За сумрачный лес: чужак с Севера

***

Слышен шёпот из самого леса… Слышен холод и лёд, но во мне живёт вера, что за каменным сердцем когда-то цветок расцветёт.

***

Последние летние дни потухали, словно звёзды у самой кромки горизонта в последние часы перед рассветом, разжигая воздух своим жаром, которым всегда дышал август. Раскалённый воздух разносил вместе с песней ветра отдушку сверкающих искр пыльцы с последних цветов, что в последний раз отдавали свой цвет особенно ярко. Вокруг всё пестрило, танцуя свой последний в этом году танец, разлетаясь пятнами соцветий, горя огнём маковых цветов, чьи сухие коробочки уже гремели чудной песней, гудя вместе с шорохом крыльев пушистых шмелей. Армерия цвела цветными шапками у самых подножий гор вместе с сиреневым, словно летние сумерки, багульником, что синими пятнышками разбавлял всю рыжую гладь вокруг, появляясь кустиком то там, то здесь. Горы по кромке светились золотыми искрами, пока по долине в их подножье гуляло рыжее свечение закатного солнца. С высоты птичьего полета посевы выглядели ровными бархатными настилами гречишника, пшена и проса, что время от времени волнами были то темнее, то светлее от переливов ветра. Пшеница звенела, склоняя свои тяжёлые колосья к вспаханной горячей земле, уже давно готовая вот-вот отдать свои зёрна. Лаванда в самом цвету. Невероятно душистая, пахучая и красивая, стелется большим сиреневым ковром вниз с холма своими ровными рядками и пропитывает своим запахом древесину домов. Небольшое поселение совсем недалеко от неё закручивается в круг по сечению, в самом центре раскрываясь торговой площадью и чем-то напоминая из себя небольшой живой улей. На улочках сейчас кипела жизнь, предвещая сезон сбора урожая, а вниз с холма, в самой долине, разлился детский хохот. Солнце озаряло всю долину, начиная скрываться за горным хребтом, но всё внизу сияло, переливаясь искрами. Вокруг никого, лишь невысокая трава, стадо лениво пасущихся пушистых овец и множество мелких мотыльков и стрекоз, что носились меж собой наперегонки. Вокруг жар, последние горячие дни, и такой же живой хохот, разносящийся с холма вниз, разрывая тихие звуки вечера. По низкой траве шумел топот ног, мотыльки и стрекозы разлетались в стороны, а вниз, на большую долину ближе к кромке леса, сбегало шестеро детей и кое-кто едва постарше. — Чимин-а! Так не честно, у тебя ноги длинные! — выкрикивает девчушка-альфочка, что бежит вдогонку за старшим омегой, но тот отвечает лишь заливистым смехом, сбегая вниз с холма. Босые ноги. Живая душа. Омега, заливаясь смехом, бежит без оглядки только вперёд, пока под его ногами разлетаются семена белого одуванчика, вихрем поднимаясь в воздух и зажигаясь от солнечного света. Полы светлых штанов развеваются, придавая движениям воздушности так же, как свободная льняная рубаха, позволяющая горячему юному телу дышать. Вниз с холма трава ниже и мягче, над ней стайкой кружатся феечки и тут же разлетаются кто куда, когда сквозь их стайку пробегает юноша. Чимин бежит вперёд, играя с волчатами из стаи в салки. Он только что запятнал ребенка и теперь, словно ему тоже лет шесть, убегает всё дальше, разжигая внутри пламя. В пшеничных волосах тот же ветер, что и в поле, горячий воздух жжёт россыпь веснушек на щеках, а на душе вечное лето. Омега смеётся, оглядывается пару раз и ускоряется, убегая в лесную гущу, чтобы затеряться и сыграть в прятки. Он любит детские игры, любит детей и любит жить. Ему никогда не было интересно в кругу сверстников, которые обсуждали скучные темы. Ему не были интересны альфы, хоть те и старались ухаживать за ним; его не интересовали сплетни и побрякушки, которые любили носить другие омеги. Зимними вечерами он любил плести с Тэхёном фенечки, которые они потом цепляли везде, где только понравится — то на ноги, то на руки. Наверное, он странный, но от этого, почему-то, любимый всеми. Иногда Чимину казалось, будто над ним висит аура любви и понимания, иначе и не скажешь. Чимин радостно бежит вперёд, смеётся, пока его щеки обдувает встречным ветром, что перекидывает меж собой пряди пшеничных волос, будто играя с ними и заплетая тому косички. Ноги сами несут его всё дальше, спускаясь с пригорка вниз и залетая в лесок, где ещё растут светолюбивые осинки, которые не успел беспощадно поглотить хвойный лес, разрастаясь как мгла ночами — неумолимо и повсеместно. Остатки света проходят через светло-зелёные листочки, окрашивая их в золото и превращая во что-то сказочное. Чимин убегает вперёд, теряясь среди их светлых стволов, и выскакивает, пугая детишек, ловя и пугая кого попадется. Вокруг всё ещё цветут одуванчики, большие козлобородники, за которыми Чимин обязательно вернётся на днях, когда все жёлтенькие соцветия дадут большие белые шапки. По земле везде раскинулся клевер, стелясь плотным ковром. Омега бежит вдаль, где уже не слышится смех детворы, которые перекидываются в волчат и дурачатся у самой кромки леса, то покусывая друг друга, то завывая. Чимин останавливается только вдалеке от того места, откуда уже не видно большое пастушье поле, на котором они часто пугают овец, потом убегая всей оравой от пастуха Чо. Он вдыхает полной грудью, наслаждаясь запахом свежести, и едва ёжится, чувствуя, как из глубины леса тянет холодом. Оттуда, где уже клубится по земле туман и золотисто-зелёную пелену перекрывает дымная синь хвойного леса. Чимин смотрит вдаль не мигая. Вглядываясь в его тёмную гладь, где силуэты стволов деревьев, удаляясь, смешиваются во что-то абстрактное и дымное, но очень красивое. Лес сегодня особенно красив, погружённый в какую-то невероятную пелену, дышит будто из самой своей глубины и шепчет что-то, что Чимин не может разобрать, но отчётливо слышит, как это что-то зовёт, мягко проговаривая на своём, непонятном омеге языке, заманивая и лаская слух. Омега прикрывает глаза, слушает голос из леса, который кажется интересным до мурашек. Он никогда не слышал такого. Туман из его глубины будто самый настоящий дым — плотный и стелящийся. Плывёт своим выдуманным закрученным течением и манит. Вдали видно лишь едва различимые силуэты деревьев, которые становятся одной большой массой чего-то хвойного, больше синего, нежели зелёного. Пак засматривается, выпадая из реальности, отчего не слышит шумный гомон со спины и вовсе пропускает момент, когда на него наваливается чужая туша, опрокидывая на землю. Чимин взвизгивает, чувствуя немного смягчённый клеверной подстилкой удар. В глазах всё бликует и темнеет, ровно также ушки будто на секунду теряют слух. Омега шипит то ли от боли, то ли от раздражения, чувствуя на себе огромную тяжесть, и еле как переворачивается. Ожидаемо. Перед глазами огромная лохматая чёрная морда, на которой как два аметиста светятся довольные глазёнки, а лохматый хвост за спиной виляет дружелюбно и весело. — Эй! — пищит Чимин, пытаясь брыкаться, что плохо получается под чужой тушей. — Чонгук, слезь с меня! Ты меня задавишь! – еле произносит он, задыхаясь от чужого веса на себе, но альфа лишь заливается смехом. Чимин брыкается, всё же скидывая с себя друга, который продолжает искристо смеяться. Омега пихается, пока ему всё же не удается откинуть от себя друга, который волчком крутится рядом, смеясь и почёсывая горбушку о траву. Старший, бурча себе под нос, смотрит недовольной лисицей на друга, пока Чон всё же не перекидывается обратно в человека, оседая рядом с Паком красивым юношей. Чонгук и правда красивый, а если не брать в расчёт его дурацкий временами характер — он бы, наверное, ещё краше был. Острые черты лица, ещё пока немного детские, но уже заметно вытянувшиеся; округлые глаза, словно оленьи, всегда немного прячутся под чёлкой, и губы у него красивые, тонкие, но угловатые. Чимин фырчит, смотрит на этого красивого идиота недовольным взглядом и с вселенским недовольством шипит: — Зачем пришёл? — недовольно сопит Чимин, не отрывая взгляда. Детского смеха на фоне уже не слышно, и на самом деле он прекрасно догадывается с какой целью этот волчара явился сюда. Чонгук же становится спокойным, хотя в глазах всё ещё летают эти мошки издёвки и маленького триумфа от того, что получилось напугать друга. Их игра «напугай, если сможешь» со временем переросла в почти войну, хотя обоим уже давно не пять. Альфа смотрит на него недолго, будто говорит глазами: «Сам же понимаешь», — а потом спокойно выдыхает: — Я шёл от Тэхёна, когда меня твоя мама выловила, — говорит альфа. — Просила сходить за тобой и вернуть тебя с детьми по домам. Чонгук пожимает плечами, после сказанного поднимается на ноги, оттряхивая штаны, и смотрит на Пака. Чимин сидит на земле, всё ещё утопая в своих мыслях. Он выглядит то ли глупо, то ли мило — губёшки надуты самой настоящей уточкой, которую шершень в клювик покусал, глаз за кудрявой чёлкой не видно, а нос сверху смотрится острым. Чонгук улыбается этой картине, щёлкает его по макушке и тянет руку, которую Чимин недовольно принимает, прикладывая ладонь к ушибленному месту. Омега встаёт на ноги, смотрит вначале на даль леса, от лицезрения которой его отвлекли наглейшим образом, и тяжело выдыхает — всё, что он там видел и слышал, будто растворилось, будучи полностью поглощённым лесом, вместе с тенями сумерек. Он выдыхает с каплей грусти, после чего поворачивается к Чонгуку. — Мама немного потерпит, — кивает он, поворачивая голову к выходу из леса, где по земле тянется уже не туман, а искристый свет. — Сейчас закат, я его ни за что не пропущу. Чонгук порывается что-то сказать, но лишь выдыхает, понимая, что это бесполезно. Пак уже развернулся и ушёл, а вот альфа задержался на пару мгновений — он посмотрел туда же, куда минутами ранее заворожено смотрел омега. Лес. Просто тёмный лес, внутри которого альфы охотятся, и происходит время от времени необъяснимая чушь. Он передёргивается, фыркает, и убегает вслед за Чимином. Чимин любит закаты. Любит встречать и провожать эти недолгие мгновения, отчего прямо сейчас пренебрегает просьбой матери. Внутри в эти минуты зарождается покой, всё вокруг будто неуловимо мерцает, отдавая едва ли заметными искрами тепло земли. Омега идёт ровно, мягко наступая на землю обнажёнными стопами, и очень скоро выходит из леса, почти не слыша идущего сзади друга. Когда они выходят из объятий леса, долина перед ними окрашивается в совершенно другие цвета. Чем ближе время тянется к зимней спячке, тем мимолётнее и ярче проходят закаты. Сейчас небо выглядело в сотни раз ярче, чем всего получасом ранее — на него будто щедро раскинули алое полотно шёлка. Всё покрылось пунцом, стекая в горизонт розовым, словно первые вишнёвые цветы, и ярко-жёлтым, таким же как и мелкие цветочки куриной слепоты. Где-то там пушком сияют облака. Словно цветные барашки, вот правда длинные и чудные — то вновь горящие — пунцовые, то сиреневые — ближе к самому зениту. Чимин восторженно выдыхает, смотря на всё это великолепие и слушая шёпот травы. Она тоже вся окрасилась в солнечный цвет, принимая неестественно рыжий оттенок, но от этого не потеряла своей красоты и внешней душистости. Чимин глубоко вдыхает этот тёплый воздух, оседая на одуванчиковое поле в нескольких метрах от леса. Задумавшись, он и не помнит уже как дошёл до сюда, однако важным это не считает. Опускается и тут же ложится, раскидывая руки в стороны, и смотрит только на небо, которое кишит шмелями и стрекозами, носящимися туда-сюда в последних своих работах; и солнце, подсвечивающее облака словно изнутри и потихоньку уходящее за горизонт гор, прячась там. — Никогда не понимал твоей любви к закатам, особенно в августе, — фыркает где-то сверху Чонгук, прежде чем сесть рядом с другом, подтягивая ноги ближе к себе. — Нет, понимаю красиво, всё прочее, но это же и вправду просто закаты. Только холоднее становится к ночи, больше мошек и темнеет раньше летнего. — Ничего ты не понимаешь, Гук, — Чимин выдыхает это мерно и расплывается в лёгкой эмоции. Он выдыхает это глубоко-мечтательно, увлекаясь тем, как над ним пролетает большая стрекоза, разрезая воздух своими крылышками. Чимин поднимает мягкую руку вверх, к ней, и та, будто чувствуя что плохого ей не сделают, садится на пухлые пальчики, щекотно цепляясь за них лапками. Она крутится на месте, начиная намывать мордашку с чудными зеленовато-синими глазёнками, и едва дрожит крыльями, чтобы сдержать равновесие. Её крылышки выглядят совершенно ненастоящими, будто выполнены из хрупкого горного хрусталя, что сияет теми же цветами, что и небо сейчас, просвечивая и бликуя, отражая радужное свечение на каждом сечении её крыла. Она сидит на руке омеги недолго, вскоре подрываясь и улетая вдаль к небу. Чимин, провожая её взглядом, наслаждается тем, как небо вновь меняет свою окраску, перекидываясь в яркий пурпур, а потом всё больше стихая, на глазах тает во что-то спокойное и нежное. Всё происходит быстро и почти неуловимо, отпуская россыпь звёзд, как пятна веснушек, на небо. — В августе они особенные, — тянет омега чуть погодя, когда вопрос уже давно остался позади. — С ними будто сам жар выходит из земли, всё становится более ярким и волшебным. Вообще, август — волшебный месяц, не находишь? Чонгук не отвечает. Вновь смотрит на горизонт, пытаясь найти там хотя бы отдалённо то же, что видит его друг, но не находит, поэтому просто погружается в это молчание и греется последним тёплым ветром. Время летит незаметно: совсем скоро солнце прячется за горами, а небо темнеет, покрываясь густой россыпью мерцающих звёзд. Чонгук смотрит на звёзды, складывающие причудливое созвездие зайца, и выдыхает. Уже почти полностью стемнело, и он не сдержал обещание, данное тётушке Пак, отчего становится как-то немного грустно. Он выдыхает, встаёт на ноги и смотрит на Чимина, что напевает тихо под нос колыбельную и даже не замечает младшего. — Уже холодно, — подмечает альфа, разминая шею. — Я всё же обещал твоей матери, что приведу тебя дотемна, так что пошли. Чимин после его слов будто просыпается, смотрит на него и тускнеет глазами. Он кивает и встаёт на ноги. — Угу… — тоскливо выдыхает Пак, оглядываясь на небо. Они отходят от леса, идя по поляне, затем поднимаясь на холм. Чимин идёт не спеша, рассматривая небо над ним и семена одуванчиков, что взмывают вверх в уже совсем сиреневое небо, мечась и путаясь с появившимися на его глади звёздами, создавая новые небольшие облачка. Вот только эти не весили так много и были вполне ощутимыми, такими, какие можно потрогать и приложить к щеке. Омега задумался, решительно отставая от друга, но когда посмотрел на его спину в нескольких метрах от себя, то подумал, что торопиться не стоит, до тех пор пока ветер не подул со спины. Чимин обернулся, видя вдали от себя лес, который уже полностью погряз в угнетающей синьке, а у подножья каждого дерева разливался густой туман, клубясь по земле ватным одеялом и забирая в свои объятия все травы и соцветия. Чимин сглатывает, когда с новым дуновением вновь слышит тот самый шёпот, от которого по его телу ползут мурашки. Шёпот будто говорит ему что-то на незнакомом языке, совершенно вымышленном и похожим на тот, каким пели старейшины в деревне поздними вечерами вокруг ритуальных костров. Дыхание спёрло, и он замер, застывая от этого самого дуновения. С каких пор в августе дует такой холодный ветер? Омега сглатывает, немного пугается и тут же оглядывается назад. Чонгук… Точно. — Чонгук, — зовет омега Чона, который уже ушёл от него на несколько метров, испуганно вздрагивая. — Ты слышал? Голос Леса всё ещё шуршит в голове, что-то хрипло напевая, вот только когда Чонгук оборачивается, всё мгновенно стихает. Будто вновь прячется в туман. Чонгук оборачивается на него, непонимающе смотря на фигурку друга, который тут же двигается вперёд. — Что? — откликается Чонгук, дожидаясь пока Чимин подбежит к нему. — О чём ты? Чимин смотрит навылупку сначала на друга, а потом ещё раз смиряет взглядом низ долины, откуда из самой глубины леса на поляну, клубясь, всё ещё выходит туман, покрывая собой мелкую траву и все цветы, которые буквально полчаса назад горели, вместе с небом и воздухом, а сейчас погружены в синьку сумерек, окрашиваясь в фиолет неба. Омега сглатывает, жмётся боком к руке ничего не понимающего альфы, и качает головой в стороны. — Нет… Показалось… — тихо выдыхает омега, идя ровно по правую руку от друга, и теперь старается не отставать. Лес ещё раз издает странный вой, отчего по коже проходятся мурашки. В этом вое он будто слышит слова, которые всё не мог разобрать. Слышит отчаянье, тоску и что-то ещё, что не может понять из-за чуждости языка. В этом было что-то ужасающее, но Чимин хочет узнать, что же его звало. Когда-то давно мама рассказывала ему сказки о голосе Леса и волшебных светлячков, что приведут его к судьбе, однако в сам лес омег никогда не пускали, поэтому, даже порываясь туда сбежать, Чимин не мог этого сделать — ловили раньше, чем это удавалось сделать, так что он оставил попытки. Вот только интерес с попытками оставить не удалось, и сейчас он будто проснулся, потянулся и вновь затрубил во все рожки. Он обещает вернуться сюда днём. *** — Доброе утро, мистер Чхве! — улыбается во все тридцать два Пак, когда перед лавочкой появляется милый бета, их сосед, в смешных толстых очках, с приятными чертами округлого лица. — О-о, — тянет он. — Чимин-а! Сегодня за лавочкой ты? — Да, — улыбается омега, отрывая бумагу, на которую будет складывать выпечку. — Мама занята выпечкой, а отец на пашне, так что я за них. Вам как обычно? — Да, будь добр, — отвечает Чхве. — Понятно всё с вами. — он достаточно давно знает семью Пак, их дети для него словно племянники, — А Енхи-то в деревне или на вывозе? — В деревне, — кивает Чимин, складывая в кулёк свежий хлеб, который ещё приятно грел руки, и укладывает туда же сдобу с творогом. — Дежурит у дома Сонхвы-нуны, ждёт, когда местная Несмеяна соизволит уделить ему капельку своего внимания. Мужчина загорается смехом после этих слов, потому что все знали, как старшенький мальчишка Паков тенью бегает за этой девчушкой со сложным и весьма строптивым характером. Сонхва была той ещё девицей — то воду на нежеланных ухажёров из окна выльет, то натравит их друг на друга, то своего злобного быка случайно выпустит за ограду. Бывало, что она под видом своей внешней невинности сгружала на альф всю свою работу, прикидываясь самой слабой на свете девушкой. Однако всё это внимание ей было заслуженно. Никто не соврёт, что она была одной из самых красивых девушек-омег на деревне, поэтому и круг почитателей у неё рос с каждым годом её жизни. С господином Чхве они проговорят ещё недолго, прежде чем Чимин отдаёт большой бумажный свёрток в руки мужчины. — Спасибо, Чимин-а, — говорит он, всё ещё потешаясь с рассказа омеги, как недавно его брат вернулся домой весь измазанный в муке, и протянул ему монетки. — Доброго дня, приходите ещё! — улыбчиво лепечет Чимин, маша ручкой мужичку-бете, который только что купил у него хлеб и ушёл домой. Улица радует солнечным днём, ярко освещающим торговую площадь, на которой, в прочем, как и обычно, очень много людей. Чимин стоит за большим столом их семейной крытой лавочки, обслуживая клиентов, пока отец занят на пашне, мама работает дома с хлебом, а брат устраивает свою личную жизнь, убегая из дома с рассветом и возвращаясь, будь добр, к ужину. Омега улыбается, смотря на то, как по площади бегают волчата, играя в чехарду меж ног взрослых; соседские тётушки о чем-то беседуют, идя с корзинами и авоськами в руках, а мужики закупаются прежде чем пойти на пашню, на которой работа идёт не в самом разгаре, но явно начинает оживать. Вообще, омега любил стоять за лавочкой, обслуживать давно знакомых ему людей, проводя тут время чаще всего лишь до обеда, но иногда и полный день. Он любил лето и весну, потому что торговая площадь жила, кипя своей жизнью особо активно утром и вечером, когда хлеб и сдоба были свежими, и не особо любил зиму, потому что в это время они работали с дому, чтобы никого не морозить, лишний раз не выползая на улицу. Часики тикают незаметно. Время от времени к нему выходит мама, отдавая новую порцию хлеба на больших подносах и о чём-то меж строк лепечет, делясь с сыном новостями с дома, какими-то нелепостями кур или сообщая о том, как идут дела. Чимин же улыбается ярко, каждый раз встречая её в дверях лавочки, чей выход вел прямо во двор их дома, и принимая из ее рук очередной хлеб. В прочем, утром на рынке время всегда пролетает незаметно быстро, потому что сейчас женщина вышла, отдавая сыну последний поднос и гулко выдыхая. — Ох, Минни, вот что бы я без тебя делала-то? — проговаривает она. — Оттаскивала бы Енхи-хёна за уши от дома Сонхвы, чтобы помогал он, — смеётся омега, и его мама подхватывает его лепет. — Спасибо тебе, — говорит женщина сквозь смех, наклоняя сына макушкой к себе и целуя его в пшеничные пряди. — Можешь быть свободен, дальше я сама. — Ага, — кивает омега, принимая обжигающий кожу хлеб, чей запах всё ещё невероятно сильно дразнит аппетит, и раскладывает его по своим местам, только потом снимая с себя фартук, в котором всегда продавал хлеб, чтобы не запачкать вещи, и отряхивается. — Ты сейчас к Хосоку? — спрашивает мама, когда проверяет товар и надевает такой же фартушек сама. Чимин уже стоял у входя в ограду, он оглядывается, продумывает свои планы и кивает матери. — Да, — кивает Чимин, смотря на маму, которая смеряет его взглядом, о чём-то задумавшись. — Тогда сможешь забежать к отцу и передать ему обед? Он забыл его сегодня, я думала выловить кого-то из соседских ребятишек, но раз уж тебе всё равно по пути к полям, то ты не мог бы заскочить? — Хорошо, мам! — вскрикивает Чимин, улыбаясь и уже убегая в дом, перед этим не забыв обнять маму. — Только не забудь заскочить к отцу! — доносится уже в спину, и мисс Пак точно также едва слышит, как к ней долетает это улыбчивое: «Ага». Омега шустро забегает в гостинку маленьким светлым ураганчиком, заворачивая на кухню, где подцепляет прямоугольный туесок и флягу с морсом отцу и несётся к лестнице, очень скоро залетая на второй этаж. Лестница поскрипывает на уже давно заученных ступеньках, и оттуда он также шустро забегает в небольшую кладовую, а оттуда и к себе — на чердак. Небольшая лестница быстро доставляет его в просторную комнату, чей потолок был скошенный в обе стороны из-за крыши. Комнатка была освещена четырьмя оконцами по обе стороны, запуская множество света. От яркого солнечного света, кажется, не один десяток стеклянных банок разной формы и размера отсвечивают бликами на стенах, развеивая приятный свет вокруг себя. В каждой бутыли стоял какой-нибудь собранный в букет сухостой, коих у омеги ещё много сушилось прямо на отдельно подвешенной палке и на большой балке у потолка. Чтобы вывесить всё на ту самую балку, Чимин обычно звал подвешивать брата, который, в отличии от него, ростом вышел. Если же Ен строил фигуру, то приходилось звать кого-то из таких же высоких друзей — Чонгука или Хосока. Посередине стояла кровать, вся изрезанная Чимином в руны. Пообок от неё два одинаковых книжных шкафа, где на каждой полке стояли сшитые из бумаги и кожи пустые книжки для рисунков и пара совершенно обычных книг, коих по деревне было немного. Там же ютились небольшие венички из сухих цветов, на верхних полках важно стояли особо большие икебаны. У окон по левую сторону стоял округлый столик, на котором нашла свое место пара горшочков с посаженными полевыми цветами. Также на нём стояли стеклянные баночки с наточенным углём и графитом; недалеко от стола ютился трельяж, который притащил когда-то ещё чиминов дедушка, и Пак быстренько оприходовал его себе. Вся комнатка всегда была залита светом, поскольку солнце при восходе заходило с одних окон, а после обеда — уже с других, отсвечивая от тех баночек, что Чимин подвязал за балки у потолка в досягаемом ему расстоянии и посадил в них небольшие цветочки, которые жили у него уже два года. Омега быстро шныряет к шкафу, что стоит в противоположном углу от трельяжа, и достает оттуда более удобные штаны и рубаху, откидывая их на постель, и тут же скидывает с себя приличную одежду, такую же, как и носили другие омеги вокруг — элегантную и светлую. Скидывая её в плетёную корзину, которую мама специально поставила, чтобы её младшенький не раскидывал шмотки, и спокойно выдыхает. Омежьи рубахи и штаны не были свободными достаточно, отчего дышать ему было немного сложно. На тело быстро падают свободные, удобные штаны, такая же свободная рубашка, которую он заправляет и туго подпоясывает, а поверх омега накидывает сумку на одно плечо, в которую шустро падает туесок и фляга — его постоянные атрибуты на вылазки в лес, на тот случай, если вдруг что-то потребуется забрать с собой. Чимин крутится вокруг себя, осматривая со всех сторон, и подкатав гачи штанов, которые закрывали по три плетёных браслетика с бусинками на каждой омежьей ноге, быстро спускается с лесенки вниз, выходя не через двери, а через окно. Он открывает оконную раму, поднимая её вверх, и быстро выныривает на крышу просторного крыльца, подбегая к дереву и скатываясь по нему, тут же оказываясь на земле, чем пугает кур и убегает, перехлёстывая через забор. Чимин не любит обувь, которую хочешь не хочешь приходится носить всю зиму, половину весны и осени, так что заставить его надеть даже простые плетёнки летом — гиблейшее дело, которое его родители бросили ещё когда волчонку было около четырёх лет отроду. Омега выбегает на поле, пробираясь у стада овец, которые снова его пугаются, разбегаясь в разные стороны и громко блея, но на омегу не ругаются: сегодня за ними следит младший сын пастуха — пятнадцатилетний альфа. Тот приветливо улыбается пробегающему Чимину, маша ему рукой и алея щеками, передавая «привет», что отлетает ответом от Чимина как птица с ветки — легко и непринужденно. Совсем немного, и Чимин уже видит пшеничные поля, которые мужчины и женщины уже начинают срезать, снимая тяжёлые колосья и откидывая их в сторону. Работа только начинается, а впереди ещё целый сезон урожая, в котором омеге — хочешь не хочешь, а принять участие ещё придется. Чимин несётся босыми ногами по земле, выискивая глазами отца и здороваясь со всеми, кто сейчас работал на пашне, и совсем скоро он находит отцовскую шляпу взглядом. — Пап! — кричит Пак, пробегаясь к своему старику, которому едва-то за сорок было, и повисая у него на шее. Мужчина удивляется, смотрит на цветущую мордашку своего ребёнка и приобнимает его, опуская на землю серп. — О, Чиминни, ты чего тут забыл? — выпрямляется мужчина на голову выше самого Чимина, тут же улыбаясь также радушно и тепло. — Ты обед забыл, — улыбается омега. — И я тебе принёс. Он трясет сложенным туеском, и мужчина смотрит на него удивлённо. Он явно забыл про это настолько, что и в мыслях не допускал о том, что забыл. — А, и в правду, — тут же удивляется мужчина, даже не вспоминая пока о нём, поскольку к обеду они обычно приступали ближе к трём часам, а сейчас едва было за час после полудня. — Спасибо, сынок. Чимин улыбается во все тридцать два, отдавая туесок и флягу отца, которые тот сразу же убирает в свою сумку, трепля сына по голове. Чимин рос красивым, завидным женихом, и от этого отцовская гордость росла вместе с ребенком. Чимин всегда был таким — живой, заботливый и с очень открытым и живым сердцем. Он умел видеть больше, чем есть на поверхности. — Ты сейчас куда? Все в деревне знали, что Чимин водится с альфой из другой деревни, с которой у них не самые хорошие отношения, однако и альфа, и сам Чимин ходили к вождям просить дозволения на встречи. Все знали, чем это закончится, уже давно были готовы к тому, что альфа придет свататься, однако от него ни слуху, ни духу, а саму причину этого знал лишь сам Чимин. — На границу, — тихо произносит Пак. — Обещал составить компанию Хосок-хёну, пока он будет рыбачить. — Опять к Хосоку, значится, — кивает мужчина. Хосок и ему был знаком даже лично. Альфа пару раз приходил к Чимину, забирая его прямо с дому, так что этот молодой человек успел понравится обоим родителям омеги, и даже был жалован у Енхи, который к брату не подпускал никого вообще. Комплекс старшего брата на лицо. — Он парень хороший, но всё равно будьте аккуратнее там с ним, ты ещё у меня слишком маленький. Чимин сначала не понимает слов отца, но потом ярко вспыхивает спичкой, понимая, о чем именно говорит отец и машет руками перед собственным лицом, оступаясь, от чего альфа перед ним смеётся, думая, что взял ребенка с поличным. — Мы с ним такие же друзья, как и с Чонгуком! — вопит Пак. — Да и вообще, он на год младше Ена! Как я могу быть с кем-то, кто мне возрастом как старший брат?! Отец смеётся, трепля сына по светлой макушке, а потом даёт наставления, что всё в порядке и Чимин может идти. Омега с всё такой же красной моськой выскакивает с пашни, выбегая в сторону леса. Было бы логичнее пойти к границе через часть леса на холме, но Чимин не любит ту часть — она вся поросла хвоей и там слишком темно, так что он предпочитает лазить тут: с низинки, где всё ещё растут светолюбивые осинки и по земле красиво растет ковром клевер. Омега придерживает сумку рукой, скатываясь на ногах в низ с пригорка по уже давно знакомой тропинке у окраины, когда вдруг останавливается, прислушиваясь к миру вокруг. Пока он бежал, он то ли не замечал этого, то ли просто это случилось совершенно внезапно, но Чимин кожей почувствовал изменения. Когда он остановился, то тут же понял о чём тревожно запела его голова, когда попросила его притормозить: птицы больше не пели, и все звуки словно пропали, оставляя лишь… Шёпот. Чимин был просто уверен, что из самой чащи леса слышит тот же самый подвывающий шёпот, который слышал накануне, когда он играл вечером с детьми и шёл домой с Чонгуком. Что-то звало его, в ту самую даль леса, где клубился каждое утро и вечер меж еловых стволов туман, кроны деревьев почти не пропускали свет и куда ходить было всё ещё нельзя. Омега сжимает в руках пояс от своей сумки, смотря в даль и слушая то, что говорит ему Лес, и почему-то делает шаг вперёд, вот только не на привычной тропинке, которая бы привела его к мосту на реке, где они пообещались встретиться с Хосоком, а прямо в глубокую чащу. Чимин идёт аккуратно и вдумчиво, ужасаясь и одновременно восхищаясь темнотой леса вокруг него. Он никогда не ходил в эту часть леса, если не считать одного раза, когда заблудился и пропал в лесу на несколько часов, пока его не нашёл его старший брат, а сейчас он почти смело шёл вперёд. Через минут десять того, как он шёл, шёпот не стихал, а становился всё громче и разносился будто отовсюду. Солнечного света почти не было, потому что его закрывали пушистые лапы сосен и елей, по земле едва ли проходил дымкой туман, потому что земля здесь решительно остывала, готовясь к осени даже жарким августом, а Чимин едва дышал. Вокруг не было ни шороха, ни одного дикого животного, да даже тех же самых белок и бурундуков, которых так часто видел омега в этих краях. Не было никого и ничего. Особенно было жутко от того, что не пели говорливые птицы, коих в лесу в независимости от сезона было много. Он идёт дальше, аккуратно наступая на покрытый еловыми иглами ковер под ногами, который оказывается на удивление мягким и даже тактильно приятным босым ногам, пока не понимает, что среди общего гомона этого шепотка ветра он не различает некоторые чёткие слова, которые зазывают его. Чимин прислушивается, различая чужой зов и идёт на него, сворачивая в бок, куда, — вот правда, не знает. Лес заволакивает уже знакомая синяя дымка, которую с малого детства остерегался Чимин и которая так давно его звала, всегда привлекая его внимание, заставляя отвлечься от мира. Пак не знает, куда он идёт, пока не видит свет, который, скорее всего, разливался с какой-то полянки. В этот момент он резко понимает, что голоса прекратились, неожиданно смолкая, но так и не возвращая жизнь в воздух. Чимин смотрит на свет перед ним, понимая, что туман всё ещё щекотит ноги, но омега вздыхает, решая пойти на свечение. Он идёт всё ещё аккуратно, ступая бесшумно уже как в привычке, а не намеренно, и хватается за большой валун с него ростом, чтобы не упасть из-за маленьких камушков рядом, обойти которые не представлялось возможным. Но как только он выглядывает из-за валуна, не надеясь увидеть что-то значимое, замирает. Он сначала этого не видит, но начинает слышать уже тогда, когда корпус поворачивается, не особо реагируя на дальнейшие сигналы мозга. Чимин отчётливо слышит сначала непонятные жамкающие звуки, схожие с пережёвыванием или чем-то таким, а потом отчётливый хруст. Омега замирает, четко понимая: хрустнула далеко не ветка… Он знает этот хруст — это хруст костей, самый что ни на есть, обычный хруст рёберных тонких косточек, из-за которого всё его тело встаёт колом, вот правда после того, как он подался вперёд достаточно, чтобы видеть то, что происходит на поляне. Вязкая слюна проходит по горлу туго, когда Чимин открывает глаза, видя на другом краю поля сначала большое чёрное непонятное пятно, а потом, присмотревшись, сердце не знает, заходиться с новым быстрым ритмом, выбрасывая тонны адреналина, или же просто навсегда застыть, не издавая ни звука. Перед Чимином клеверная полянка с красивыми белыми цветочками, вот только по другую сторону они красные, полностью залитые кровью. Прямо на траве лежит туша молодого оленя, что своими мёртвыми распахнутыми глазами смотрит, кажется, в самое сердце Чимина, заглядывая в душу и крича, громко и протяжно, от чего такой же выкрик теряется в глотке Чимина, не пропускаемый тугим комом посреди гланд. Тушка полностью распотрошена в брюхе, органы валяются раскиданными по маленьким, очаровательным клеверным листикам, заливая их кровавой месью, а над всем этим — огромный чёрный волк. Чимин тяжело сглатывает воздух, смотря на волка внушительных размеров, чья шерсть переливалась самой тёмной ночью, какие только помнил омега. Его шкура сейчас была всклокочена, поднята на дыбы, ёжась, и на первый взгляд казалась совершенно жёсткой и колючей. Но не она была самым страшным, что сейчас видел Чимин. Его морда… Морда, полностью залитая в крови оленя, которого он ел сырым, звонко чавкая пастью с рядом острых зубов, и которую омега испугался больше всего. Чимину потребовалось больше трёх минут, чтобы прийти в себя и заставить тело хоть чуть-чуть пошевелиться. Он выдохнул едва ли слышно, оступаясь назад и, в помощь, отталкиваясь от валуна, тут же идя спиной. Получается это сделать умело и легко, поэтому он осторожно идёт задом, смотря завороженно прямо на волка, но после его тело пронзает холод и дрожь, а чужая пасть отвлекается от добычи, поднимаясь медленно и переводя своё внимание на одного маленького омегу. Всё из-за хруста. Вот только не очередного хруста костей, а… Из-за хруста ветки под чиминовыми ногами. Волк смотрит на Чимина, что смотрится на фоне тёмного леса одним маленьким светлячком глубокой ночью, и у омеги всё ещё раз уходит в пятки, потому что он видит глубокий шрам на половину чужой морды, от которого на духу перехватывает. Если бы было можно, Пак бы обязательно засмотрелся, но полностью чёрная морда с такими же бездонно чёрными глазами оскаливается, показывая острые окровавленные клыки и издает утробный рык, делая шаг вперёд. ***