С днём рождения, Диппер

      Сегодня тридцатое августа.       Через пару минут будет тридцать первое.       Билл выдыхает. Ещё только пару минут назад он закончил с начавшейся уже рутиной — проверкой документов учеников, заполнением никому не сдавшихся бумаг, которые понадобятся лишь один единственный раз, да и то вряд ли. Речь идёт о проверке, да и там всем все равно. В общем, Билл снова тратил впустую свободное время, когда мог уже давно принять ванну, допить эту двухлитровую бутылку колы и заесть открытой пачкой начос под какой-нибудь фильм, но… Но черт там плыл. У него работа была, есть и будет первой в списке неотложных и жизненно важных дел.       Складывает бумаги в одну стопку, скреплённые скобами документы — в другую, огромные и более тонкие разноцветные папки — в третью, и так до тех пор, пока на столе не осталось ни капли свободного места. Завтрашний день будет трудным, а эта мысль никак не покинет его голову, потому что учителям истории больше не о чем думать, кроме как о завтрашнем дне.       Билл не жалуется, его работа и впрямь доставляет ему неимоверное удовольствие, он с улыбкой уходит и возвращается с работы, да вот только, выйдя за пределы этого красного кирпичного здания, он терпит какое-то внутреннее поражение. Все сжимается, ноет очень болезненно и невыносимо, что едва возможно побороть желание вернуться обратно, потому что без работы Билл, ровным счетом, никто. Вне работы у него полно проблем и времени на мысли, которые почти всегда ему не нравятся.       Это очень, очень мрачные мысли. Он скоро сдастся и не будет бороться с ними.       Билл сжимает рукой горло, проводит пальцами другой руки по рисунку на футболке. Дышит громко, словно произносит что-то шепотом, сжимает пальцы на краях бежевой ткани и прикусывает язык. Больно. Ему больно, до смерти. Эта боль от потерянности, неспособности найти себя. Билл не знает, где и в какой момент потерял ту часть, которая когда-то была одним единым с ним; Билл запутался. Шум в ушах и дикая пульсация в височной части сводят все к зарождающейся панике. По ребрам словно скребут кошки.       Он давно не испытывал этих чувств. Безысходность так и вовсе никогда не касалась его души, а теперь просто высосала её целиком, оставив пустое место и горькое послевкусие. Верно, это буря, что втянула его в самый эпицентр и мучает, издевается так бессовестно!       Разжимает пальцы и смотрит на часы — десять минут до полуночи. Скоро лето поставит точку на самом себе, уступит осени, и уж тогда состояние Билла будут относить к разновидности депрессии, так называемой осенней. Его подавленностью будут восхищаться, интересоваться личными делами и возможными проблемами, которых вовсе то и нет.       А может, и есть.       Билл не знает.       Если какие-то проблемы и есть, то только у мальчишки, постоянно проверяющего стрелки на наручных часах и с нетерпением елозящего в кресле. Мысли о нем согревают, опускают на дно все волнения, будоражат и повышают температуру везде, где бы ни был Билл в этот момент. И проблемы у него, собственно, заключены в оценках по истории.       Нет, он хорошо знает предмет и основные понятия, разбирается в хронологии и без пяти минут лучший в группе, но этого недостаточно. Диппер хочет знать все больше и больше. Диппер интересуется предметом не больше, чем учителем по этому предмету. Диппер напрямую прилипает к Биллу с учебником в зубах, чтобы тот хоть какое-то внимание обратил на него.       Так было с начала одиннадцатого класса. Диппер не знал границ своим действиям, не думал об ограничениях и цеплялся за штанины черных брюк преподавателя, все время пытаясь найти повод, чтобы остаться с ним в одном кабинете или поговорить в коридоре. Конечно, Сайфер считал все это обычным дружелюбием, затем — попытками подлизаться. То, как они все время пересекались «по чистой случайности», как встречались взгляды серых и карих глаз, как Пайнс стремился узнать все больше и больше, поражало.       И потом уже Билл перестал замечать, как медленными шагами шел навстречу, назначал дополнительные занятия, подбрасывал шоколадные батончики на ближний к своему столу стол, выделял Пайнса из всей группы. Билл словно попал в вакуум — дышать было невозможно настолько свободно, как раньше. Черт бы его побрал за решение устраиваться работать именно в это заведение. Но ничего такого в мыслях не было!       Он помнит, как Пайнс начал двусмысленно и, кажется, не в шутку подкатывать к нему, как в ясном взгляде карих глаз появилась какая-то непонятная искра, словно это было только вчера. Хотя прошел уже год с того момента, как он первый раз поднялся по ступеням старшей школы уже в роли учителя, но помнит четко и ясно.       Более детально он помнит шестое ноября. Все ученики ушли, и Пайнс снова остался сидеть за столом, абсолютно не шевелясь и будто не дыша. Билл прикрыл дверь за родившимися в лифте подростками и облокотился спиной на свой стол. Вид выжидающий, доброжелательный и никак не притворный. В руках все ещё учебник за одиннадцатый класс, на столе — подготовленный заранее конспект для дополнительных занятий. Казалось бы, всё лучше некуда, но Диппер… С ним явно было что-то не так.       — У Вас что-то произошло?       На самом деле, Билл чертовски сильно не хотел оставаться здесь надолго, потому что у него были некоторые планы на вечер. Спросил он чисто из этических соображений, но Диппер всего этого не понял. Или проигнорировал.       — Да так, ничего ужасного.       — Хочешь поговорить об этом?       Пайнс вздрогнул и поднял голову. Что-то переклинило в его сознании, а потом все механизмы вновь вернулись к своей работе. Честно, Биллу в этот момент показалось, что у парня повысилось давление.       — Не очень.       Он врал, и более опытному в этой жизни человеку сразу это видно. В глаза бросалось немое «да, я пиздец как хочу поговорить об этом!», прямо-таки написанное у Пайнса на лбу. Но Билл промолчал. В этом и заключалась его ошибка, ставшая началом морального падения в пропасть.       — Англия была одной из мощных стран из-за раннего начала промышленной революции, и…       О да, Сайфер просто начал зачитывать лекцию. Это очень по-взрослому, бесспорно. Диппер сжал пальцами ручку и принялся записывать все, что только успевал.       Билл между строк поглядывал на него исподлобья, и только когда мальчишка окончательно побледнел, отложил листок и сложил руки на груди. Пайнс застыл над тетрадью с ручкой в руке.       — Вы уже закончили? — глаз все ещё не поднимал.       — Закончу, как только ты расскажешь, что случилось.       — Зачем?       — Надо.       — Аргумент.       Мальчишка встал из-за стола и через считанные секунды уже прижимал учителя руками с обеих сторон, вцепившись теми в край высокого стола.       — Я зол на Вас, мистер Сайфер.       Правда, ни капли лжи не было в его словах. Диппер злился и нервничал в этот момент, в то время как Билл даже бровью не повел.       — Можете меня ненавидеть, Ваше право.       — Заткнитесь, пожалуйста.       И все. Это стало тем, что навсегда перевернуло мир с головы на ноги. Одно движение, и оба поняли, что все рухнуло из-под ног; все сломалось, разрушилось; между ними зияла трещина, превратившаяся в огроменную пропасть.       Диппер поцеловал его, буквально мазнул по губам со скоростью света и отстранился, морщась от презрения к самому себе или от того, что учитель не ответил ему и все также непоколебим.       — В Ваших интересах сесть на свое место и продолжить записывать.       Лёд во взгляде строгой стали и голосе. Ничего более — только строгость. Пайнс ощутил себя максимально униженным и оскорбленным.       — Вы мне нравитесь. — Пайнс решил не отступать во что бы то ни стало, — Нравитесь. Очень! Я готов Вам поклоняться, только поймите ме…       — Я не хочу Вас понимать.       Выдох. Щеки и кончики ушей покраснели, руки все ещё оставались в прежнем положении. Что-то треснуло и сломалось внутри.       Пайнс поднял голову и поравнялся с преподавателем. Прижался очень близко, нарочно напирая на учителя. Цеплялся пальцами за ремень на брюках, потому что больше не за что, проводил языком по чужим губам и снова целовал, на этот раз медленно и решительно, больше не боясь что-то терять — все уже потеряно. Не получал ответа, но продолжал прикусывать нижнюю губу.       Слезы стекали по щекам, плечи подрагивали совершенно ничтожно, и именно так все это выглядит со стороны — ничтожно. Без шансов, но с надеждой. Соленый привкус оставался на губах, и Сайфер понимал, что мальчишка дал слезам полную волю и власть над собой, что он весь дрожал и оседал перед ним. Понимал, что колени Пайнса подогнулись, жалел мальчишку за всю неприятную боль и с трудом оторвал от себя его пальцы.       — Вы сорвали занятие. Жду завтра, здесь, в это же время.       О, как же грубо это было! На следующий день, как и весь оставшийся год, Диппер не приходил на дополнительные занятия. Ему либо совесть наступила на горло, либо вовсе все это не нужно было. Но оценка «отлично» все равно в итоге вышла, потому что на уроках он продолжал отвечать и вовремя сдавать работы. Теперь совесть доставала Сайфера, и иногда он даже не мог сомкнуть глаз по ночам, нагнетая осознанием того, что по нему страдает какой-то там мальчишка из одиннадцатого класса.       Посещаемость упала. Диппер начал курить, пить, возможно даже что-то употреблять, и за это Сайфер винил и винит себя и свою грубость по отношению к несчастному подростку, которому можно было просто объяснить, что так делать нельзя, но… Правда ли нельзя? И если нельзя — почему? Разумеется, эти вопросы Пайнс задал бы следом, а так как Сайфер не может ответить на подобное, то не стоит даже путь к подобному прокладывать.       Это действительно по-взрослому — запутываться в себе, когда даже подросток с самого начала понимает все свои проблемы и переживания. Билл до конца не знал, почему оттолкнул его в такой грубой форме, потому что, честно, желание ответить почти что сожрало его с костями.       Сегодня тридцатое августа.       Через минуту будет тридцать первое.       Телефон вибрирует на столе. Пайнс вздрагивает и проверяет уведомления:

С днём рождения, Диппер.