Mearbhall shed frecne

«Кто сам понимает своё безумие, тот разумнее большинства людей.» — Лион Фейхтвангер

      Говорят, что эльфы — это Дивный Народ, проживающий в далеких, сокрытых от людских глаз королевствах, где царит вечная гармония и красота. Прекрасные обликом и веселые нравом, они проводят дни в танцах и музицировании, наслаждаясь покоем и безмятежностью своей волшебной страны. Их дворцы — из чистого золота, их голоса подобны перезвону маленьких бубенцов, а взгляд нечеловечески дивных глаз способен лишить воли того, кого захотят оставить у себя чудеснейшие из созданий Матери Природы. Возможно, когда-то все так и было, ведь старые легенды не могли появиться из ниоткуда, но время безжалостно ко всему живущему, а потому канули в прошлое те безмятежные лета, о которых вещают старые пожелтевшие страницы книг, повествующих о Дивном Народе. Настал Tedd deireadh, Час Конца, и кровь Старшего Народа льется рекой, подобно паводку, который уже невозможно остановить.

***

      Ночной лес, озаренный ярким, волнующим кровь лунным светом, убаюкивал своей воистину магической прелестью, где легкое дуновение ветра, прячущегося в густых ветках бука и орешника, и шелест молодой свежей листвы вселяли душевное умиротворение даже в самые беспокойные сердца, что уже давно, казалось бы, не могли обрести гармонии и равновесия, будучи поглощенными той войной, что велась вот уже не один десяток лет, являясь уже даже не борьбой за чье-то величие или превосходство, а за право на выживание, право обрести свой, давно утерянный дом. Исенгрим никогда не питал иллюзий касательно будущего своей расы, никогда не строил призрачных замков в своем воображении. Реальный взгляд на жизнь помог ему стать самым прославленным командиром скоя’таэлей, заимев известность благодаря своей выдержке, хитрости и бескомпромиссности, когда дело касалось борьбы за свои права, в ходе которой хорошие и плохие люди просто сливались в калейдоскопе криков и крови, становясь лишь пешками, стоящими на пути к медленно угасающему лучу спасения. Чтобы что-то получить, приходится чем-то жертвовать, и Железный Волк, положив на алтарь своей войны не одну родственную душу, был готов жертвовать еще и еще, если это могло подпитать корни надежды, что еще не до конца рассыпалась в прах, растоптанная тяжелым сапогом смертей и лишений. Он смотрит на дорогу, ведущую в очередное человеческое поселение, и его сердце уже не полонится азартом или диким, необузданным желанием убить во имя мести; в его глазах лед, который невозможно растопить, и он с молчаливой расчетливостью берет в руки меч, делая знак отряду. И скоя’таэли выходят на тракт.

***

      Маленькая птичка, присевшая покормиться на узкий деревянный карниз окна, не спешила улетать, насытившись перед сном, и, расправив крылья, принялась насвистывать причудливую мелодию, перебирая перышками и перескакивая с место на место, двигаясь будто бы в такт своему чудесному пению. Элина слабо улыбнулась, накрошив хлеба в руке, и подсыпала свободному музыканту еще одну горсть съестного, поражаясь абсолютному отсутствию боязливости и птички, что, казалось, напротив тянулась к кормящей ее руке. — Ei feorh agerr. [Его душа плачет.] — Что? — Элина поворачивается к ребенку, сидящему на узкой лавке в углу чердака, и непонимающе хмурит брови. Маленький эльфенок, одетый в поношенную старую одежду, явно не подходящую ему по размерам, пугливо таращит на человеческую женщину глазенки, будто ожидает хорошей трепки. — Ты же знаешь, я не понимаю твоего языка. — Ему грустно. — Откуда знаешь? Эльфенок лишь пожимает плечами, вновь утыкаясь носом в плошку с почти остывшей похлебкой, с трудом проглатывая крупные куски недоваренной картошки. Элина тяжело вздыхает и вновь устремляет взор на птичку, которая, склевав последние крошки, спешно покидает временное пристанище, устремившись в темнеющий вдали густой лес. — Нам завтра рано вставать, а потому давай-ка быстро искупаемся в бадье и ляжем спать? Ведь ты же все еще хочешь продолжать путь со мной? Получив в ответ уверенный кивок, девушка вновь улыбается, кинув последний взгляд вслед улетевшей птице, сожалея, что сама не может так же свободно взмыть в небо и улететь к бескрайним берегам, позабыв про все невзгоды и тяжести жизни. Ее собственные горести на миг кажутся не столь уж и великими, когда она вспоминает, как именно познакомилась с этим неразговорчивым и забитым дитем, которого хотела продать старому толстосуму в личное пользование владелица борделя, однако не такой жизни хотела для себя Элина, как и многие девушки, по юности строя планы на счастливую жизнь, которым не суждено оказалось сбыться. — Да, принц оказался хуже разбойника, а золото превратилось в черепки. — Усмехается она, тотчас встретившись с полным непонимания взглядом эльфенка, который из сказанного разобрал лишь половину, да и то, наверняка, не самую хорошую. — Это я про себя, коротышка. Не бери в голову. Элина спокойно готовится с ребенком ко сну, даже не подозревая, что отряд лесных партизанов уже приблизился к деревне, и вскоре все поселение охватит огонь, а крики убиенных наполнят звенящий ночной воздух, который уже сейчас остро пах надвигающейся грозой и кровью.

***

      Отряд работал слаженно и четко, двигаясь бесшумно в ночной тьме. Скоя’таэли не хотели создавать лишнего шума и привлекать внимание заранее, но когда они вошли за изгородь постоялого двора, то более ничто не могло помочь им утаить свое присутствие в деревне. Кричали женщины, плакали младенцы, испуганно прятались под крыльцо дворовые псы. Основной массой поселян, так уж вышло, были мужчины, и их резали беспощадно, не оставляя даже молодых, но всех девиц и матерей согнали вместе с недостигшими совершенолетия детьми в амбар и пока что решили оставить в живых, пригрозив немедленной смертью, если те предпринят хотя бы одну попытку к бегству или саботажу. Все шло своим чередом, пока вдруг из окна уже подожженной корчмы не выпрыгнула в стог сваленного внизу сена человеческая женщина с ребенком на руках. Эльфийским ребенком на руках. — Seastan! [Стой!] — Кричит эльфка-лучница, когда девица вскакивает на ноги и уже собирается скрыться за углом таверны. Воительница не стреляет, но уже натянула тетиву, готовая в любой момент разобраться с дерзкой беглянкой. Чадо на руках человека жмется ближе к горячему телу, пряча узкое личико в изгибе чужой шеи, и это зрелище, остро кольнувшее сердце болью далеких воспоминаний, волнует партизанку куда больше, чем следовало. — Que suecc`s, luned? Que seo dh`oine tuv d`taobn do? [Что случилось, дитя? Что этот человек тебе сделал?] Целясь исключительно в человеческую самку, эльфка не понимает, почему малыш их расы льнет к тому, кого стоило бы считать врагом, ведь она не знает, какие страхи преследуют этого напуганного мальчишку по ночам, а потому лишь злится, глядя на столь странную и неприятную картину, выжидая, пока подойдет командир. Девушку выволакивают ближе к центру, так и не сумев отлепить от нее дите, что прятало лицо в чужих ладонях и не могло произнести ни слова, будучи парализованным от вновь вспыхнувшего в маленькой груди ужаса. — Так, и что же тут происходит? Элина невольно вздрагивает, когда слышит этот бархатный, низкий голос, что прозвучал почти у ее уха, и медленно поворачивает голову, стараясь не выдать, насколько страх сковал ее члены и разум. Она видит перед собой лицо, что столь часто мелькало на плакатах с надписью «розыскивается» на доске объявлений, и с учетом цены, что давали за голову прославленного убийцы, с жизнью можно было если не начинать прощаться, то вполне опасаться за ее сохранность. — Человеческая девка и ребенок Старшей Расы, тыкающийся носом ей в руки, как слепой щенок. Поразительная ирония в сложившихся обстоятельствах. Кривой шрам, проходящий от правой брови до скулы левой щеки, уродовал некогда идеально красивое лицо, ярким пятном выделяясь на фоне алебастровой кожи. Чувственные губы исказились в злой усмешке, когда эльф заметил, с каким любопытством Элина рассматривает его увечье, и в холодных, казалось абсолютно безжизненных глазах вспыхнул злой, опасный огонек. — Que si tuv anseo? [Что она здесь делает?] — En pavien est afealle anuas, — говорит лучница, стрелой указывая на чердак таверны, что уже полностью был объят огнем, — shed est wett. [Человекообразное упала сверху и хотела бежать.] — Вот как? — Усмехается эльф, и от этой улыбки по спине Элины пробегает холодный пот. — Интересно. Девушка видит, что остальные члены отряда уже нагрузили вьюки на лошадей и были готовы отступать. Многие из них носили платки, закрывающие половину лица, а глаза — острые и взирающие с нескрываемой неприязнью, — были густо подведены серо-зеленой краской, как той, что добывают из листьев и корней манжетки. Эльф со шрамом смотрит на Элину внимательно, почти изучающе, и плачущий ребенок, руками обвивший тонкую девичью шею, лишь еще больше привлекает всеобщее внимание. Он подходит ближе, вглядываясь в каждую черту испуганного лица, будто изучает древний манускрипт, и девушка уже ожидает карательного приговора, но мужчина лишь поджимает губы, как-то странно, будто бы даже недовольно скривившись. Огонь с крыш соседних зданий был в опасной близости к амбару, где находились женщины и дети из деревни и с постоялого двора, но на это никто даже бровью не повел, лишь терпеливо выжидая указания командира касательно дальнейших действий. — Поедешь с нами, а после решим, какая участь тебя ожидает. Элина послушно следует за лошадью одного из эльфов, чувствуя, как чье-то острие меча упирается ей между лопаток. Она не понимала разговоров, что велись между партизанами, опасаясь даже догадываться, о чем шла речь, но дите у нее на руках разбирало каждое слово, и его бледное испуганное лицо говорило красноречивее любого переводчика, насколько сильно человеческой женщине стоило опасаться за свою жизнь.

***

      Запах гниющей плоти, в которой уже вовсю копошились лечинки червей, казалось, заполонил собой весь лес, впрочем, как и стоны самого больного, мечущегося на старом матрасе в нескончаемой горячке и бреду, что опутывали его разум вот уже несколько недель как. Дни молодого юноши, левая часть лица которого была полностью обезображена ужасным ожогом, были сочтены, но осознание неизбежности никак не отразилось на желании спасти юнца, хотя куда гуманнее было бы прекратить его мучения и позволить несчастному покоиться с миром. Элина сразу поняла, что рядом с ним на коленях стоит близкая родственница или возлюбленная, по впалым щекам которой струились горючие соленые слезы отчаяния и душевной боли; она бережно промывала обоженное лицо раненого водой, после чего принялась менять повязку у него на ноге. От увиденного Элине стало настолько дурно, что пришлось с трудом держать себя в руках, дабы не дать волю подступившей тошноте. — Нравится зрелище, dh'oine? — Слышит Элина голос эльфки-лучницы за спиной и невольно вздрагивает. — Его изуродовали ваши доблестные мужи, после чего бросили в яму с помоями, которую вместе с ним и хотели засыпать. А знаешь почему? — Партизанка наклоняется ниже и практически выплевывает девушке в ухо едкие, полные беспощадного гнева слова. — Он имел глупость сношаться с человеческой девкой, которая обвинила его в изнасиловании перед своими братьями, что застали ее на сеновале с задранной юбкой. Bloede ainmhi! [Проклятое животное!] Элина ничего не отвечает, изо всех сил старается не реагировать на явную провокацию, лишь устало опуская ребенка на землю и не позволяя ему увидеть гниющего на корню эльфийского юношу. Девушка никогда не представляла себя в роли матери и не стремилась становиться таковой, но этот забитый, покинутый всеми маленький детеныш отчего-то вызывал чисто инстинктивное желание защитить и укрыть от всякой опасности, что не могло укрыться от любопытного взгляда пристально следящей за пленницей воительницы, явно выбравшей себе человеческую женщину в качестве жертвы. Проявляя абсолютно нездоровый интерес к чаду на руках у Элины, эльфка всячески старалась докоснуться до него и даже пыталась в дороге усадить мальчишку себе на седло, на что тот протестовал испуганными всхлипами, что еще больше усиливало неприязнь лучницы к пленнице. — И кем же был тот неразборчивый sidh, решивший наставить тебе пузо? — Я не знаю, кто его отец. — Даже так? — Вдруг смеется партизанка, обнажив острые ровные зубы. — En pavien haadh nautis um seidhe! [Человекообразное имеет слабость к эльфам!] Эльфка ожидала, что ей все же удастся вывести девицу из себя и отыграться на ней за все свои горести и лишения, однако она и представить себе не могла, что у человека найдется смышленый не по годам защитник. Ребенок Старшей Расы, что до сего момента молча стоял, уткнувшись лицом девушке в колени, вдруг вырвался из бережно хранивших его рук, затараторив на родном языке настоящую отповедь лучнице. Эльфка отшатнулась, как после удара, а на ее глазах выступили едва сдерживаемые слезы, но отчего-то она даже не замахнулась на осмелевшего малыша, состояние которого опасно близилось к истерике. — Que te dice, luned mo? — Лишь шепчет она, присев на корточки и протянув к ребенку руки. — Mo laest, mac… [Что ты говоришь, дитя мое? Мое сердечко, сыночек…] — Noemi! — Слышится чей-то повелительный голос, и эльфка будто через силу отступает, но малыш не унимается, продолжая надрывно что-то говорить на Старшей Речи. — Thaess! Si est mo gear! Si est aetief me vort dh'oine shed aener`s vort aeldra! [Замолчи! Она мой друг! Она украла меня у человека и вылечила от болезни!] Элина не поняла ни слова из сказанного, но та тишина, что образовалась на поляне, не могла не настораживать. Молча утирающая слезы женщина, что обрабатывала раны больного эльфа, тотчас обернулась к пленнице, на которую мгновение назад даже внимания не обратила, и вцепилась острым взором в бледное от испуга лицо, которому Элина старалась предать выражение стойкого спокойствия. — Te es maedh? [Ты лекарь?] Ты умеешь врачевать? — Сказала она срывающимся охрипшим голосом, и поднялась на ноги, сделав несколько шагов к зажатой в кольцо скоя’таэлей девушке, ноги которой обвил руками, точно путами, эльфийский ребенок. — Я в этом понимаю очень мало… — Но дитя сказало, что ты вылечила его от хвори. — У него было всего-лишь кишечное отравление! Эльфка наступала, словно соколица при виде потенциальной добычи подбираясь все ближе к несчастной, пока не оказалась совсем рядом с ней, и, схватив ее за грудки, тряхнула с недюжей для хрупкой женщины силой. — А теперь послушай меня, человек! Мой единственный сын пал жертвой вашей жестокости и ненависти, хотя сам ни разу за свою короткую для seidhe жизнь не обидел ни одной живой души! Он хотел жить с вами, понять вас, стать одним из вас. И посмотри, что вы с ним сделали! Женщина, чья речь то и дело прерывалась рвущимися наружу рыданиями, все же не сдержалась и закрыла лицо трясущимися руками, позволив горючим слезам бурным потоком вновь хлынуть из полных горя и боли глаз. Элина почувствовала, как еще крепче сжались руки эльфенка вокруг ее ног, как пристально смотрели на нее остальные члены отряда, кто-то с большей, кто-то с меньшей толикой ненависти в прекрасных глазах, и, шумно выдохнув, девушка вдруг достает из глубокого кармана плаща последнее, что могло стать ее спасением, протягивая набитый почти до краев средних размеров мешок с золотом безутешной матери. — Я не лекарь, а обычная воровка. Кое-что в лечении я может и понимаю, но вашего сына спасти не могу. Это все, что у меня есть. В городе можно найти хорошего врача и купить лекарства, и я даже знаю, где это все достать. — И что же ты предлагаешь? — Слышится неподалеку бархатный мужской голос, и доселе молчавший командир отряда вновь подходит к пленнице, с кривой усмешкой на лице. — Кому-то из нас нужно пойти в город за человеческим лекарем и просить его пойти в лес лечить скоя’таэля? — Во-первых, не человеческим. — Выдерживает его взгляд Элина. — А во-вторых, никого вести не надо, достаточно всего лишь… — Твое предложение также глупо, как и попытка своей милостыней выторговать себе спасение! Он гниет на корню, а обычные мази не лечат заражение крови. Злой, режущий воздух точно лезвие меча голос прорезал лесную глушь столь неожиданно, что даже птицы, затаившиеся в кустах, резко встрепенулись и взмыли в небо, будто на их гнезда напал дикий хищник. Но эльф со шрамом и был хищником, только мелкая дичь его интересовала мало. Казалось, даже вид содрагающейся от рыданий матери, на глазах которой медленно умирал сын, не мог смягчить его очерствевшее от личных потерь и лишений сердце, которое уже будто бы и забыло любое другое чувство, кроме опустошения и тоски. — Зато конинхаэль лечит. И я знаю лекаря, у которого можно ее достать. Слова Элины, брошенные отчасти из-за жалости к страдающей эльфке, отчасти от страха за собственную жизнь, с которой девушка могла легко проститься, окажись абсолютно бесполезной для умыкнувших ее с собой партизан, подействовали на абсолютно весь отряд. Повисло неловкое молчание, и даже лучница, что стояла неподалеку, с ненавистью глядя на наглую человеческую женщину, замерла, подобно каменному изваянию. — В городе живет один эльф по имени Гинеаль. Он несколько раз лечил меня и… — Folie! Sidh n`est caen aener`s dh`oine seo hraefn! [Глупость! Эльф не мог лечить человека этим растением!] — Злобно сплевывает один из скоя’таэлей, нервически дернув плечом. — Brokiloéne runen aeiw`s shed neen est aespel ar gwaim! [Тайны Брокилона охраняются и не открываются даже нашему народу!] — Я говорю правду! — Элина чувствовала, что сама близка к истерике не меньше, чем всхлипывающий от страха малыш у нее ног. Она смотрит командиру отряда прямо в глаза и чувствует, как предательские слезы все же вырываются наружу, стекая по бледным щекам. — Именем Великой Матери клянусь, что не вру! Сложно сказать, на что именно надеялась девушка, упрашивая прославленного на весь человеческий мир партизана и разбойника. Она не смотрела ни на кого, кроме этого высокого мужчины с аристократическими чертами лица, которые даже ужасный шрам не мог скрыть от внимательного взора, и то, что мелькнуло в его глазах, заставило сердце Элины зайтись в бешеном ритме. — Ess’tuath esse. [Да будет так] — Mo gear, ys ear`modlice, ach seo avsin`n. [Друг мой, при всем уважении, но это абсурд] Элина невольно опускает взор, когда к командиру подходит еще один скоя’таэль, с узкой повязкой на лбу, перехватывающей длинные волосы цвета вороного крыла. Он смотрит на девушку без ненависти или презрения, но будто прожигает насквозь, и именно его взгляд вынести было сложнее всего. — Me ifit. Ach sinn mire neen fao fein tearth. [Я знаю. Но мы думаем не о собственных страхах] Оба эльфа устремляют свой взгляд к мечущемуся в горячке молодому бойцу, жизнь которого медленно, но верно покидала его измученное тело. Элина замирает, когда командир ганзы, подобно грозовой туче, заполонившей ясное небо, надвигается на нее, опалив щеку горячим дыханием, но не может даже шагу ступить, будто бы околдованная теми грозовыми искрами, что мерцали на дне чужих пронзительных, красивых глаз. — Можешь праздновать победу в случае успеха данной затеи. Но если это ловушка, — эльф наклоняется еще ближе, почти касаясь губами нежной девичьей кожи, — я лично спущу с тебя кожу лоскутами. Ты меня поняла? Элина молча кивает, а потом, когда отряд спешно принимается заниматься своими делами, обессиленно падает на колени, прижав к себе единственного друга в этом полном ненависти и презрения темном лесу.