Там, где матери мертвы

…Он оказался в розовой комнате, где по потолку бродили луны и сияли серебряные звезды на картонных подставках. Звезды складывались в слово «мама», но Волдеморта больше интересовал рисунок на потолке, обозначенный «друзья». Его автор не имел понятия о законах композиции и перспективы, но изображения все равно были узнаваемы, даже слишком узнаваемы. — Где они? — спросил Волдеморт. Голос прозвучал глухо, будто он находился в огромной плюшевой бутылке. — И где ты? Выйди, я приказываю. — Ты не можешь мне приказывать. — Голос девчонки донесся откуда-то сверху. Она спустилась на большом серебряном полумесяце, чем-то напомнив ему Марлен Дитрих в «Голубом ангеле» — это было одно из немногих воспоминаний Тома Риддла, о которых не избавился Волдеморт. — Мне может приказывать только мама. Но она никогда этого не делает. — Твоя мать умерла, — сказал Волдеморт. — Они всегда умирают. Но ты можешь остаться жить, если скажешь мне, где найти твоих… Девчонка зашипела. Ее волосы превратились в змей и потянулись к Волдеморту плоскими головами, высовывая раздвоенные языки. Он шикнул на них на парселтанге. Змеи, хоть и были вымышленными, притихли и свернулись в кольца вокруг ее лба и шеи. — Я могу управлять твоим миром, — Волдеморту стало скучно. Ему говорили, что дочь Ксено Лавгуда тронутая, но он ожидал большего от мира ее фантазий. Недостаток того, что принято называть материнским теплом, здесь щедро компенсировался теплыми тонами и обилием плюша. Волдеморт и сам когда-то пытался… впрочем, эти воспоминания были похоронены глубже прочих. — Скажи мне, — прошипел он, вытягивая руку и сжимая ее горло. — Я могу поменяться, — просипела она из-под ладони. — Поиграй со мной. — Что? — Волдеморт чуть не разжал пальцы. — Ты торгуешься со мной? Ты — со мной? — Давай поиграем, — снова попросила девчонка. Став серебристой, как ртуть, она вытекла из его пальцев и собралась в лужицу на плюшевом полу, откуда поднялась, как ни в чем не бывало. — В моем мире никто не умирает, даже я. Давай поиграем в «дочки-матери», пожалуйста. — Ты ненормальная. — Он отряхнул руки от оставшихся капель. — Такая же ненормальная, как твои родители. Мне нужен Пот… — Не смей так говорить о моих родителях! — Ее голос взлетел под потолок тонко натянутой струной и повис там, подрагивая. — В моем мире родителей уважают! И любят! Я научу тебя этому, Том! Мне страшно, но я научу! Тебе станет лучше, и нам всем станет лучше! Она боялась. Это было прекрасно. Его мать тоже боялась бы, доживи она до сегодняшнего дня. Волдеморт шагнул вперед. Он больше не собирался играть, он намеревался выпотрошить мозг девчонки, выдрать из него тайну местонахождения Поттера. Он дал ей шанс. Каждому из них он давал шанс, они сами не хотели этим воспользоваться. Да будет так. Его схватило, смяло, сдавило, словно он был тестом в умелых руках стряпухи. Он снова был тем зародышем, что Петтигрю бросил в котел. Тело деформировалось, страшно исказилось. Он попытался разогнуться, но не смог, только заныли, протестуя, мышцы. А потом вокруг оказалась вода, и он нахлебался ее по уши, прежде чем сообразил перестать дышать. «Что это?» — подумал он. Розовая комната плыла перед глазами, словно он смотрел на нее через громадное увеличительное стекло, к тому же мутное, чем-то сильно заляпанное. — Хочешь сказать, мамочке было легко носить тебя так несколько месяцев, Том? — спросили у него. Волдеморт повернулся всем телом — поднять голову он не мог, — и увидел склонившееся над ним большое и круглое лицо Луны Лавгуд. Комната словно перевернулась. Он понял, где оказался. Мутный аквариум был животом девчонки — девчонки с излишне богатым воображением, и он находился там, снова нерожденный. Он стал задыхаться. — Нет-нет, — девчонка погладила живот-аквариум. — Тебе еще рано. Ты родишься снова, Том, — красивым, умным и любящим мамочку. Это было хуже смерти. Он попытался использовать заклинания, но упругие прозрачно-розовые стенки гасили магию. Худенькие ладони гладили его аквариум, заставляя Волдеморта задыхаться. — Твоей маме пришлось нелегко, — нараспев говорила девчонка. — Не забудь об этом снова. Обещаешь? Волдеморт не собирался ничего ей обещать. И умолять не хотел, но что-то давило на него сильнее и сильнее, заставляя беспокойно ворочаться. Дышать становилось все труднее. Его охватила паника, когда он представил, что может умереть здесь — в больном сознании дочки Лавгуда, в ее воображаемом животе. Он не имел понятия, сработает ли в таком случае хоркрукс. — Время пришло, — торжественно сказала Луна. Она встала, и Волдеморта вместе с водой потащило вниз, в узкую воронку. Его сжимало, будто при аппарации, только намного, намного хуже. Череп сдавило болью. Волдеморту даже показалось, что кость треснула, когда его вытягивало в трубу. Он шлепнулся на пол, в первый раз порадовавшись его мягкости. — Возможно, это происходит совсем не так, — сказала Луна. Она подняла Волдеморта и теперь разглядывала, поднеся близко к глазам, — мокрого, крошечного и невольно трясущегося от смены среды. — Я заверну тебя. — У нее в руках оказалась большая мохнатая розовая пеленка. — Заверну и покормлю. Она спустила с плеча платье, обнажая плоскую грудь с чуть заметным соском. Волдеморт мысленно отшатнулся. Том приоткрыл рот и впустую причмокнул. Луна сунула сосок ему в рот. Стало горько, словно на язык попал гной бубонтюбера. Но Том активно сосал, и горького молока становилось все больше. Он уже не успевал глотать, и молоко стекало по щеке, растекалось по коже, омывало его с головой, и боль проходила, словно он купался в водах Леты. Том засмеялся, пуская молочные пузыри. — Вот таким я люблю тебя, Томми, — сказала Луна, словно добавив в молоко мед. Счастье обтекало Тома со всех сторон, исцеляя, заживляя, обновляя совсем иначе, чем кладбищенский котел. Он захотел ответить, захотел сказать, что тоже любит ее, прекрасную в окружении розового плюша… Молоко стало огнем, кожа вспыхнула, полыхнуло в глотке, в пищеводе. Любовь опаляла его, выжигала его изнутри и снаружи. — Мой Лорд! — завизжало где-то. Волдеморт рванулся, вылетел из розовоплюшевого дома в черную бездну, пронесся по ней и вернулся в реальность. Лестрейндж стояла сбоку, вытянув руку, но не смея дотронуться до него, глаза полнились безумной тревогой. Лавгуд все так же застыла прямо перед ним, ее взгляд, словно зеркало, отражал малфоевскую гостиную. Волдеморт облизал губы. Почудилось, или в самом деле медовая сладость была на них? — Девчонку в подвал, — приказал он. — И не выпускать. Под твою ответственность, Беллатрикс. Я сам с ней разберусь. Боль и любовь, молоко и огонь, смерть и рождение, безумие и новый путь. Он хотел оставить себе этот шанс попробовать, этот призрачный, как живот Луны, шанс.