Mearbhall shed frecne

      «Солнце едва ли успело озарить своими нежными лучами горизонт, когда ганза лесных разбойников двинулась со стоянки дальше в густой лес, дабы укрыться от преследующих их конников, словно псы-ищейки рыскающих по кровавому следу. Из отряда насчитывающего более двадцати бойцов осталось всего лишь семеро, если не считать двух искалеченных юнцов, находящихся на грани между жизнью и смертью, и которые, даже если сумеют выжить, уже более никогда не смогут взять в руки оружие. — Do elder est milde, tearth aebrecad, tearth aemor. [Твой брат мягок, боится атаковать, боится убивать] Высокий эльф с необычайно мягкими чертами лица и извечно грустной улыбкой на устах косится в сторону едущего впереди командира, ссутулившиеся плечи которого как нельзя лучше выдают то нарастающее отчаяние, что уже давно пустило корни в слишком добром для этого мира сердце. — Ach do, Isengrim? Tearth do aemor? [А ты, Исенгрим? Ты боишься убивать?] — M`essea tearthan naire caerme ach neen morvudd. Ach anois me tearth neen. Que te squaess? [Я боялся позорной судьбы, но не врагов. А теперь я не боюсь ничего. Зачем ты спрашиваешь?] Чиаран аэп Деарб ничего не отвечает в ответ, лишь загадочно улыбается, похлопав товарища по плечу. Он поворачивает коня обратно, к медленно едущим позади скоя’таэлям, и о чем-то толкует с ними всю дорогу, бросая многозначительные взгляды на обоих братьев. Исенгрим еще не знает, что именно его выберут в лидеры лесные партизаны, и ему выпадет честь вести свой народ по тропе войны, но он уверен — его рука не ослабнет заносить меч над вражьими головами, и в его сердце никогда не будет места жалости, которую он вырвал с корнем еще там, в Синих Горах, где испустила последний вздох столь горячо любимая им мать, не выдержав голода и тяжелой болезни. Он убьет их всех, каждого встретившегося на пути dh’oine, пока сам не станет добычей для воронья. В том он клянется себе когда-то, и то будет его первая клятва, которую он так и не сумеет сдержать до конца».

***

      Элина сидела у корней старого дуба, своими широкими ветками укрывшего ее от слабо моросящего дождя. Эльфы, казалось, непогоды не замечали вовсе, оживленно дискутируя неподалеку, и абсолютное незнание их языка делало чужую беседу как минимум бесполезной для девушки, но тот страх, что застрял комом в горле не позволял расслабиться ни на минуту, а потому, против воли, Элина прислушивалась к торопливой, но мелодичной речи, пытаясь вычленить хотя бы слово, способное указать ей на дальнейшую судьбу. Ребенок, жмущийся к ее телу, был весь один сплошной комок нервов и вздрагивал каждый раз, как слышал даже слабый шум, издаваемый самим старым лесом, и очередное пережитое потрясение сделало его вновь пугливым и зажатым, едва ли осмеливающимся проронить хотя бы слово. — Это ведь не твое дитя. Девушка резко вздрагивает, когда слышит голос над головой и, подняв взгляд к самым низким веткам, видит сидящего на одной из них мужчину — того самого, что совсем недавно успокаивал эльфку-лучницу, доведенную до слез отповедью несмышленого ребенка. — Как вы узнали? Эльф улыбается — слабо и почти через силу — и какое-то время просто рассматривает хлюпающего носом мальчишку, будто впервые за долгое время ему удалось повстречать дитя своей расы. — Где его мать? — Я не знаю. И он тоже. Элина чувствует на себе злой, полный прожигающей насквозь ненавистью взгляд, и поворачивает голову ему навстречу. Та самая воительница, подобно раненой волчице, оскалившись, смотрела только на нее, всем своим видом выражая ту бескрайнюю злобу, что только может существовать на белом свете. — Мы потеряли ребенка во время погрома. Больше детей иметь не довелось. — Мужчина невесело усмехается, оголив белоснежные зубы, и девушка видит, что на верхней челюсти недостает как минимум нескольких, а самые задние являют собой острые пеньки, напоминающие осколки. — Тебе он явно ни к чему, возможно, Исенгрим даст тебе уйти, и ты вернешься к своей примитивной, лишенной забот жизни, а вот она, — эльф кивает на уже вовлеченную в общий разговор лучницу, которая все еще кидала резкие, острые взгляды на пленницу, — никогда не сможет стать матерью. А он так похож на… Повисает молчание. Элина понимает, к чему ведется разговор, и на душе становится тяжело. Слишком тяжело. — Что ты будешь с ним делать? Для тебя он всего лишь обуза, а для нее — последний шанс. — Я не оставлю ребенка против его воли. Если он не захочет жить с вами, то сама я его не брошу, это точно. Резкий и излишне дерзкий ответ мало пришелся мужчине по вкусу. Он спрыгнул с ветки — ловко, быстро, приземлившись почти бесшумно, — и окинул девушку полным брезгливости взглядом. — Все вы люди одинаковые. Эгоистичные, напыщенные, глупые натуры, мнящие себя царями в этом мире, тогда как являетесь всего лишь ошибкой природы, губительной для самих же себя! — Я была бы эгоистичной, если бы думала о себе. Не для того я спасла его в борделе, чтобы потом оставить в лесу с разбойниками, которые в любой момент могут расстаться с жизнью. На какое-то время эльф просто замирает, словно переваривая сказанное девушкой. Он долго смотрит на ребенка своей расы, уже по привычке прячущего лицо в изгибе чужой шеи, будто так пытался убежать от извечно преследующего чувства страха, а потом, верно приняв какое-то важное для себя решение, молча уходит к своим, также, как и остальные, получив распоряжение от командира. Элина же, напротив, отворачивается, стараясь не смотреть на разбредающихся по сторонам эльфов, и проваливается в пучину воспоминаний, для себя — горьких. Она вспоминает детство, побег из родного дома, жизнь на улице и воровство, ставшее для нее прокормом и единственным занятием в жизни, а потом, сама не того не желая, проваливается в легкую дрему, где видит лицо со шрамом, точно молния на грозовом небе ярким пятном алеющем в полумраке туманных видений, и чувствует касание мягких, чувственных губ к своим губам, которые шепчут: — Mo elaine… [Моя красавица…]

***

      Когда-то давно Исенгрим верил в светлое будущее для своего народа, верил, что величие Aen Seidhe возродится с новой силой, и молодое племя сумеет дать отпор захватчикам, с гордостью триумфаторов вернув себе то, что принадлежало по праву. С тех пор, как хрупкие иллюзии разбились об осколки кошмарной реальности прошло много времени, и не осталось ничего, что могло бы питать силы изнутри, кроме пустой, холодной ненависти и презрения, с годами ослабевающими также, как и прочие чувства, уже давно не вспыхивающие в горячем сердце, окованном льдом, подобно панцирю, что защищал от излишних переживаний и эмоций, мешающих разуму рассуждать трезво и с выгодой. Именно этот лед, пропитанный циничной здравостью и холодной выдержкой помог Исенгриму стать тем, кем он стал, и именно он подтолкнул к вынужденному решению принять предложение императора Нильфгаарда, фактически позволяя ему купить борцов за свободу, взамен гарантировав, наподобие сказочной волшебной феи, исполнение давних желаний и стремлений. Исенгрим понимал, что вероятность обмана велика, но выбор был невелик и с каждым годом последние надежды на какой бы то ни было счастливый финал угасали, как зимнее солнце, заходящее за горизонт. И вот он снова доверяется человеку. Почему? Из-за почти испустившего дух молодого бойца, которых он за годы войны схоронил столько, что не хватит пальцев перечислять по именам? Или из чувства жалости к его матери, что из отличной охотницы превратилась в живой труп с холодными трясущимися руками и красными от бесконечных слез глазами? Сколько таких матерей и их сыновей он видел за свою жизнь? Почему же рискует сейчас? Было ли то неким искуплением, а может внезапным проявлением лишь мешающего в данной ситуации сострадания, Исенгрим не знал. Но испуганная девчонка у корней дуба, с прижавшимся к ее груди эльфийским малышом отчего-то вызывала у бывалого партизана весьма странные чувства, как то самое дежавю, о котором все говорят, но дать объяснения странном феномену не могут. Он садится на поваленное дерево недалеко от того места, где содержали пленницу, и вспоминает то, что, как казалось, уже давно должно было стереться из памяти, но осталось там, как напоминание о том, чего нельзя забыть.

***

      «Узкая тропинка, петляющая меж тонких деревцев рябины и стройных берез, то и дело исчезала среди разросшихся лап папоротника, что устилал своими широкими листьями всю поляну, порой доходя даже высокому человеку до самого пояса. Он шел по ней, то и дело спотыкаясь в кромешной тьме о спрятавшиеся в тени растений корни деревьев, и неловко, как только что появившийся на свет детеныш косули, скользил по мокрым от разбушевавшегося ливня камням, чувствуя, как силы медленно покидают его вместе с той кровью, что заливала глаза и сочилась из распоротого бока, тягучими ручейками капая в грязные земляные лужи. Лицо жгло от острой боли, на полусогнутых он едва ли мог перепрыгнуть даже через узкий ручей, коих в лесу было немало, но все же мужчина сумел дойти до единственного убежища, что могло схоронить его под старой крышей, где, возможно, ему и предстояло бесславно умереть от кровопотери. Он понял, что что-то не так, когда увидел горящую свечу в окне и услышал плач грудника внутри сруба. Вероятность того, что кто-то в здравом уме решит поселиться с ребенком в такой глуши и в таких условиях была минимальна, но все же место пустым не оказалось, а организм потерял слишком много крови, чтобы поворачивать назад и искать иное пристанище. Мужчина достает саблю и медленно подходит к двери, которая неожиданно открывается сама, и на пороге, озаренная яркой вспышкой блеснувшей на небе молнии, возникает молодая человеческая женщина с топором в руках. Какое-то время они так и смотрят друг на друга, замерев с оружием наготове, пока незнакомка первая не отступает, пристально всматриваясь в чужое лицо. Он не помнит, как позорно потерял сознание, не помнит, как выронил из рук саблю. Он проваливается в темноту, окутывающую его черным маревом, точно покрывалом, и последнее, что он слышит — громкий детский плач. Сколько он провалялся на старом тюфяке в самом углу хибары, мужчина не знает. Его лицо горит от боли, а по щекам противно струится какая-то липкая масса, бьющая в нос терпким запахом полыни, и эту массу активно пытается слизать шустрый мелкий пес, что тотчас, стоило чужаку открыть глаза, предупредил о том хозяйку своим низким хриплым лаем, вздыбив шерсть и оскалив острые зубы. — Черный, а ну, фу! — Слышится неподалеку и пес замолкает, послушно заняв свое место у двери и чинно положив косматую голову на маленькие лапы. — Очнулся, наконец. Именем Великой Матери клянусь, отродясь не видала, чтоб кого-то так, да по лицу… Женщина подходит ближе к незванному гостю, садится рядом с ним на корточки и абсолютно безбоязненно проверяет перевязку на боку, работая руками с той грубоватостью и жесткостью, что обычна присуща крестьянкам, от самого рождения привыкшим к тяжелому труду. Когда мозолистые пальцы касаются израненного лица, мужчина скалится и пытается отвернуться, но на слабые потуги проявить самостоятельность незнакомка внимания не обращает, лишь бормочет что-то себе под нос, стирая остатки мази, дабы потом вновь наложить свежий слой. — Ох, родненький, хорошо ж тебя кто-то. — Причитает она, без тени страха или отвращения глядя в чужие глаза. — Я сделала, что могла, ты уж прости. Меня батька в свое время этому делу учил, а его — бабка моя. Малая вырастет, — кивает она в сторону лежащей неподалеку в куче тряпья малютки, — ее учить буду. Мужчина оказался не из разговорчивых и, подобно волку в клетке, всматривался в женское лицо с такой внимательностью, будто каждая упущенная деталь могла стоить ему жизни, но простушка, в свою очередь, тараторит без умолки, со всей свойственной широкой душе открытостью похлопывая чужака по плечу каждый раз, как производила те или иные манипуляции с порванной на бинты тканью и примочками на основе тысячелистника. — Как увидела тебя, уж подумала было, что барин за мной послал, но ты-то из этих, из эльфов будешь, а их он терпеть не может. Меня еще мать учила другим помогать и в беде не оставлять, хотя, если б ты попер на меня в ночь с саблею-то, может я б тебе топором в горячке и дала бы… Неожиданно мужчина усмехается, тотчас скривившись от резанувшей по лицу боли, на что женщина вновь похлопывает его по плечу, с искренним, а оттого уничижительным для чужака сочувствием глядя ему в глаза. — Погодь ты смеяться-то, срастись все должно. Ты лежи, вставать не думай, а я пока малую покормлю. Да и тебе надо бы чего-нибудь в мису положить, только у меня окромя супа из коры нет ничего в хозяйстве-то. Ох, Великая Матерь, и за что мне мучения такие? Незнакомец с трудом борется с накатывающей на него немощной сонливостью, не позволяя себе до конца довериться человеческой женщине, но вскоре его глаза против воли закрываются и он слышит, как мать поет колыбельную своему ребенку, мотив которой отчего-то навсегда останется в его памяти».

***

      Они не ели почти сутки, так и не насытив организм теми хлебными корками, что скоя’таэли бросили им в качестве ужина, хотя украденного из сожженной деревни хватило бы на целый военный гарнизон. Эльфка, что была матерью умирающего юнца, все же проявила милосердие и принесла пленникам кусок курицы и пару яблок, провожаемая осуждающими взглядами некоторых членов отряда, но ребенок ел много и был словно ненасытен, а потому Элине досталось немного, если не сказать большего, но то был не первый раз, когда голод заполнял все ее существо, порой не отпуская из своих цепких когтей по нескольку долгих, мучительных дней, и по этой причине девушка переносила невзгоды проще, отвлекаясь на окружающую ее природу, дабы тем самым прогнать мысли о голоде и животный страх из головы. — Он поет. — Кивает мальчик на заливисто исполняющего дивные мелодии дрозда. — Elaine… — Да, поет. — Элина криво усмехается, рассеянно ведя рукой по пшеничным кудрям ребенка. — Нравится? — Спой мне. Для сна. Девушка удивленно вскидывает брови, бросив по сторонам быстрый, взволнованный взгляд. — Нет, коротышка, они услышат… — Тихонечко…пожалуйста! Большие голубые глаза смотрели так слезно и так умоляюще, что отказать попросту не нашлось сил. В последний раз оглянувшись, Элина покрепче обнимает чадо, слегка склонив голову к чужой макушке, и тихая, слабая мелодия вмиг наполняет лес, что, будто предчувствуя столь интимный и душевный момент, был на удивление молчалив и не прерывал пения даже порывами ветра, заставлявшими листья на пышных кронах смущенно трепетать вместе с тонкими, слабыми веточками. — Баю, баюшки, баю, не ложися на краю… Элина поет, как ей кажется, слишком тихо, не подозревая, насколько острый у эльфов слух, и даже не замечает с каким любопытством на нее смотрит не одна пара глаз, в том числе тот, в руках которого находилась дальнейшая судьба девушки. Чадо засыпает быстро, утомленный скорее морально, нежели физически, однако мелодия все еще певуче струится из уст пленницы, привлекая внимание не только эльфов, но и слетевших на нижние ветки птиц, слабо подсвистывающих несчастной одинокой душе. — Придет серенький волчок, тебя схватит за бочок. И утащит во лесок, под ракитовый кусток…  — Где волки воют, детям спать не дают. Элина резко дергается, почти разбудив только что задремавшего ребенка, и крепче жмется к дереву, словно силясь избежать пронзительного острого взгляда нечеловечески красивых глаз. Чувственные губы искривляет неприятная усмешка, и мужчина встает с поваленного дерева, подходя ближе к той, что трепетала всем своим существом от одного только вида прославленного во всех Северных Королевствах разбойника и головореза, вжавшись спиной в ствол мощного, старого дуба. — Вы знаете эту песню? — Слышал когда-то. От взгляда эльфа Элине становилось душно, будто весь кислород вместе с последними силами покидал ее тело, похищенный этим ненасытным до человеческой крови хищником, своими повадками и движениями как нельзя больше напоминавшего затаившегося в лесной глуши дикого волка. — Esseath i luned, haffian neen aebesyrn. Ach que haadh te as do feorh? [Ты ее дочь, облик не лжет. Но что хранишь ты в своей душе?] Пленница непонимающе хмурит лоб, облизнув пересохшие от недостатка влаги губы, и внезапно решается на непозволительную в ее положении дерзость, задав командиру отряда волнующий с самой первой, роковой встречи вопрос. — Зачем вы оставили меня в живых? Почему не убили на месте? — А тебе так не терпится расстаться с жизнью, маленькая dh’oine? Элина молча качает головой, чувствуя, как напряжен до предела каждый мускул в ее теле, слыша, как тяжело выходит воздух из хрупкой груди, будто скованной железными обручами. — Я не люблю глупых вопросов, тем более от тебе подобных, а потому, сделай милость, не испытывай пределов моей добродетели. — Эльф видит, как заворочался мирно сопящий в женских руках ребенок, и слегка понижает голос, но острый взгляд холодных глаз не теплеет ни на мгновение, будто их обладатель разучился испытывать хотя бы какие-то эмоции, кроме ненависти и презрения. — Завтра отправляемся в город, а он останется в лагере. Если тебе действительно дорога его безопасность, ты будешь паинькой и не доставишь мне лишних неудобств, поняла? Пленница молча кивает, с трудом выдерживая пронизывающий до костей взор, и, когда партизан уходит, напоследок пробормотав что-то на своем языке, Элина наконец дает волю скопившимся эмоциям и беззвучно рыдает, окруженная чужим презрением и безучастием.