Diamonds and rust

Зимы в Токио хмурые и промозглые. Порой Хитое кажется, что на улице теплее, чем в остывшей за ночь квартире, куда они вместе с Джакураем перебрались с началом учёбы в интернатуре. Но жаловаться на это — последнее дело. Раз уж сам сделал свой выбор, решив жить самостоятельно и учиться на врача — не жалей электричества для обогревателя, пей кофе и зубри. А кофе на днях Хитоя раздобыл отменный, — Бразилия Сантос, — классическая крепкая арабика: от одного лишь аромата становится яснее в голове. Пока в доме есть хороший кофе — и жить легче. Сейчас, когда земной шар сотрясает война, только такие простые вещи и напоминают о том, что в мире есть что-то помимо сводок с полей сражений и новостей из горячих точек. Хитоя не любит новости. И на то есть две причины. Первая заключается в том, что в них обычно не говорят ничего хорошего. А вторая… Стыдно признаваться, но ему порой кажется, что душа будто бы зачерствела с тех пор, как его брат добровольно ушёл из жизни. Страх, боль и горе людей, чьих имён и лиц Хитоя не никогда знал, смерти, военные преступления - всё это не трогает его глубоко. Понимая умом, насколько всё это страшно, Хитоя не ощущает ничего, кроме собственного бессилия что-то изменить. С тех пор, как не стало брата, Хитоя чутко откликается лишь на боль тех, кто оказывается рядом, — сокурсников, пациентов, родных. Он всегда готов помочь, как сумеет. Но, глядя на то, как близко к сердцу принимает Джакурай новости с полей, он кажется самому себе омерзительно равнодушным. Джакурай редко говорит прямо о том, что его тревожит и гнетёт, и никогда не станет поддаваться страху и разводить панику, — недаром его так ценят в отделении экстренной хирургии. Но Хитоя ощущает это внутреннее напряжение, когда ловит себя на мысли, что тот стал чаще отслеживать новости и реже улыбаться. Вот и сейчас, вернувшись из кухни, он замечает этот серьёзный взгляд в монитор ноутбука, напряженную спину, замерший над кнопкой мыши указательный палец. Читать через плечо — не по-дружески, но Хитоя ничего не может с собой поделать: когда он ставит на столешницу котацу кофе для Джакурая, на глаза попадаются заголовки крупного новостного портала. "Вооружённые силы Тихоокеанского Альянса применили оружие массового поражения на Филиппинах. Число жертв достигло…" "Японский солдат устоит против кого угодно, только не против Японского министерства обороны". "На Восточном фронте без перемен: глава Службы Госбезопасности заявил, что спустя год после исчезновения загадочного убийцы террористов уголовное дело закрыто". "Среди медицинского персонала токийский больниц начата кампания "Врачи-добровольцы нужны армии". В груди заворочалась холодная липкая тревога. — Ты… — Хитоя медленно опускается рядом с Джакураем, подобрав ноги под себя — их котацу довольно маленький, и, чтобы никому не было тесно, обычно они сидят напротив друг друга. — Ты собираешься стать волонтёром в военном госпитале? — Боюсь, моего опыта и навыков недостаточно для этого, — Джакурай качнул головой и вновь перевёл взгляд на монитор. Хитоя хотел было возразить, что не стоит недооценивать себя. Ведь Джакурай — лучший в интернатуре. Его зовут ассистировать именитые специалисты. Благодаря его университетскому гранту получилось снять эту квартиру и перебраться из поближе к работе, чтобы не тратить лишнее время на дорогу… Но Хитое противно лукавить: меньше всего он хотел бы потерять своего друга. Даже если не думать о самом плохом, — о том, что Джакурай не вернётся с фронта, — после стольких лет дружбы, он уже не мог представить, каково это — быть порознь. — Зато твоих навыков достаточно, чтобы быть полезным здесь, — осторожно заметил Хитоя. — Как бы трудно ни приходилось тем, кто оказался на передовой, здесь тоже хватает людей, нуждающихся в хороших врачах. — Навыков, говоришь… На губах Джакурая — слабая, едва уловимая улыбка, но она кажется горькой, надломленной. И от этого на душе становится ещё тревожнее. Словно Хитоя упускает что-то важное. Или Джакурай об этом молчит… И это — самое дерьмовое. Амагуни ненавидит молчание, каждый раз вспоминая о том, что именно из-за него брату не удалось помочь. И о том, что он каждый учебный день проходил через ад, стало известно слишком поздно. — Джакурай, что тебя беспокоит? Скажи, я постараюсь помочь. От прямого вопроса, от открытого взгляда, от осторожных ладоней, бережно ложащихся на плечи, уйти не так-то просто. Джакурай сдаётся: — Чувство беспомощности и бессилия. Хитоя кивает с пониманием: ему самому оно не даёт покоя с того момента, как он обнаружил мёртвого брата в петле. — Джакурай… В такой ситуации есть только два варианта. Во-первых, признать, что кое-какие вещи ты не можешь исправить, и принять текущее положение дел. Такая рефлексия помогла Хитое справиться с чувством вины, когда у его руководителя во время операции умер пациент, несмотря на то, что для спасения его жизни было сделано всё возможное. — А во-вторых, — продолжил Амагуни, — понять, что ты действительно можешь сделать… — ...и сделать это, — закончили они уже в два голоса. — Пойдём проветримся, — Хитоя сдержанно улыбнулся, когда Джакурай обнял его, прижавшись к его щеке своей. Так тепло… Видать, он совсем задубел, пока ходил на кухню. — Разведаем, что там в кофейне напротив? Вопрос — чистая формальность. Кислая робуста там, — Хитоя уже все выяснил. Хороший кофе достать непросто с того момента, как военный конфликт разгорелся в Латинской Америке. А впрочем, хлебнуть кофейной кислинки всяко лучше, чем киснуть в четырех стенах… *** …Тогда это казалось Хитое верным решением, но время всё расставило по своим местам. Должно быть, уже тогда его цели казались Джакураю мелкими. Должно быть, оттого тот и исчез, не оставив ничего, кроме горечи, опустошённости и болезненного желания доказать, что ты тоже чего-то стоишь. Так было до тех пор, пока Хитоя, новичок, только-только выпустившийся из стен юридической школы, не вышел из зала суда победителем. Тогда он впервые поверил, что, возможно, попытаться добраться до луны — не такая уж и плохая цель. …Тогда же Джакурай просто позволил себе принять чужую заботу. Сделал одолжение, если вдуматься. Весь вопрос — кому? Сколько бы он ни пытался изменить этот мир к лучшему, — убивая террористов, которые отнимают жизни, или спасая солдат и гражданских в военных госпиталях, все оставалось прежним. Война — это нечто вроде опасной болезни, от которой можно умереть, как говорил один из героев Ремарка. И Джакурай всё ещё не нашёл лекарство от неё. Аромат недорогого кофе, — с кислинкой, — который готовил Ёцуцуджи в ординаторской, почти всегда напоминал о том давнем разговоре. Каким бы удушливым порой ни было чувство бессилия, на ум вновь приходит тот второй путь, о котором говорил Хитоя. Возможно, не всякому человеку под силу остановить войну, однако, пока руки держат зажим и скальпель, Джакурай сумеет спасти не один десяток жизней. Ведь единственный смысл существования заключается в служении человечеству.