От края до края

      Первые несколько секунд он понимает, что не может его узнать.       Первые несколько секунд он для него не более, чем незнакомец с лицом старого друга.       Но потом будто кто-то щелкает выключателем, и мир вновь обретает звук и цвет. И он вдруг обнаруживает себя посреди толпы на платформе вокзала, и его пихают локтями, оттаптывают ноги, ругают, потому что он упорно прет против потока людей, размахивая руками, крича:       — Олег!       Но он не слышит.       — Олег! — зовет он, подпрыгивая, и чуть не врезается в какую-то бабку, чудом с ней разминувшись.       — Олег! — во всю мощь легких и голосовых связок, чтобы наконец-то встретиться взгляд к взгляду.       Узнавание. Улыбка.       Олег улыбается во весь рот и спешит к нему, продираясь сквозь толпу.       Возмущенное раздражение спешащих прочь от поезда вернувшихся домой пассажиров вокруг него можно потрогать рукой и скатать в большой ком, но он бежит вперед, толкаясь и спотыкаясь на каждом шагу.       Чтобы жестко влететь друг в друга, грудь в грудь, только чудом не валясь на бетон.       И Олег — зеленый, в колючей форме, такой осязаемо-настоящий, сгребает его в грубые крепкие объятия вместо того, чтобы просто пожать руку.       — Серый! — ревет Олег ему прямо в ухо.       И он, вместо того, чтобы возмутиться, счастливо хохочет в ответ.       Идти Олегу не так, чтобы было, куда, но выделенная на нескольких человек щедрым государством квартира не особо устраивала их обоих, и он тащит его к себе в общагу — путями окольными и кривыми, будто проложенными в стельку пьяным дорожным рабочим. По кустам подобраться к общаге, постучаться в окно к жившим на первом этаже сокурсникам, обменять беспрепятственный проход Олега через окно на лабораторную по современным языкам программирования, обогнуть общагу и войти через двери, как всякий нормальный ничего не замышляющий студент.       Почти все вещи Олег еще год назад оставил у него. И год, жалкий год, целый год, не так уж и сильно поменял их обоих, но Олег становится похожим на Олега только тогда, когда меняет форму на потертые джинсы и линялую черную футболку с логотипом Арии. Так и хочется подойти, сказать: вот теперь здравствуй, — но он сдерживает себя с легкой улыбкой. Потому что Олег, по-царски раскинувшийся на свободной кровати, покинутой его уехавшим в родной город соседом, смотрится неожиданно правильно. Потому что слушать, слышать его голос, не искаженный помехами телефонной связи, неожиданно ново. Потому что Олег, черт возьми, наконец-то дома. Как и он сам.       — А гитару ты где взял?       — Гитару? — вскидывает голову Олег, переворачиваясь на живот. — Андрюха отдал. Ему ее девушка перед армейкой подарила, но не дождалась. Тошно, говорит, на нее теперь смотреть, блевать тянет, пусть лучше я заберу.       Он хмыкает и разворачивается на крутящемся стуле. За спиной ноутбук неодобрительно смотрит на него горящим экраном с развернутой средой программирования. Нужно доделать задания, потому что Олег, вернувшийся из армии — лучшее событие последних месяцев, но сессия все-таки все еще сессия.       — И что, даже играть научился?       Олег внезапно смущается едва заметно и отводит взгляд.       — Ну так, по-мелочи.       Он заинтересованно распахивает глаза и отталкивается пятками от пола, подъезжая ближе.       — Ого! Сыграешь?       Олег хмурится.       — Да ладно, сыграй что-нибудь!       — Я…       — Не ломайся, — он придвигается еще ближе. — Давай! Я смеяться не стану, ты же знаешь. Хочешь, смотреть даже не буду?       Олег морщится. Но все равно тянется за гитарой.       Он, выполняя свое обещание, разворачивается обратно к ноутбуку.       Сперва слышно только треньканье, пока Олег настраивает гитару, вытащив откуда-то из недр рюкзака камертон. Но потом он слышит что-то подозрительно знакомое, почти родное, что узнать невозможно, пока Олег не начинает тихо петь:       — От края до края небо в огне сгорает, и в нем исчезают все надежды и мечты…       Он выдыхает, прикрывая глаза.       Внутри горит что-то теплым огоньком.       — Засыпай…       И это почему-то так похоже на сон из тех, что приходят после кошмара — успокаивающие, и, да, теплые. Полупустая предсессионная общага и такой же теплый май.       «Если вся жизнь — сон, то кто спящий?» — хочется ответить самому себе цитатой из третьего сезона Твин Пикса.       И он тут же ловит себя на том, что третий сезон еще даже не вышел.       Прежде, чем ужас сковывает по рукам и ногами, он просыпается.       Пол больничной палаты холодит щеку.       Он выдыхает. Медленно и болезненно.       Только сон — из тех, что делают кошмары только хуже.       Что-то сдавливает внутренности ледяной рукой, и он не хочет этому противиться. Только губы закусывает все сильнее.       И переворачивается на спину, бездумно уставившись в потолок.       Это сон. Всего лишь сон. Пусть он и отдал бы все свои деньги, лишь бы он оказался единственно верной реальностью. Теплый май и белые ночи, обещание безмолвное — все будет хорошо. Все рассыпается под руками пеплом, но он чувствует только пустоту.       Неравноценный обмен — шепчет кто-то ему на ухо, и он согласно улыбается.       Пусть все горит. Пусть сгорит. Пусть сгорит.       Он просыпается.       Петербург за панорамным окном горит — от края и до края.       Пламя, пожирающее город, отражается в глазах Игоря, сжирая и его изнутри. Дотла.       А Олега как не было, так и нет, но одиноко он себя не чувствует. Вместо Олега у него огонь за спиной, его ласковые горячие объятия, и больше ничего ему не нужно. Лопатки чешутся, будто вот-вот сквозь кожу прорвутся крылья.       Эти твари заслужили. Он сам все сможет, один, сам со всеми справится. И новый мир, обжигающе-яркий, будет принадлежать лишь ему одному.       Он заходится хриплым радостным хохотом и просыпается.       Олег грубо двигает его на кровати, кидая рядом свою подушку.       — Я, — говорит, — буду тебя охранять.       Ему хочется ощетиниться и огрызнуться, но отчего-то не получается.       Спать тоже не получается. Во сне к нему приходит огонь и страх, и спорить с Олегом нет никакого желания.       Даже если потом все остальные будут обзываться. Вот это точно не страшно. Вот этого он точно не боится.       — Спи, — говорит Олег, по-взрослому сурово сдвинув брови. — Я посторожу.       Он злится на самого себя за то, что вообще рот при Олеге раскрыл.       Разревелся, как девчонка, и рассказал ему зачем-то про желтые глаза в темноте и шепот перьев. Олег не поверил — видно по сдвинутым бровям — но обзываться не стал почему-то. Почему-то остался.       — Ага, — бурчит он. — Я усну, а ты один тут будешь?       Олег старший. Он сильнее и умнее, но если он уснет, то кто его защитит?       — А ты мне собаку нарисуй, — вдруг говорит Олег, улыбаясь едва заметно. — Пусть она нас обоих охраняет. Только завтра.       — Ладно, — улыбается он в ответ. И правда. Так просто ведь.       Но вместо того, чтобы уснуть уже наконец-то, он просыпается.       В больнице холодно, холодно, холодно.       Он просыпается.       Он делает то же, что и всегда, когда не знает, что делать.       Звонит Олегу.       — Слушай, я тут птенца нашел, — говорит он сразу в лоб вместо приветствия, неуклюже зажав телефон плечом. — Он… Она… В общем… Я понятия не имею, что мне вообще с этим делать, и…       Олег шумно и долго вздыхает. Ему не нужно его видеть, чтобы знать, что он устало прикладывает ладонь ко лбу.       Против воли он все равно улыбается.       — Сейчас приеду, — говорит наконец Олег. — Разберемся.       И кладет трубку.       На душе необъяснимо становится легче. — Наверное, ты все-таки девчонка, — неуверенно говорит он завернутому в старый свитер птенцу белой вороны. — Будешь Марго.       Птенец недовольно пищит.       Так громко, что он просыпается.       Звери в глазах Олега, что таились раньше лишь на дне зрачков, выросли, повзрослели, вкусив настоящей крови.       Он видит их ликование, когда Олег давит на спусковой крючок пистолета, видит едва читаемую улыбку на его губах, когда он изо всех сил бьет Игоря прикладом по зубам. Волк вырос и нашел свое место. Волк вырос и хлебнул сполна человечьей крови, и она блестит на его оскаленных клыках, пузырящаяся, горячая.       Он тянет губы в длинном оскале.       Так много лет спустя Олег все равно пришел, стоило только лишь чиркнуть несколько слов.       Он знает, что Олег видит в его глазах пляшущих бесов, и что эти бесы до дрожи пугают алчущих крови диких зверей, что поселились в глазах Олега.       Он улыбается зло и весело.       Олег делает шаг назад.       — Что это…       Но он нажимает кнопку, выпуская усыпляющий газ, и звери в глазах Олега бьются в панике, не понимая и понимая абсолютно все одновременно.       И ему бы смотреть, как валится навзничь Игорь. Ему бы радоваться и ликовать, смакуя грядущую сокрушительную победу.       Но Олег падает на колени, пытаясь задерживать дыхание и все равно проигрывая, спрашивая безмолвно: почему так. Почему. Просто ответь, почему, я пойму все, все прощу, ответь только. Объясни, как раньше. И от этого забыто перехватывает сердце, и хочется стянуть с себя респиратор, прижать к его лицу, вывести отсюда, сбежать. Отказаться от всего. Отказаться от себя.       Он сжимает руки в кулаки и слышит, как шуршат черные перья.       Он смотрит до самого конца, как дикие звери покорно склоняют головы.       Что-то внутри него кричит вороньем клекотом, говорит, что Олег заслужил. Что он первым его предал, когда ушел, когда руки кровью замарал и впустил себе под кожу алкающих смерти хищников. Это все равнозначно, равносильно, один-один, вспомни, тебе же казалось тогда, что он уехал — и ты умер. Око за око, зуб за зуб.       Волчий клык на цепочке сбился, выглядывает из-под плаща, выглядит неожиданно хрупко. Наступишь — и сломается.       Ему так хочется наступить.       На шее Олега ошейник смотрится чужеродно и неправильно, но что-то внутри него радостно шелестит черными крыльями: собакам собачья смерть. Ты сам выбрал быть псом на привязи, Волк, сам вручил мне свой поводок. Сам себя на цепь посадил.       Собакам — собачья смерть.       Но он позволяет себе маленькую слабость, последнюю: присесть рядом с ним и убрать с его лба пряди черных волос.       Если бы я шагнул в Ад, ты бы и туда сунулся за мной, верно? Прошелся бы с гордо поднятой головой по всем его кругам, до самого конца, если бы я этого пожелал.       Собакам — собачья жизнь.       Под задержавшимися на виске пальцами бьется тонкая жилка.       Игра есть игра, Олег.       Ты всего лишь один старый знакомый, которым не жалко пожертвовать. И ничего больше.       В голове почему-то мелькает смутное воспоминание о неумело нарисованном в тетради черном псе с умными темными глазами, но он душит его, положив памяти руки на горло. Где-то глубоко внутри плачет маленький мальчик и просит не трогать, отпустить, не обижать его друга, но он рявкает на него и велит замолчать. Мальчик не слушает и продолжает плакать, сжимать кулаки упрямо, кусать губу и смотреть твердо, решительно. Мальчик зовет на помощь белые ночи, жужжащие под неумелыми руками струны гитары, смех, разделенный пополам, и саднящие синяки.       Но он отбрасывает все в сторону и закрывает скрипящую дверь клетки.       В собственной тени ему чудятся птичьи черты.       Это то, как все должно идти, то, что должно произойти. Пусть все горит. Пусть пылает.       Это жажда — скормить огню все, из чего он состоит. Для этого огня ему ничего не жаль.       И Игорь смотрит на него с долгожданной звериной ненавистью, и он купается в ней, будто в дорогой ванне из шампанского. От настоящей ванны все равно пришлось отказаться — Олег ворчал и запрещал на корню, мол, отравишься только, придурок, давай я тебе лучше бутылку на голову вылью, раз неймется. Грубиян и плебей он, не понимает ничего, но смотрит так, будто душу его вынул из плена ребер и схоронил у себя под сердцем. Так, будто обещал, клялся: уберегу, не боись.       А ему и не страшно.       Игорь, сверкая полными холодной яростью глазами, делает ход, и фигура падает с шахматной доски.       Он оборачивается и ловит взгляд Олега.       Больной и преданный.       Он верит ему. Все еще. Все еще верит.       Глупец.       Пистолет в руке неожиданно тяжел, и жалкую долю секунды — пока палец давит на спусковой крючок — ему хочется уснуть и не просыпаться.       Он просыпается.       — Мы вряд ли сможем еще хоть где-нибудь пронаблюдать столь интересный случай, — глухо звучит у него в ушах ненавистный голос психиатра, — подумайте о том, какую пользу это принесет науке!       Подумай лучше о том, как будет шкворчать твой жир и плавиться на костях твоя же плоть, — хочется прошипеть ему в ответ зло и ожесточенно.       Он не знает, откуда взялась эта жесткость.       Она горит внутри, как пожар, и он не хочет ее сдерживать. И скалит в усмешке зубы, вторя ей, подливая горючее в ее яростное пламя.       Черные перья застилают глаза.       Он просыпается.       — Засыпай, на руках у меня засыпай, — едва слышно поет Олег, неуклюже перебирая струны.       По окнам стучит майский дождь.       — Там, где неба кончается край, ты найдешь потерянный рай.       Он просыпается на диване у себя в кабинете и первые несколько секунд не может понять, что происходит.       Но потом кто-то его руками стаскивает с него птичью маску. Кто-то его руками отстегивает от плеч черный плащ, насквозь пропахший горелым мясом.       Он не кричит, потому что кто-то душит его крик в зародыше.       Он просыпается.       Окровавленные белые перья втоптаны в грязный пол.       Но это неправильно. Это всего лишь бред его сознания. Этого не было, не было, не…       Он просыпается.       — О, — говорит за его спиной Олег, — очухалась, спящая красавица.       На несколько мгновений он дезориентирован, не может понять, где он и что происходит. Что-то снилось… Гнилое и злое, что-то…       Он бурчит в ответ какое-то ругательство, которое больше похоже на жалкую попытку придать облик своему раздражению, чем на внятное слово.       Уснул. Прямо за столом.       Блестяще.       Олег тянет губы в длинной ухмылке.       — Я пожрать приготовил. А то у тебя в холодосе тараканы скоро себе гробницу устроят.       — Пельмени сварил, что ли? — морщится он, потирая затекшую шею. Черт. Теперь еще болеть будет, а ведь он хотел доделать лабы сейчас, чтобы потом...       — Серый.       — А?       — У тебя и в морозилке нихрена нет.       И голос Олега звучит слишком довольно для того, кому пришлось выковыривать себя из теплой общаги под промозглый дождь, повторяя сомнительное путешествие через окно.       — Ну, в смысле, тараканов разной степени охлажденности дофига, но я все еще помню, как ты блевал, когда я…       — Ни слова! — вскидывает он ладони, чувствуя, как к горлу подкатывает ком рвоты.       И Олег хохочет во весь голос, откидываясь назад.       Гитара в его руках гудит, вторя его смеху.       Он перекатывается к нему на кровать прямо со стула, вонзает пальцы ему под ребра, и Олег хохочет еще громче, неуклюже отбиваясь одной рукой.       — Серы… Серый, имей совесть, гитару ж расфигачим, Серый!        Он улыбается ему в ответ.       — Признаешь свое поражение?       — Капитулирую, — ухмыляется Олег. — Не ссы, там просто паста. Никаких шестиногих соседей.       — Ой, да пошел ты, — против воли улыбается он шире, хотя и хочется кривиться от омерзения.       У Олега улыбка совсем не изменилась.       Все такая же.       Все тот же.       — Эй, а еще что-нибудь сыграешь?       — Да я… — он неопределенно пожимает плечами. — Только Арию лабать и научился. Больше никаких аккордов не знаю. Ну, знаешь, детский гештальт закрыть.       — Отлично! — он потягивается, упав спиной на твердую подушку. Общажная кровать протестующе скрипит. — Тогда все, что угодно, на твой выбор.       У Олега улыбка неуверенная и острая.       Как у волчонка еще, не волка.       И он удобно устраивает облезлую гитару на колене, и хмурится едва заметно, вспоминая что-то.       — Во сне хитрый демон может пройти сквозь стены…       Голос у него, когда сломался, стал неожиданно глубоким и хриплым, и есть что-то очень личное, почти на грани — вот так сидеть и слушать его, в полупустой сессионной общаге, в светлую белую ночь.       — Бояться не надо, — струна жужжит, когда он недожимает аккорд, и Олег запинается и вновь хмурит брови, — душа моя будет рядом твои сновиденья до рассвета охранять.       И тогда его накрывает пониманием.       Олег, вот этот бритый и почти незнакомый Олег в линялой футболке с логотипом Арии, нелепый и угрожающий одновременно, чертов сборник глупых армейских анекдотов и похабных шуток — действительно его Олег. Живой. Настоящий. Вернувшийся наконец-то спустя бесконечный год. Все тот же. Не чужой человек.       Не чужой.       Свой.       Все такой же теплый.       И от этого глаза почему-то щиплет, а горло давит в спазме. Будто и правда дома оказался — хотя какой там, будем честны, дом. Дома у них не было никогда. Только они сами.       Возникшая вновь потребность делиться, посвящать половину себя кому-то еще, кому-то, кто говорит с тобой на одном языке, кто понимает тебя лучше, чем ты сам, ошеломляет.       — Серый, ну ты чего?       Он улыбается, утыкаясь носом Олегу в плечо. Тот ежится лишь от щекотки, но не отстраняется. Улыбается — тоже.       По-настоящему.       Олег, погрубевший, подросший, так на себя не похожий — все еще Олег.       И он кутается в это понимание, как в одеяло, впервые за весь год чувствуя себя на своем месте. Теперь ему точно все по плечу. Теперь, когда кто-то вновь смотрит на него так, будто ему под силу горы свернуть, он все сможет. Не важно, что там дальше, за пеленой утра. Он не боится. Больше нет. Когда ты не один, бояться нечего.       Олег осторожно откладывает гитару в сторону. Думает, поди, что он уже уснул.       И он просыпается.       Он просыпается.       Олег лежит на полу клетки, из уголка раскрытого рта капает кровь.       Он просыпается. Из окон больницы льется свет.       Он бьется головой о пол, пытаясь понять, осознать, что настоящее, а что нет, где выход, что из этого реально, а что…       Он просыпается. В воздухе тяжело пахнет кровью.       Ладонь болит от отдачи после пяти выстрелов.       Он просыпается.       От тюремного пола тянет сыростью и холодом, и он поджимает к себе колени, пытаясь уйти от него, спрятаться.       Нужно найти выход.       Найти.       Хоть какой-то.       Тщетно.       Он просыпается. Розовый солнечный луч лениво ползет по рассохшемуся дощатому полу, и он с радостью понимает, что подъем еще не скоро.       И, запустив руку под подушку, достает тетрадь с карандашами.       Он обещал Волку нарисовать пса. Самого доброго и верного. Он нарисует.       И глаза у пса нарисованного будут, как у Волка.       Он просыпается.       Олег спит рядом на диване, нелепо раскрыв рот, из уголка губ тянется нитка слюны. Он всхрапывает и открывает глаза.       — Серега? — сипло спрашивает он, хмурясь. — Опять кошмары?       Он просыпается.       Щурит глаза, ничего не видя в слепящей белизне, которая темнее ночи.       Кто-то смеется его же смехом. Кто-то украл его лицо и обрамил его в черные перья.       Он просыпается.       Солнце слепит, и он не понимает, где и когда находится. Горло дерет так, будто он кричал на грани обрыва связок, а губы сухи и искусаны до тошнотворного железного привкуса на языке.       Смех до сих пор звучит внутри.       Он просыпается в слезах.       — Солнышко, — тихо шепчет мама, гладя его по волосам, — дорогой мой, ну, что случилось?       Он просыпается.