За сумрачный лес: чужак с Севера

***

Дурная голова — лучший спутник дурных действий.

***

Звуки пропадают, растворяясь подобно последнему выдоху, сорвавшемуся особо гулко с его губ, и на их смену приходит оглушающий звон. Волк смотрит неотрывно, и Чимин видит, как с его морды падают капли крови, оскверняя листочки клевера под его лапами, из-за чего у омеги всё внутри стянулось в тугой узел. Он не знает, как у него получается обрести хоть малый контроль над телом, но он с дрожью поднимает руки на уровень груди, ставя их перед собой, и делает робкий и опасливый шаг назад. — Я ухожу… Видишь? — тихо проговаривает Чимин, держа страх внутри себя. Он и сам волк… Боги, он не должен бояться почти себе подобного, вот только что-то в чужой морде было странным и ужасающим. Внутри всё коченеет, разливается липким страхом, кончики пальцев немеют и становятся ледяными. На глаза почти просятся слезы, но он старается держать их при себе, пока неотрывно смотрит на зверя, а тот в ответ. Чужие глаза словно два чёрных стекла. Ничего живого и… ничего животного? Боги, бред. Зверь в одну секунду меняет свой взгляд, смотря раздражённо, после чего и вовсе фыркает очень громко и озлобленно. Почти рыча, разворачиваясь и будто растворяясь в тумане, оставляет Чимина один на один с бешено вырывающимся из груди сердцем, которое, как кажется, только сейчас, впервые за последние минуты, начало колотиться, выбивая всю грудную клетку изнутри. … Чимин не помнит как выбегает к тропинке, которая вновь приветствует его светом, пением птиц и присутствием чего-то живого, чем наконец-то был пропитан сам воздух. Он разжигает все песчинки под ногами какими-то дышащими искорками, которые будто сияют сами, лаская обнаженную подошву ног, болевшую после бега по камням и иглам лесной тропки. Дыхание получается восстановить не сразу, а голову так и продолжают посещать мысли, всплывая под закрытыми веками чужой окровавленной мордой. Чимин идёт медленно и вдумчиво, крепко держась руками за шлейку своей сумки. То, что сейчас произошло, было просто вне его понимания. Он не знает, почему испугался волка, ведь он, по сути своей, и сам волк, ровно такой же, вот только раза в два меньше и сырым мясом себя баловать не привык, отдавая предпочтение рису и курятине, желательно приготовленной братом, но это уже излишки подробностей. В волке было что-то… Ужасающее, по-настоящему ужасающее. Будто внутри него не осталось жизни, и он просто скитался и был. Не был живым, а просто существовал, слонялся и искал что-то где-то в глубине самого себя, однако в глазах… Что-то было в его глазах, что Чимина повергло в ещё большее смятение — в них не было дикости, какая была у зверей. Он нередко сталкивался в лесу с дичью и даже пару раз натыкался на медведей, стычки с которыми обходились без происшествий чудом, и он совершенно точно мог сказать, что в том волке ничего такого не было. Глаза — словно стекло или зеркало. И в его зеркале Чимин видел не себя, а чей-то холод. Омега неровно выдыхает. Нечего забивать всякими страстями голову, а то Хосок точно просечёт, что что-то не так, и начнет расспрашивать, а Чимин пока и сам не понял, что произошло. Воздух вокруг становится ощутимо жарче, избавляясь от холода лесной чащи, и Чимин это замечает не сразу, лишь после того как до ушей долетает стрекот камышовых сверчков, отдалённое гоготание речной цапли, что была тут последние недели, прежде чем покинуть эти края, и, конечно, заливистое журчание реки. Чимин промаргивается, смотря на светящуюся гладь устья, которое переливается косами от камушков на мелководье и скатывается вниз, создавая маленькие водопады из-за резких спадов земли, уходя из леса ближе к деревне, где она уже была совсем глубокой, но не такой широкой как здесь. Омега оглядывается по сторонам, понимая, что потерялся в часах, так как он прекрасно знал время, за которое добирался от дома до реки в лесу, но совершенно не знает, сколько он провел в чаще. Он это понимает, когда смотрит вверх, наблюдая за солнцем, которое уже зашло ниже полуденного, а значит, часы безбожно идут к часам трём. Лес, этот шепот и мертвое дыхание вокруг, коим пропитывался сам воздух, будто забрал безжалостно все минутки, растирая их в пыль. — Чимин! Ты опоздал, молодой человек! — слышится металлический тембр голоса откуда-то со стороны, и Чимин вздрагивает, тут же оборачиваясь на голос. Перед ним стоит высокий тонкий юноша, смотря внимательно на омегу. Его рыжие волосы были все перекинуты на одну сторону, видно рукой, потому что торчали и едва пушились. Точёные черты лица, острый вздёрнутый носик и округлые глаза, которые он сейчас щурил, пытаясь рассмотреть друга, что стоял прямо за солнечным светом. На альфе были короткие брюки, доходящие едва ниже колена, показывая его тонкие голени и такие же, как и на Чимине браслеты, которые омега регулярно плёл для него. Торс его был обнажён, опалённый летним солнцем, приятного загорелого оттенка. Альфа меняется в лице, замечая зашуганность омеги перед собой и тут же подходит вперёд, осматривая его внимательнее. — Хён! Извини, я не рассчитал время! — тут же отмахивается Чимин, начиная трясти головой и поднимая руки перед собой. — Эй, ты чего как беляк по весне? Весь зашуганный, — говорит Хосок, игнорируя сказанное омегой до этого, но Чимин лишь отводит глаза. — Что-то случилось? Чимин сжимается, когда Чон говорит это. Объясняться не хочется, поэтому он супится, отводит взгляд и думает ещё с минуту о том, стоит ли вообще что-то говорить. Хосок его очень хороший друг, почти брат, и именно по этой причине и не особо хочется рассказывать — тот опять может начать учить его жить и причитать, что не стоило переться в лес, где «омегам делать нечего». — Ну, частично, — признается Пак, почёсывая затылок. Всё же с другом поделиться хочется, поскольку ситуация Чимина действительно озаботила. — Давай я расскажу тебе это чуть позже, хорошо, хён? Будем считать, что я пока и сам не особо хорошо понимаю, что случилось. Хосок смеряет его взглядом, проверяя наличие в чужих глазах страха или ещё чего-нибудь, что могло разжечь внутри него переживания, но находит там лишь вдумчивость, какая была внутри Чимина не часто, но требовала от омеги долгого осмысления. Хосок выдыхает, кивая себе же, а потом улыбается до приятных ямочек над уголками губ. Он смотрит на младшего, а потом щёлкает его по носу, возвращая чиминовым глазам что-то сияющее и живое. — Ладно, пойдём, — смеётся он. — Я не хочу потом драться с медведями за свежую рыбу. Эти сволочи только выглядят неповоротливыми, а на деле шустрее тебя будут. — Да, — лишь кратко отвечает Чимин, начиная идти вслед за другом. … Речка переливается, светясь вместе с солнечными лучами, и струится, шумя водными переливами и косичками от небольшого ската воды вниз, в нескольких метрах от того места, где сейчас были альфа и омега. Чимин сидит на берегу, смотря на Хосока, который стоит посередине речушки, перекинувшись в рыжего крупного волка, периодически отбивая лапами речную рыбу, что на немного резковатом спуске сама выпрыгивает из воды. Её чешуя искрится и переливается едва в фиолетовый, отражая в себе свет солнца и радужные отбрызги, которые маленькими дугами спускались вместе с водой вниз по течению. Сегодня омега непривычно молчалив, хоть обычно и болтает без умолку. Смотрит на друга внимательно и будто вовсе изучает заново, что от Хосока не уходит, потому что тот резко перекидывается обратно в человека, снова ловя подлетевшую рыбу и кидая её на берег, туда же, куда и прочих до неё, и убирает волосы назад рукой, будучи полностью мокрым. — Эй, ну всё, хватит. Давай, — зовёт Чон. — Колись, что случилось, я уже не выношу смотреть на твою безучастную моську, — хмурится Хосок, выглядя вот так ещё старше, будто ему не девятнадцать, а все двадцать пять, и он отчитывает Чимина как младшего брата. Чимин же тушуется, отводя взгляд и пыхтит, будучи похожим на ёжика, что фырчит, забившись в свою норку. Мыслей много, а вот выловить из них нужную возможности не особо представляется. Вообще, Пак ещё и сам не понял до конца что же произошло, а тут ещё и кому-то рассказывать. Да и не просто «кому-то», а аж Хосоку, который его и чонгукову задницы регулярно из передряг спасает лет с восьми. Так что альфа навряд ли будет в огромном восторге от услышанного. — Вы с Чонгуком опять расшугали всех овец и пастух не может досчитаться трёх? — выгибает бровь Чон, но Чимин опускает голову и мотает ей в разные стороны. — Хорошо. Это уже звучит утешительно, но я вас, к сожалению, слишком хорошо знаю, так что тут сейчас может быть что-то похуже и я буду уповать на четырёх овец. Что вы сделали? — Не мы, — отвечает Чимин, уводя взгляд. Да, он прекрасно знает, что то, что с ним что-то произошло в одиночку — это разовая акция, так что реакция Хосока ему вполне понятна. Хосок и вправду сейчас смотрит на него даже не удивлённо, а шокировано, переосмысляет, а потом почти пугается, выпуская из уст, как птицу, свою новую, более страшную догадку. — О Боги, — выдыхает Хосок. — Ты втащил во что-то милашку Тэхённи? Он выдыхает это так, как будто случился конец света. На самом деле, Чимин допускает в голове эту мысль, что втащить Тэхёна — крайне сложно и легко одновременно. Всё зависит от того, какую именно шалость они собираются учудить. И как бы парадоксально это не звучало — чем она больше — тем больше вероятность того, что Ким в деле. — Да нет же! — пищит Пак. — Ты что… Один что ли был? — удивляется Хосок, выходя к берегу и падая рядом с младшим. Чтобы какая-то глупость и Чимин в одну моську — да быть оно не может. Хосок быстрее поверит в существование крылатых лис, чем в это новшество. Поругаться они втроём не могли — он буквально вчера встречался днём с Тэхёном и Чонгуком — младший опять караулил Тэхёна в кустах за его занятиями по медицине. Оба были в хорошем настроении и оба упоминали в своих словах Пака, а ругаться за пару минут они ещё пока не умеют. Чимин перед ним мнётся, явно думает, и Хосок даёт ему время. Омега то кривится, то надувает щёки, пытается что-то из себя выдавить, а потом бросает этот цирк. Выдыхает носом и говорит хоть нормальным голосом, однако как-то не особо уверенно. — Да… — мычит Чимин, всё же думая, как сказать — Я просто ушёл… В чащу, пока к тебе шёл… Воцаряется тишина. Хосок смотрит на младшего пристально и удивлённо чутко, всматривается в каждую эмоцию и, кажется, поверить в его слова не может. Мало того, что мелкий ещё ну совсем реально мелкий, ему даже восемнадцати нет, так он ещё и омега, которым строго-настрого соваться туда запрещено. Нет, конечно же было ожидаемо, что Чимин туда рано или поздно попрётся приключения искать, так ещё и Чонгука потащит, но Пак исправно этого запрета слушался, а тут… Настал судный день. — Ты совсем больной? — Ну… Чуть-чуть. Хосок выдыхает тяжело. Не чуть-чуть… — Ты же понимаешь, что вам туда нельзя ходить! Ни детям, ни омегам! Там опасно! — грозно произносит Хосок, совершенно без какой-либо поблажки, строго и воспитательно. — А вдруг ты бы наткнулся на кого? — Наткнулся… — пожимает плечами Чимин, и Хосок, кажется, бледнеет, глубоко беря воздух ртом. — Ты на медведя наткнулся? Опять? — спокойно спрашивает Чон, понимая, что тут уже всё понятно, раз младший выглядит таким запуганным и озадаченным. В лес нельзя. Да, это знали все, Чимин в том числе, и причину ему объяснили достаточно хорошо ещё в детстве. В лесу действительно опасно — одни медведи и лоси чего стоят. Омеги и дети ценные на вес золота, поэтому подвергать их такой опасности — безумие. До принятия этого правила достаточно детей были потеряны от родителей в лесной чаще, что уж говорить об общей сумме жертв диких зверей. — Вот я не знаю, медведь — лучше дикого здорового волка, или всё же нет, — вполне себе спокойно произносит Пак, и это добивает Хосока окончательно. — Дикий волк… — кое-как выдыхает Чон. Этих безумных, кровожадных тварей на западе уже больше трёх десятков лет никто не видел. — С ума сойти… Где ты, чёрт тебя дери, нашёл в наших краях диких волков?! Хосок дружит с Чимином лет с пяти. В тот год этот непоседа забрёл в лес, пересекая границу с их деревней, и был почти избит взрослыми альфами из его стаи, но Хосок подоспел вовремя, выпроваживая задир и уводя ребенка обратно в свою стаю. Вот только, — он не знает, чем заслужил это, — на следующий день этот ребёнок опять притопал на границу, а потом ещё и ещё. В конце концов ещё и двоих волчат привёл. Хосок знает Чимина все эти одиннадцать лет, и знает он его слишком хорошо, чтобы понять, что Чимин-то даже несуществующих фениксов найти в лесу способен, чего уж там говорить о каком-то простом диком волке, которых тут же лет тридцать не видели, так что и удивляться нечему. Вот только Хосок почему-то выдыхает тяжело, выпучивая глаза, и уводит взгляд, потому что хоть и привык к омежьим выходкам, а вот к его любознательному и восторженному лицу — всё ещё не очень. — Ну, он на клеверной полянке ел оленя, — кивает Пак. — Сырым, правда. Он такой большой, чёрный и красивый… Я таких ещё никогда не видел! Чимин говорит это восторженно, а вот Хосок выдыхает поражённо. Он никогда не понимал, откуда в этом омеге столько сил на оптимизм и тяготу приключений. Будь на его месте сам Хосок, он бы там и остался. Умер бы от остановки сердца на почве безумного испуга. А Чимин, вон, будто готов прямо сейчас побежать обратно и ещё и в пасть голову засунуть, чтобы посмотреть — чёрное ли у него нёбо или розовое. — А я стесняюсь спросить: как ты не стал тем, кого он сожрал следующим? — выгибает бровь Хосок, обессиленно протирая лицо руками. — Ну, я хотел уйти незаметно, но наступил на веточку, та хрустнула, — говорит он посредственно, будто вовсе не он чуть душу не отпустил в тот момент от страха. — Он на меня посмотрел, а потом ушёл. — И правильно сделал. Издали почувствовал, что тебя жрать нельзя, а то несварение подхватил бы, — закатывает глаза Хосок. — Ты бы его желудок заговорил… Несчастное создание… Чимин фыркает, пихая подсохшего на солнышке друга в бок, отчего тот не улавливает равновесие и обратно плюхается в воду. Чимин начинает смеяться, когда Чон взвизгивает от внезапного холода, а потом брызгает и в омегу, обдавая его холодной водой. *** День прошёл почти незаметно, когда у берега речки появился Чонгук. Совершенно усталый от работ на пашне, которую жутко не любил и, многовероятно, раздраженный из-за того, что не смог этим днём встретиться с Тэхёном. Тот более чем вероятно, в своем обычае, ушёл к реке у леса с другими омегами учиться врачеванию на природе, пока это позволяет погода. Младший Чон стоял у кромки леса, смотря на своего хёна и Чимина, что весело бегал босыми ногами у воды, разбрызгивая её в стороны. Он достаточно долго не решается их позвать, потому что отношения между этими двумя были какими-то особыми и тонкими, какие Чонгук не понимал до конца. Какое-то время он мирно наблюдал за тем, как они оба играются в воде, которую уже окрашивал едва заметный румянец с неба. Первым его замечает Хосок, который резко останавливается, отчего Чимин врезается в его спину, почти падая назад, но Чон его вовремя подхватывает, притягивая к себе, а потом улыбается ярко и рукой машет. — Чонгук-а! — выкрикивает рыжий юноша и младший послушно идёт к ним. — Чего такой уставший? Чонгук потирает шею, пока Чимин всё ещё находится в вынужденных объятьях старшего из них, а затем на выдохе произносит: — Я работал сегодня весь день, — коротко отвечает младший альфа. — А, точно, вас же, взросленьких альф, уже на пашню приобщают, — посмеивается Хосок, отпуская Чимина из рук. — Ага, я его даже пару раз видел, — мило улыбается Чимин, вспоминая уставшего друга, что работал с оголённым торсом на пашне и стоящего рядом с ними, с Чимином, Тэхёна, что чуть ли не слюну пускал, при этом весь залитый румянцем. — Да ты что? — паясничает Хосок. — Он что, правда работал, а не балду гонял? — Очень смешно, — закатывает глаза Чонгук. — Я работаю в поте лица, пока вы реально балду гоняете, так ещё и надо мной смеётесь, — фыркает молодой альфа. — Эй! Мы тут тоже не баклуши бьём, мы сюда за рыбой пришли! — возмущённо дуется Чимин, показывая рукой на полную корзину свежей рыбы. — Ну, я вижу. Чонгук выдыхает, прикрывая глаза, но когда открывает их, то видит как кардинально изменилась картинка перед ним. Чимин увлечённо заметил какую-то бабочку, а вот Хосок стал в разы серьёзнее. Черты его лица в момент поострили, и он устремил своё внимание то на ускакавшего к реке омегу, то на Чонгука, отчего последнему становится явно некомфортно под этим взглядом. — Хён? — аккуратно начинает Чонгук, смотря на сведённые в центр брови старшего. — Что-то не так? Хосок молчит с пару секунд, а потом выдыхает носом шумно, всё это время не сводя взгляда с Чимина, что хлюпается уточкой у воды и гоняет уже стайку бабочек, что до этого мирно сидели на бревне у берега. — Я немного обеспокоен за него, — начинает Чон старший. — Я вас обоих очень хорошо знаю, и знаю, что в приключения обычно вы попадаете парой. Однако, прошу тебя, последи за ним внимательно, хорошо? — Чонгук выгибает бровь, и Хосок уводит всё своё внимание ему, тут же потирая переносицу и выдыхая. — Я не имею ввиду слежку, а просто немного повышенное внимание. Чиминни мне рассказал сегодня кое-что и я переживаю, что это может очень дорого ему стоить, так что, пожалуйста, Чонгук, будь немного повнимательнее. Попроси Тэхёна занять его время или ещё кого, я так же буду стараться уделять ему всё своё внимание. — Хён, о чём ты вообще? — не понимая, спрашивает Чонгук, смотря немного ошарашенно. — Просто не позволяй ему быть одному, — выдыхает Хосок, но когда оборачивается на то место, где сидел Чимин, с ужасом его там не обнаруживает. … Чимин увидел красивую жёлтенькую бабочку, которая летала мимо них, и тут же побежал за ней. Разговор альф казался ему неинтересным, его он вовсе не привлекал, так что он смело ушёл, посчитав это уже не своим делом. Одна бабочка привела его к целой коряге, облеплённой разными бабочками, что трепали крыльями в разные стороны и создавали собой же цветные волны, красиво бликующие в отражении воды, которая также сияла уходящим в сонную негу солнцем. Бабочки, напуганные молодым волчонком, разлетаются в разные стороны, создавая из своих крылышек игристый фейерверк, а Чимин выдыхает, смотря на них восторженно и словно он всё ещё ребенок. Небо сияет золотом и отдалённой пурпурной синькой, местами отдающей в фиолет и совсем детский розовый. Чимин смотрит на то, как вода каскадами стекает вниз, переливаясь и красиво журча, а потом чувствует, как с леса снова дует. Он смотрит на друзей, которые всё ещё о чём-то разговаривают, и вновь смотрит в лес. Он признаёт это чувство, отчего сердце тут же замерло, переставая шуметь своим ритмичным стуком, и затаилось. Лес вновь зовёт его, и Чимин выдыхает, опять видя где-то далеко в его стволах тот самый туманный сумрак, и идёт вперёд. Немного несмело, но будто заворожённый, ступает своими босыми ногами по траве и очень скоро скрывается в дымке леса. Он идёт, ведомый чьим-то шепчущим голосом, который усердно что-то ему рассказывает, совсем сладко и завораживающе, из-за чего внутри юного омеги проходится рябь затмения, и он забывается. Вскоре лиственные деревья вновь скрываются из поля зрения, а подошвы ног чувствуют хвойный ковёр, что иногда едва ли неприятно колет кожу ступней. Земля вокруг вновь покрывается туманом, густо ложась покрывалом, будто снег, и Чимин начинает замечать знакомые для него места. Он оглядывается, понимая, что совсем недалеко от той самой клеверной полянки и тут же идёт туда, особо не думая о том, что его может ждать. Спустя пару ракитовых кустарников, о которые омега по неосторожности поцарапался, он и в правду выходит на ту самую полянку, вот только теперь с той стороны, где видел волка несколькими часами ранее. Отсюда он понимает, что его и вправду было хорошо видно, да и с этого места поляна казалась больше и светлее, несмотря на то, что сумерки уже окутывали лес в свои пурпурные одеяния. Осмотревшись поверху, Чимин смотрит под ноги, тут же понимая, что на земле была разлита кровь, запёкшаяся на листочках клевера и покрывающая его белые цветы. Омега подходит к ней, присаживаясь на корточки, и пристально смотря на это огромное пятно. От места странно пахнет. Чимин прислушивается к запаху, вдыхает его глубже, полными лёгкими, и остервенело пытается понять, что именно в нём было не так. Или же наоборот так? Он будто сам по себе был холодным, дразнящим горло, как зимний мороз, и что-то ещё… Клюква? Кислица? Что же… Омега забывается, не помня, как садится совершенно рядом с этим страшным закоптившимся пятном крови и внюхивается. Отчего-то внутренний омега млеет и рвётся наружу, но Чимин его умело уже давно не отпускает на волю. Однако этот запах действительно приятен им обоим, что являлось единственной причиной, по которой он всё ещё сидел тут и прислонялся к валуну, на котором запах также был силен. Его хозяин явно бывал тут часто, поскольку всё вокруг им буквально кишело. Омега прикрывает глаза, и запах вокруг будто искристыми белыми шариками, такими же, как и пушистые комочки снежинок, мечется туда-сюда, особо ярко светясь где-то за его спиной, на валуне. Внутри от чего-то становится тепло, несмотря на то, что воздух из-за насыщенности аромата будто стал в разы холоднее. Он млеет, едва ли позволяя мыслям поступать в голову и теряется. Теряется внутренне. Его собственная омега готова прямо сейчас изваляться в этом самом пятне крови, от которого так же сильно пахнет морозом и клюквой, но Пак не даёт, бурчит что-то невнятное, а потом содрогается, когда над собой слышит оглушительный выкрик: — Чимин, чёрт тебя дери! Голос Хосока будто выдёргивает из этой пучины ледяной воды, и сердце начинает заходиться настолько громко, что больно ударяет своим ритмом в голову. Чимин открывает глаза и перед собой видит нахохлившегося рыжего волка, чья шерсть встала дыбом, а зелёные глаза резко начали сиять оттенком синего. Вслед за ним на поляну прямо перед испуганным омегой вылетел второй — всё такой же смольно-чёрный волк с фиолетовыми глазами. Вид у Чонгука был ни капли не лучше, чем у Хосока — такой же озлобленный и настороженный. Хосок оглядывает Пака и тут же перекидывается в человека, с ужасом оглядывая лужу крови, но смело подходит к сидящему на земле рядом с ней Чимину. Младший всё ещё не понимает, что происходит, пока в глазах напротив играет испуг, недоумение и настороженность. — Х-хён? — кое-как проговаривает Чимин, пока Чон тянет руку к его голове и, сглотнув, проговаривает: — Чимин. Уши. Омега тут же поднимает торопливо руку на голову и распахивает глаза, когда понимает, что на его голове красуется пара пушистых волчьих ушек. Внутренний омега всё же смог вылезти наружу, несмотря на то, как усердно Чимин удерживал его?.. Ужас. Пак тут же отряхивается, вместе с этим убирая свою слабость и смотрит на Хосока, что осматривается, резко издавая утробный рык. Чимин ничего не понимает. Ещё пару секунд назад его будто увело от чужого, совершенно незнакомого запаха, а сейчас два его друга стоят перед ним и скалятся, воровато оглядываясь по всем углам поляны. Чонгук так же рычит, подходит ближе к ним и что-то говорит Хосоку, что Чимин не успевает послушать. Старший ему согласно кивает и тут же тянет руку Чимину, чтобы помочь тому встать. Пак протягивает руку опасливо и встаёт на ноги далеко не своими силами. — Пошли отсюда, — рычит Хосок. — Что?.. — спрашивает Чимин, вовсе не понимая этой настороженной реакции друзей. — Здесь где-то поблизости взрослый альфа, — проговаривает старший тихо, отступая назад и утаскивая за собой Пака. На пограничной части леса всегда было небезопасно. Особенно небезопасно, так что реакция обоих альф была в какой-то мере понятной. Однако… про какого альфу вообще идёт речь? — Ты о чём? — недоумённо спрашивает Чимин, оглядываясь, пока Хосок ведёт его, как ребенка за руку на выход из чащи, а Чонгук, скалясь, идёт за спиной. — Ты не почувствовал? — спрашивает Чонгук за его спиной и Чимин отрицательно мотает головой. — Там вся поляна пропахла альфой! Явно не слабым альфой! — поясняет младший. — Он — чужак, потому что альф с таким запахом нет в наших стаях. Чимин выпучивает глаза. Вот в чём дело… Это запах альфы… Но тогда почему он показался ему столь приятным и завораживающим. Чимин сглатывает. Как только они оказываются на благом расстоянии от того места, на него тоже нападает страх. … — Почему мы так спешили? — неожиданно даже для себя спрашивает Чимин, когда они почти вышли из кромки леса. Хосока рядом уже не было. Он ушёл обратно, как только обрисовалась чёткая граница чужой стаи, поэтому сейчас они с Чонгуком одни. Между ними всё это время царила тишина. Даже когда старший Чон уходил в родную деревню, он почти не обронил ни слова, лишь сказал что-то про осторожность и очень странно посмотрел на самого Чимина. Омега не знает, зачем задался этим вопросом, но после того, как плёнка страха внутри спала, как старая шкурка с лесной змеи, он наконец-то услышал свою внутреннюю омегу. Та скулила, была явно недовольной и опечаленной. Им обоим не хотелось уходить с того места… Наверное, это и есть та причина, по которой Чимин задал этот вопрос, правда осмысливать его было уже поздновато. Чонгук поворачивается к нему и выглядит в полнейшем недоумении. Почву вопроса точно не понял, отчего в глазах даже сверкнула доля злости, вот только непонятно на что именно. — Чимин, ты прекрасно знаешь чужие законы, — серьезно говорит Чонгук, и Чимин от его слов ёжится. Чон редко бывал серьёзным, однако сейчас в его глазах гуляет ещё и страх. — Если этот альфа решил обосноваться тут, то убить омегу из чужой стаи — на уровне подвига, — шипит Чонгук. Он говорит чистую правду. Омега — высшая ценность. Приносящее новую жизнь в мир. Так что убийство одной из них — это гарантия того, что у врага или соперника на какую-то долю стал меньше шанс продолжить род. Репутация меж стай. В целом, наверное только сейчас Чимин реально серьёзно обдумал тот момент, почему Хосок так сильно пыхтел с запретами общения меж стай и выпрашивал разрешения на заход в их деревню. Оказывается, всё куда сложнее чем понимал наивный ум Чимина. Однако от мысли, что он мог запросто отдать душу Богам сегодня уже дважды, у Чимина бегут мурашки. Он и не подумал, что его могли убить, хотя… тот волк же не убил, верно? От доброты душевной? Эта мысль проходит в его голове непосредственной, однако резко даёт током по всему его телу. Так тот волк и есть альфа, о котором говорили его друзья? Эта мысль почему-то становится шоковой, хотя внутренняя омега будто выдыхает спокойно и закатывает глаза, называя негласно Чимина идиотом. И почему он сразу этого не понял, если был с ним так близко?.. Но если он его не убил, оставил там, спокойно уходя, значит ли это, что тот альфа совершенно… не плохой — как минимум? Возможно. Исключать смысла нет, так как омега совершенно ничего не знает об этом таинственном альфе. В своих мыслях он и не замечает как врезается в чужую спину, вмазываясь в плечи носом. Он тут же отшатывается, куксится и потирает нос рукой, недовольно смотря на чужую спину. — И чего стоим? — бурчит он, выглядывая за спину Чонгука. — Да вот жду, когда же ты поймёшь, что мы пришли. Чонгук выглядит и говорит серьёзно и нервно, что Чимину в край не нравится. Он смотрит и видит свой дом, несчастного запуганного им же петуха на заборе и удивляется: от пригорка долины до его дома идти минут двадцать, а тут от леса будто за пару минут обернулись. Он осмысливает это пару минут и вновь переводит внимание на Чонгука. — А… Ой, — хлопает глазками Чимин, выпрямляясь и тут же уводя взгляд в сторону. — Спасибо, что проводил, — говорит Чимин также, как и всегда, и выдыхает. Сегодня очень странный день. — Не за что, но Чимин, — проговаривает Чонгук, смотря сначала на старшего сверху вниз, а потом за его спину, где вдалеке был тот самый лес. — Прошу, правда, больше не суйся в лес. Был тот волк альфой или даже просто обычным диким волчарой, не испытывай Судьбу на её благосклонность к тебе. — Хосок тебе рассказал, что я видел волка? — тут же немного расстроено и нервно отвечает Пак и смотрит тому прямо в глаза, не находя там ничего кроме серьёзности. Чонгук сегодня такой же странный, как и днём. — Это не важно, Чимин, — закатывает глаза Чонгук. — Я правда переживаю и хочу, чтобы твоя шкурка дожила хотя бы до совершеннолетия, не говоря уже о взрослой жизни, и того, что тебе, такому безбашенному, ещё предстоит стать папой. Так что побереги себя. Чимин фыркает на предпоследней фразе. И друг туда же… Все в один голос талдычат, что ему ещё когда-то надо будет отдаться альфе, выносить своего волчонка, а в мечтах матери и не одного, и вообще — какой же он пример подаст своим детям. Пусть этой чушью с «выносить и родить маме внуков» занимается Енхи. У него для этого даже уже девица на примете есть, а от Чимина просим уже отстать. Для начала, он ещё совсем уж юн для этого, а в продолжение — было бы от кого хотеть завести детей, а не шарахаться по углам, смотря на альф с единой мыслью — «тупой и ещё тупее…». На данный период жизни он делит альф на друзей — крайне ограниченный круг личностей, — и зверинец, что иногда караулит его у дома. На этом, можно сказать, всё. Он вздыхает, ещё раз под закрытыми веками закатывает глаза, но всё же выдыхает, думая о том, что упросит Тэхёна поговорить с Чонгуком на эту тему. Кима он сто процентов выслушает. — Хорошо, я обещаю быть аккуратнее, — проговаривает недовольно Чимин. — Я не слышу правильного ответа. — Хорошо, я обещаю не ходить в чащу, — говорит сквозь зубы Чимин, за спиной скрещивая пальцы. Это его первая забава после того как гонять овец, конечно же он от неё отречься не готов ни за какие коврижки! С Чонгуком надо как с бабушками — врать им с три короба, чтобы они в мире и спокойствии доживали свою старость, а Чон не гундел и не сдавал его Хосоку. После лживого обещания омеги Чон даже расплывается в улыбке, тянется в объятья и сжимает Чимина в них особо крепко. Наверное, Чонгук даже больше не бабушка, а ребёнок, которому сказали, что фея забирает все его зубки под подушкой, вот он и верит. Но оно и к лучшему. Зато сейчас он обнимает Чимина тепло и даже как-то ласково, вдыхая его тёплый запах, который давно смешался с вкусным запахом выпечки. — Тогда до завтра? — Ага… Кивает Чимин ему в ключицу, немного успокаиваясь. Чонгук — жук. Выпустил приятный феромон, от которого внутренняя омега начала млеть и разморила самого Чимина своим поведением. Он выдыхает, отходит от Чона и почти сразу скрывается за калиткой, уже так выкрикивая другу прощание. Вечер дома проходит тоже странно. Енхи сегодня не пришёл, он остался дома, уже начиная подготавливаться к осеннему брачному сезону, который должен наступить едва больше, чем через пол месяца, а родители… Тоже вели себя как-то странно. Но Чимин привык — они вели себя подобным образом всякий раз, когда он уходил к Хосоку, от чего после каждой прогулки с Чоном было едва некомфортно. Уйти спать приходится чуть раньше, потому что острые подколы папы после произошедшего слушать сил не оставалось, а голова и без этого была забита под отрез. Он идёт по лестнице с ленцой, переступая ступеньку за ступенькой неохотно и, наверное, впервые тяжело выдыхает, когда понимает, что перед ним ещё одна лестница на чердак. Комната встречает его всё так же — полностью залитая закатным светом, разлитым золотом везде и отражённая в десятках стеклянных бутылей и их граней. Вокруг красиво, и Чимин тонет в этом, глубоко вдыхая августовский, почти что сентябрьский воздух из открытого окна носом, и чувствует, как внутри всё так же начинает цвести. Он закрывает окна, одно даже зашторивает, чтобы свет сильно не падал на его постель, и скидывает с себя всё, доставая из шкафа лишь обрезанные по середину бедра штаны и падает на постель исключительно в них. Горшочки над головой красиво крутятся, всё ещё колеблемые перекрытым ветром, а в голове ураган. Он неосознанно начинает напевать колыбельную, которую знал и пел с малого детства, однако понятия не имел кто его ей научил. Она была не на родном языке, а на том, который ни один житель не знал. Это был не приморский диалект, на котором часто дома говорил его отец, будучи родом с Востока, и никак не забытый язык их песен, что пели старейшины… Совершенно другой. Чужой и не знакомый. Чимин его, к слову, понимал. Понимал о чём поётся в каждой строчке, понимал его смысл и грусть. Колыбельная про уголёк, чёрненький и с ярко-красным сердцем, который пошёл искать своё место в жизни и из-за холода потух, согрев своим теплом птичку. В благодарность та унесла его на небо, где он стал самой яркой звёздочкой и нашёл своё место. Слёзы вновь невольно выступили на глазах и окропили щёки. Омега и не заметил. Смахнул их и укрылся в одеяло с головой. В комнате к тому моменту уже начало смеркаться и всё погрузилось в розовый и нежный фиолет. Перед закрытыми глазами неожиданно появился тот самый альфа с шрамом на половину лица, и только сейчас омега понял, почему сразу не признал в альфе оборотня, а обозначил его простым волком. Глаза были чёрные, как два самых настоящих уголька. Непроглядные, будто сияющие где-то там внутри. Обычно глаза оборотней были цветные, красивые, а у него… что ни на есть особенные. Чимин задумывается над этим. Чонгук сказал, что альфа — чужак, и если это так, то кто он? Откуда?.. Так интересно. Чонгук просил не лезть узнавать у Судьбы, сколько она ещё готова терпеть Чимина с его выходками, но он очень хочет проверить это вновь, даже допуская то, что это может быть его последняя проверка. Следующим утром, прежде чем он пойдёт с Тэхёном за ягодой, он должен заскочить на ту самую полянку. ***