами. Что за херня? Девушка из сопрано, которая вечно опаздывает на репетиции, две недели уговаривала взять песню t.A.T.u. Даже нашла в сети ноты аккомпанемента. Вначале «я сошла с ума» шла ужасно. Переложение для хора было херовым — как и все из интернета. Юнги не думал, что сможет когда-нибудь спеть свою партию. Потом руководительница поработала над нотами — тогда стало охуенно. И Юнги даже стал чувствовать какую-то привязанность к этой песне. Вчитавшись в текст, он увидел в нем жизненность. Чем больше раз пел ее, тем сильнее проникался словами. «я сошла с ума мне нужна она» Юнги нужен Намджун. Парализующий страх перед будущим засел в голове. Он ощущается льдом на диафрагме. Раскатами боли между ребрами. Когда Юнги просыпается, он первым делом чувствует это — жизнь кончится, если прямо сейчас не сделать решительное усилие и не сломать привычную реальность. Шаг вперёд — и можно спастись. Каждый день Юнги вынужденно отдает предпочтение смерти. Но не смиряется с ней. Каждый сознательный день, когда совсем не хочется умирать, он бессознательно ищет выход. Он давно бы выбрался, если бы у него было хоть немного сил. Хотя бы схватиться за протянутую ему руку. Если нет желания, то желаемого не достигнуть. У Юнги есть желание. Юнги бы отправился в путешествие в лес познания, если бы у него были силы хоть на один шаг. У Юнги есть только свой ворон на пляже — Намджун, который постит селфи у лахты на фейсбуке. Выебы со страницей на фейсбуке — перебор на вкус Юнги. Знал бы Юнги о том, что у него есть вкус, не будь поведение Намджуна таким безвкусным? Как это всегда бывает, выпал снег. Дело шло что-то к декабрю? Ремень привычно застегивается на все более худую дырку. Сессия. У волос отросли темные корни. На репетиции в хоре совсем не осталось времени. Жизнь превратилась в бесконечную беготню по зачетам, перебиваемую горько-сладким вкусом случайных встреч с Намджуном. Юнги потерял всякое присутствие личности в себе — а так приятно было ощущать что-то такое. Потерять себя на последнем курсе — катастрофа. Последние шансы завоевать Намджуна ускользают один за одним. — Эй, последний концерт! Дальше только диплом писать! — подбадривает друг по хору. Юнги не рад. Отчаяние — взрывается целая бомба. От Юнги снова несет куревом. Он сидит на корточках возле огромной вазы-клумбы, заваленной снегом. Пальцы ног онемели от холода. Рука с сигаретой краснеет. Сигарета тлеет между пальцев. Вечер после предпоследней репетиции оказывается слишком безрадостным. Уже давно поздний вечер. Над улицей на холодном ветру раскачиваются новогодние украшения — тонкие нитки синих лампочек, натянутые между фонарей. Смешение цветов в размытых пятнах света на грязном белом. Пахнет кофе. Шарф сполз, в рукава задувает. Пока Юнги курит горькую сигарету, в нем зреет решимость. Он хочет сказать один раз все до конца — это будет вызов. Искренность — вещь, доступная только личности? В голове звучит песня, ставшая родной. Или она за окном проезжающей машины? Когда Юнги узнает, что он за человек… «Я говорила, что высшее образование до добра не доводит» — скажет мама, которая закончила академическую карьеру в звании кандидата. «Хватит выебываться» — скажет общество и выкинет на обочину жизни. У Юнги, может быть, ужасная личность. Юнги может оказаться ужасным, если решиться узнать о ней. Он готов принять это. Если вся его жизнь окажется пустотой и ложью, если он по своей сути паразит на коже общества, если на самом деле в его прошивке нет сочувствия и человечности — хорошо, с этим можно работать. Останутся ли рядом старые друзья, если перестанут смотреться в Юнги как в зеркало? Одинаковая безликость делает всех похожими. Юнги поднимается на ноги и несет окурок до урны. Ноги успели не только замерзнуть, но и затечь. Шаги получаются неуверенными, но Юнги пытается не подавать виду. В голове много мыслей — домой не тянет. За день до концерта Юнги выливает на волосы так много обесцвечивающей жижи, что рискует следующей прической заполучить лысину. В этом что-то есть. Отчаяние последнего шанса. Юнги остается спеть один только раз. Есть вероятность, что последний раз в жизни. После этого дня сцена станет атрибутом неясного прошлого, странного периода жизни. Юнги заходит в концертный зал с трепетом. Чуть-чуть приоткрывает дверь и протискивается внутрь. Останавливается. Никого еще нет. Тихо. Над сценой, укутанные полупрозрачной темнотой, висят рождественские украшения-звездочки. Лакированная поверхность поблескивает в тусклом освещении. У них шесть лучей, сделаны они вроде бы из фанеры. Юнги такие никогда не трогал. Их можно увидеть в витринах многих кафе. Да и в окнах жилых домов они нет-нет да и встретятся. Грани украшены примитивной, милой резьбой. Юнги смотрит на эти звездочки непривычно долго. Думает о них с несвойственной для себя тщательностью. Дрожь волнения зарождается под диафрагмой. Юнги переоделся в клетчатые брюки и белую рубашку — униформа все та же. Но Юнги в ней — другой. Хор смазано распевается за сценой, пока собирается народ. Юнги стоит плечом к плечу с соседом по голосу. Скоро на сцену. Запах табака. Руководительница дает последние указания. В зале полно людей. После хора будут выступать черлидерки, у которых куда больше поддержки. Хор здесь что-то вроде разогрева. Юнги даже не обидно за этот статус. В конце концов все, что делается личностью — одинаково ценно вне зависимости от общественного взгляда. На сцену Юнги выходит за парнем, за которым всегда выходил. Обычно в этот момент по спине расползалось липкое чувство раздражения (от того, что сцена — последнее место, где Юнги должен быть). В этот раз сцена — единственное место, где быть обязательно. Волнение холодной волной раскатывается от кончиков пальцев. Болтовня зрителей стихает. Предвкушающая тишина выливается со сцены в зал и прокатывается до последних рядов. Юнги взглядом ищет Намджуна с его ублюдской камерой. Аккомпаниатор говорит несколько слов. Потом руководительница хора объявляет выступление. Элегантно взмахивает рукой — и наступает магический момент, когда первый звук острым шипом пронзает тишину, обнуляет ее. Друг справа едва заметно качает головой вслед за мелодией — это его очаровательная привычка. В зал пробирается Намджун, броско одетый в белый пиджак с серебряной вышивкой на лацкане. В руках — камера. Он щелкает зал, потом обращается к сцене. Это — последний шанс быть перед ним. Последний шанс приковать требовательный взгляд к себе. Захватить внимание. Подтвердить наличие личности в себе. Стать интересным и суверенным. Сердце бьется сильнее. Все, чего хочет Юнги — чтобы поскорее началась «я сошла с ума». «меня полностью нет, абсолютно всерьез» Взгляд Намджуна и взгляд камеры устремлены на Юнги. На смазанном, некрасивом снимке Намджуна будет одетый в форму хора Юнги. Юнги, которому безразлично, как на него смотрят все другие люди — потому что Юнги — личность. Юнги отчаянно цепляется за это ощущение. Оно горит в груди. Из горла вылетают заученные слова любимой песни. С каждым звуком сердце заходится все отчаяние. Намджун в первый раз так долго смотрит на Юнги. Может быть, в первый раз действительно видит его. Пространство зала растягивается со скоростью света, чтобы продлить взгляд на вечность. Наверное, когда закончится дипломный семестр, Юнги убьет себя.