Пишу драбблы по мемам, кидайте в предложку

Это всегда ужасно, когда Юнги снимает с себя затертую и застиранную до бесцветности худи. От нее пахнет куревом, таким душным и горьким, что начинает болеть печень. Или не печень — Юнги никогда особо не разбирался в органах. Это ужасное чувство, когда кожи касается холодный квартирный воздух — такой же пропахший куревом. Юнги ненавидит этот момент, когда приходится всем телом оказаться в одиноком, безумном мире. Юнги голый без пропахшего куревом худи — до того момента, когда истерзанное тело накроет одеяло. Ужасно страшный момент. Метущий снежный декабрь просачивается сквозь тонкие мутные окна, сквозь решётку мигающих лампочек китайской гирлянды. У Юнги странные чувства по поводу гирлянд. Пока лицо утопает в складках жесткой от сотни стирок кофте, этих лампочек не видно. Потом они появляются, и то ли глазам больно от их света, то ли в душе рождается что-то радостно-тошное. На языке горько и кисло. Хочется, чтобы пахло майским ветром и на коже горел солнечный свет. Чтобы было тепло. Лампочки на окне — маленькая компенсация за безнадежную серость зимних дней. Юнги кладет худи на верхушку горы вещей на стуле. Завтра оденется так же, как сегодня. Липкое чувство беззащитности мешается с радостью освобождения от дневных оков. В спину затягивает сквозить декабрьский ветер. Прошедший день стирается его дыханием. Была ли ругань на работе? Облажался ли сегодня Юнги? Успеет ли он закончить работу до дедлайнов? Сделал ли он достаточно, чтобы сдаться на остаток дня? Скоро это станет неважным. Из дел осталось только поставить телефон на беззвучку и дойти до кровати. Стекла вздрагивают от сильного порыва ветра. С крыши падает снег. Юнги доходит до кровати. Момент перед сном кошмарен. Нужно упасть на продавленный во всех возможных местах матрас и завернуться в одеяло — но Юнги не может так просто. Звонит телефон, не убаюканный беззвучкой. Юнги затыкает его. Падает на кровать закапывается в одеяло. Так глубоко, как только может. Только бы этот говеный мир не дотянулся до него своими холодными руками. Сквозь закрытые веки чувствуется, как медленно затухают огоньки одного цвета и разгораются другого. В этом что-то есть.

___

Юнги курит, сплевывает мерзкий привкус с языка и курит снова. Идет снег. Балкон завален до щиколоток — приходится курить в форточку. Топить окурки в начищенной домашней пепельнице. Курить с ней — мало удовольствия. Домов напротив почти не видно — так сильно валит снег. Только желтые пятна окон прорываются сквозь бурю. Скрываясь за рыхлым покровом снега, к городу подкрадывается конец декабря с бесконечной чередой праздников. Юнги то ли ждёт их с нетерпением, то ли надеется сдохнуть до того, как они придут. Худи пропитывается никотином. Скоро его можно будет использовать вместо пластыря, если захочется бросить. Юнги это не понадобится — он никогда не бросит.

___

Намджун — это все. Юнги даже переодевается и укладывает волосы для встречи с ним. Они идут на свидание в музей, а потом покушать куда-нибудь. Они в недоотношениях так долго, что Юнги почти не помнит времени, когда не состоял в них. Эти отношения — все, что отделяет Юнги от полного затворничества, социальной изоляции, вакуума. Юнги так сильно любит Намджуна, что почти всю свою идентичность на этой любви построил. Иногда Юнги думает о том, что будет, когда они расстанутся. «Когда» — это одновременно и о времени, и о вероятности. «Если люди дружат больше семи лет, то это скорее всего навсегда» — как молитву повторяет про себя фразу, которую много лет назад прочитал в соцсети, которой уже не существует. Юнги надевает любимое пальто из какого-то рыхлого и мягкого материала, кутается в шарф. Он колючий немного, если касается подбородка. Сухая от декабрьского уныния кожа зудит, даже просто находясь рядом. Большое пыльное зеркало в прихожей ловит редкий солнечный блик. Это блик блика с окна напротив. Полупрозрачная штора едва заметно покачивается на сквозняке незаклеенных окон. Юнги закрывает дверь в комнату, и становится темно. В кармане звенят ключи, они оставляют царапины на телефоне, который лежит там же. Из необходимого еще — проездной и тонкий кошелек из алой кожи в другом кармане. Сигареты с зажигалкой Юнги чуть не забывает на полочке рядом с входной дверью. Это была бы катастрофа. Нитка растрепавшейся подкладки цепляется за угловатое металлическое кольцо на указательном пальце. Перцовый баллончик. В такие дни, как сегодня, он необходим. За ним приходится вернуться уже после того, как нога ступила за черту порога. Приходится смотреться в зеркало еще раз и плевать через плечо. Сборы заканчиваются. Юнги выходит на лестницу, пахнущую алкоголем, куревом и незапертой входной дверью. Большие, мутные от многолетнего слоя грязи окна пропускают много дневного света. Жаль, что с собой нет темных очков. Если бы были — все равно для того, чтобы надеть их, потребовалось бы слишком много смелости. Юнги щурится, спускаясь по лестнице. Дальше — хуже. Дальше — титаново белый снег. Белая, грязная улица, как привходный коврик истоптанная сотнями грязных сапог — здесь Юнги приходится немного подождать. Он плотнее запахивает шарф и поворачивается к ветру спиной. Каждые четыре столба через улицу натянута гирлянда с нелепыми звездами. Украшения не зажигают днем. Ночью они не горят из-за поломок. Иногда они встречаются. Достаточно часто, чтобы не забыть лица друг друга. Достаточно редко, чтобы каждый раз удивляться и замечать следы перемен. При встрече Намджун привычно целует в щеку — едва касается губами обветренной кожи. Юнги тревожно сжимает в кармане перцовку, хотя рядом нет никого стремного. Свидания с Намджун всегда такие. В начале нос щекочет приятный запах парфюмерной воды с древесным унисекс ароматом, затем голову кружит искусство, умные разговоры, а в конце Юнги как болотная слизь растекается по своей продавленной кровати и воет вслух от отчаяния, боли и несчастья. Когда Намджун уходит, Юнги захлестывают невыраженные чувства. Их не выразить никак, потому что их слишком много, если начать — то ими и стошнить может на истлевший половик. Когда Намджун рядом — все хорошо. Никто так не понимает Юнги, как он. Но когда он уходит — все меняется. Он словно не приходил, а Юнги совершил миллион самых ужасных ошибок подряд. Что точно известно в этот момент — будущее будет ужасным. Все хорошее исчезает; несчастье печатает ложные воспоминания. Прошлое отслаивается, как обожжённая кожа. Каждое свидание с Намджуном — это как метка на колбе, выше которой не подняться. Это стеклянный потолок счастья, в который Юнги уперся лбом много лет назад и с тех пор не поднялся ни на микрон. Под новый год это самое гадкое чувство. «Эй, Юнги, подведи итоги года! Как изменилась твоя жизнь?» — кричит каждый рекламный блок из телека, каждый сериал с семейной парой в красном и зелёном на постере, каждый мем в сети и каждое видео на видеохостинге. Одинаковые года проходят мимо, по чуть-чуть размалывая кости в бетонную крошку. Если безликие годы — это волны, то однажды Юнги станет совсем круглым, как галька. У него не будет личности — от нее останутся только цветные прожилки на поверхности. Если одинокие времена — это сигареты, то из легких Юнги можно будет сделать пособие о том, как не надо жить. Если однажды будет хороший день, за которой не придется расплатиться, то Юнги будет спасен. Такой день не сегодня. Сегодня волны отчаяния доводят до мучительной тошноты. Все лицо и все руки в слезах и соплях, выводящих из тела воспоминания о Намджуне. Вокруг Юнги смыкается немая стена отчаяния. Юнги бы хотел узнать, что за ней, в мире вне квартиры и холодного декабря.

___

— Я блядь ненавижу конец года… — жалуется Юнги, прикуривая. Опирается локтями на заснеженный парапет набережной. Поднимается ветер. — Ненавижу оглядываться на время, которое проебал. Я становлюсь старше, но ничего не меняется. Я был что ли рожден для такой жизни? Красные руки и растрескавшаяся кожа на костяшках. Окоченевшие за секунду пальцы, сжимающие пластмассовую зажигалку за семнадцать рублей. Намджуновы руки в перчатках из скрипящей кожи. Если по тыльной стороне его пижонских рук провести языком, то ни одной шершавинки не будет. И не потому что он так следит за собой, а просто потому, что он мерзляк и кожа у него хорошая. Юнги отвлекается на мысли о руках Намджуна всего на секунду. Намджун пожимает плечами: — Если новый год и повод подвести итоги, то только в рамках намерений трезво оценить свой прогресс. В случае, если ты и так знаешь, то итоги тебе не нужны. — А знаю ли я? — Так пойди и узнай, — подсказывает Намджун. Юнги хочет раздосадованно и драматично сплюнуть. — Свои советы себе посоветуй, — беззлобно отбивается. — Я же помочь хочу. Возьми лист, если тебе так хочется успокоиться, и начни на него выписывать дела, которые сделал, и прикольные штуки, которые случились. Сразу оценишь, на сколько много всякого произошло, и как все изменилось. Наверное, он прав. Еще год назад Юнги был чертовым безработным. Потом ебашил за копейки, непереносимость лактозы и диабет — в кофейне. Летом перебрался в офис, где можно заработать копейку себе на гроб и остеохондроз до тридцати. Стал ли от этого счастливее? Приблизился ли к своей идеальной жизни? Декабрьский ветер остался таким же холодным, а будущее мрачным. — Тебе не обязательно так напрягаться из-за культа достижений. Ты можешь просто делать правильные вещи, можешь делать подлые вещи ради своего блага, а можешь не делать ничего, и это тоже будет правильным ответом, — продолжает Намджун. Его голос убаюкивает. Пока эти слова звучат, в них легко проверить, но когда они смолкнут, Юнги все ещё будет внутри бесконечного темного декабря. Пока они говорят, наступает ночь. Это занимает буквально секунду. Нет бесконечного розового сияния, дымкой застилающего даль. Нет романтичного, тягучего вечера, за который можно прожить маленькую жизнь. В декабре день просто обрывается, словно в туалете нажали на слив. Юнги не любит это. Не будь он так привязан к этому городу — сбежал бы от жутких зимних ночей. — Заглядывай ко мне на новый год, — просит он. — Я к родителям собираюсь. Года три их приглашения отклонял. В этот раз хочу встретить с ними, я обещал. — А потом? — Это надолго. Ты отца что ли моего не знаешь? Юнги знает. Юнги ему противен с некоторых пор. У них невзаимная симпатия. Как личность он нравится Юнги. Отец — шумный, неугомонный и общительный. На праздники его вообще не остановить, хотя он не пьёт. Мать Намджуна любит Юнги как родного племянника, поэтому раньше у них дома можно было тусить как у себя. Те времена прошли, и это грустно. — Не кисни! Он однажды примет тебя. Юнги кивает, потому что хочет верить. — Я замёрз совсем. Давай где-нибудь перекусим. — Хочешь, поедем ко мне? — предлагает Юнги. Стряхивает с локтей снег. Руки коченеют совсем, их приходится убрать в карманы. — Мне еще дома гречу на неделю варить, — отбивается Намджун. Юнги ненавидит эти его отмазки. И его вздох перед подобной фразой. Взгляд в даль, застланную белым туманом. Он врун, врун, врун. Юнги всегда проглатывает уже почти вырвавшееся «давай поговорим». Оно никогда того не стоит. Не бывает такого, чтобы после этого стало лучше. — Я люблю тебя, — Намджун целует в макушку. Оно никогда того не стоило. Юнги утыкается носом в заснеженное пальто. Кожа болит и чешется, но все равно нет чувства приятнее.

___

Из мягкого пальто и колючего шарфа Юнги вылезает и ныряет в прокуренный домашний шмот. Когда Намджун исчезает, жизнь замыкается в квартире. В нее поступает немного холодного ветра через дрожащие стекла. За окном настоящая снежная буря, когда Намджун уходит. За окном сущий ад, когда приближается новый год. В мраке штурмующей тьмы подкрадывается страшный воин с кувалдой вместо меча. Когда он ударит, будет поздно прятаться — год разлетится в щепки. От Юнги не останется и камня на камне. Квартира будет пустым пляжем, омываемым волнами снежной бури. Юнги отправится в вечный август, сбросив со спины скрипучий панцирь квартиры. Если отдернуть занавески, в комнату задует холодный ветер. Ему стекла не помеха, он проходит сквозь них. — Открой, блядь, свой рот! Скажи блядь хоть слово, иначе ничего не изменится! — Сам на себя ругается Юнги, сжимая пульсирующую голову.

___

— К родителям идёшь? — пишет Юнги, словно не знает ответ. Помешанный ублюдок. — Конечно, я же говорил. Так и должны жить люди: сказал — сделал. Они не должны утопать в грязных внутренностях собственной квартиры, в безрадостном декабре, который всегда кончается хуже, чем начинается. Начало у Юнги было не из хороших, значит, на десерт ему светит хук с правой. Великан, сотканный из тьмы, громогласно ступает по покрову вьюги. Стены трясутся от его поступи. Трясутся руки. Почему бы не произойти чему-то хорошему?

___

Юнги надевает затасканный серый свитер, теплые брюки и пальто. Шарф на этот раз остается дома. В офис можно и без него — тут идти-то. Гул набережных и мостов раскатывается последний раз у порога дома, обсыпая носки говномесов спекшимся в горошинки снежинками. Когда Юнги выходит на улицу, ветер стихает. Это к лучшему — в штиль зажигалка не тухнет, и можно спокойно прикурить. К офису добираться всего одну сигарету и две чайных ложки грустных размышлений. Раньше приходилось оставаться наедине с собой в течение целого часа, да еще и трястись в душном вагоне, скрючившись и смявшись. В офисе нет времени. Лампы дневного света вводят в заблуждение на счет времени суток. Мишура и сверкающие галографической пленкой новогодние украшения все в пыли — это значит, что новый год уже минул, если уже не лето, конечно. Офис — это про нескончаемость бытия. Это про независимость от объективной реальности. Корпоративная воля гнет под себя мировые законы. Вчера отгремел праздник, если верить фото в инстаграме. На полу разбросаны полузабытые кружки конфетти. Компьютеры, за которыми никто не сидит, тихо гудят. Юнги нужно пару раз в неделю приходить в офис. Такие дни с одной стороны немного приземляют, а с другой — выжимают до капли. Никто не скажет, зачем Юнги здесь. Молчание желтых стен и оборванных жалюзи никогда не было информативным.

___

Был ли этот день хорошим? Было ли достаточно простого старания? Нужно ли было так стараться? На сколько еще таких дней хватит сил? Будет ли все однажды хорошо? Уличный холод пробирается внутрь пальто. Запахнуть бы воротник, но как-то отчаянно не хочется. По белой поверхности канала метет искристую дымку. Ботинки утопают в блевотных сугробах набережной. Снег забивается под обувные язычки, под шнуровку, под манжеты брюк. Он стекает внутри, пропитывает стельки и носки. Мерзотное чувство. Хуже него только скребущая в носоглотке простуда — болезнь только начинает зарождаться, в теле возникает отвратительная не то дрожь, не то боль. Часы показывают тридцатое. Денек осталось переждать. В небе растягиваются шлейфы труб ТЭЦ — светлые облака в синем месиве зимнего неба. До весны не видать ни одной звезды. Поднявшийся ветер жжет глаза. Юнги месит ледяную жижу просоленной обувью. По приходу она вся будет в белых разводах, похожих на закрученные в тугие спирали млечные пути. Уже не страшно черпать снег всем голенищем — оно все равно полно. До дома всего ничего дотянуть, а там можно будет снять тяжелую от влаги обувь, вытряхнуть из нее сугроб размером с хрущевскую прихожую; можно будет еще разок спросить Намджуна о планах; можно будет забраться под горячий душ и наконец прогнать дрожь из груди. Намерения Намджуна неизменны. Постоянность — сексуальная черта номер один; она же самая раздражающая.

___

Скупая закупка продуктов: немного икры в жестянке, багет и масло; немного картошки, две морковки, консервы кукурузы и горошка; кусочек ветчины. Юнги не любит пить на новый год. Чем ближе старость, тем меньше хочется делать себе хуже еще и алкоголем. С пакетом Юнги идет домой. Пинает вечно мокрые ботинки под обувную полку. Заседает на кухне на пару часов. На это нет настроения, но гены не пропьешь. Гены — сильнее всякой личности. Оливье — в самой основе генетического кода. Пока Юнги сидит на кухонной табуретке, склонившись над мусорным ведром, и чистит картошку, он слышит, как на ветру дрожат окна. Чем ближе великан, тем сильнее дрожь. Раньше она была только на стекле — ветер разбивался о стекла и проникал в комнаты сквозь рамы. Теперь дрожь повсюду, она гуляет по бетонным плитам под ногами и над головой. Она прячется в кирпичных стенах, шуршит под обоями. Дрожат тарелки на сушилке, иногда становится слышно, как перекатываются в кухонном ящике ножи и ложки. Дрожь захватила все. Юнги кидает картошку в кипящую воду. Пара брызг долетает до руки. В морозный вечер это даже приятно. Пахнет крахмалом, теплой водой и хвоёй.

___

Под самые куранты Юнги наливает кофе в бокал: впереди длинная ночь. Накладывает в тарелку пару ложек оливье — так надо. Великан поднимает кувалду, чтобы разбить время в щепки. Куранты бьют, и Юнги быстрым шепотом проговаривает разумное желание. Поднимает бокал и отпивает совсем чуть-чуть. Водянистый привкус отвратителен. Вся комната покрывается рябью. Уже не слышно, как дрожат окна — гремит вся посуда и мебель. По полу бегают тени — люстра раскачивается, словно бы на ней качаются черти. У Юнги внутри пожар. Великан бьет. Такой удар может плющить дома. Юнги жмурится. Ему страшно.

___

Мир — хрупкое место. Самый крепкий дом, противостоящий времени два века, может треснуть от небольшого тычка великанским молотом. Самый несгибаемый город может рассыпаться в прах, стоит великану захотеть. Только маленькие цветы и робкие души устоят — чтобы быть раздавленными шершавым пальцем бога. Когда великан поднимает молот, мир превращается в игрушку. Сквозь прозрачные стены квартиры видно метущий декабрь, рассыпающий остатки пурги в последние секунды своего владычества. Сквозь прозрачный пол видно, как соседи поднимают бокалы с шипящим игристым. И все дрожит, идет рябью, звенит. Юнги боится поднять взгляд к потолку — сквозь него будет видно слишком много. Может быть, нависший молот черной тенью перекрыл небеса. Может быть, разбитая в прах луна рассыпается по небесной темноте. Может быть, там видно, как вечность страшным напоминанием таится за ширмой синевы. Может быть, все поглотил черный декабрь. Может быть, из всего дома Юнги уже один остался, как робкая душа. Спинным мозгом и теменем Юнгм ощущает кувалду. Звон и дрожь достигают пика. Юнги уже не может разобрать себя. Кувалда с лязгом чикает о красную крышу. В последний миг Юнги поднимает взгляд, чтобы помолиться. Блестящая кувалда тормозит над крышей. Она застревает. Черная щербинка уродует ее гладкую поверхность. Великан идет трещинами. Они рассекают его руки и черными зигзагами расползаются дальше. Они перечеркивают почти невидимое в небесной дымке лицо великана. Слышен страшный треск. Великан рассыпается. Дом остается стоять. Ветер больше не бьется в окна. Удара нет. Куранты отсчитывают последнюю секунду года. И ничего, ничего не происходит. Кувалды нет, великана нет. Салат в тарелке, кофе в бокале. По телевизору начинается не смешная юмористическая программа, участники которой не то люди, не то нарезки старых хитов, загруженных в нейросеть, обученную на человеческой глупости. Юнги вдруг оказывается здесь. В своей квартире, где есть телевизор и нет дрожащих окон. Где в тарелке оливье, а в бокале кофе. Где новый год в одиночестве, потому что Намджун справляет с семьёй. Где никогда ничего не меняется. Впереди большая жизнь. Такая большая, что ее страшно жить. Юнги идет к окну и отдергивает занавески. В темное синее небо летят первые залпы салютов. На улицах царит безмолвный штиль. Идет зима, такая же, как сотни других. На взгляд не понять, декабрь или январь.

___