Льды и пожары

♫ Justin Bieber - Off My Face MILKOVSKYI - Нужен кто-то ♫

Бью ногой отражение в луже, Никакой рассыпаюсь по нотам. Просто кто-то очень нужен, Очень нужен кто-то...

Сестра по-семейному целует в макушку и не отлипает минуты три, не меньше, обещая, что будет скучать и ужасно переживать, следя за развитием событий. Треплет по волосам, вызывая лёгкую полуулыбку, требует привезти первое место и кучу новых впечатлений и еле-еле выпускает из своих объятий, наблюдая за спускающимся по лестнице Тохой до тех пор, пока тот не скрывается где-то в глубине тёмных этажей. Парни провожают прямо до Казанского вокзала. Дима хлопает по плечу, сыплет бесконечными мотивирующими фразами, пока Серёжа, одевшийся совершенно не по погоде, топчется на месте и руки безуспешно согревает дыханием. Лёша зевает, прячет глаза от Арсения Сергеевича, стоящего неподалёку с остальной частью команды, который ему с первого взгляда не понравился, и вполуха слушает Димку, явно размышляя о чём-то своём. Вполне возможно, что о предстоящих пробниках. В поезде тепло. Настолько, что даже размаривает немного. Рома сразу оккупирует нижнюю кровать, и Шастуну, несмотря на бессмысленные препирания с Ковалёвым, приходится всё-таки сдаться, с трудом вскарабкавшись наверх. Коля и Ярик играют в "Uno", вскоре к ним присоединяется и Рома, и Антон аморфно отклоняется к стенке, слушая мерное стучание колёс поезда и растворяясь в собственных странных ощущениях. В наушниках тихо играет последний альбом солиста группы "Нервы", и Тоха невольно ногой, свисающей с полки, покачивает в такт песне. За стеклом пейзажи сменяются, однотипный и непроходимый лес превращается в небольшие города и станции, в соседних вагонах, кажется, пьют вино и немного буянят, ругаясь с проводницей, но ни Антону, ни другим ребятам это не мешает. Каждый своим делом и своими мыслями занят. Впереди - Казань и Кубок Федерации, все спортсмены на нервах, поэтому и пытаются отвлечься, как могут. — Уно! — верещит Ярик неприлично громко, и Антон, уже начинающий засыпать, непроизвольно дёргается, наушники вытаскивая. Потягивается сонно, голову набок склоняя, и ворочается, чувствуя, что отлежал бок. — Да ну вас, блин, — Рома глядит в отчаянии на восемь карт, оставшихся на руках, и переводит чуть ли не слезливый взор в сторону окна, за которым, вопреки метео-прогнозам, начинается дождь. В Москве уже пару недель снег не тает, наполняя город атмосферой какого-то новогоднего чуда и сказки, а тут - как из ведра льёт. — Отвратительно, — морщится Антон, когда ловит взгляд друга, и принимает сидячее положение, чуть ли не ударяясь головой о потолок. Ливень усиливается, хлещет по стёклам и в такую апатию вгоняет, что аж тошно. — Я надеялся по Казани прошвырнуться, а не в отеле сидеть, как лох последний. Коля кивает, а Ярик, взбудораженный четвёртой победой подряд, даже никакого особого внимания на чужие речи не обращает. — М-да, непруха, — Ромка пялится на время несколько секунд, будто силясь вспомнить, что вообще обозначают все эти цифры, и со знанием дела наконец заключает: — Через полчаса уже приедем. Оставшиеся тридцать минут проходят муторно и долго. Антон жуёт яблоко, разбрызгивая сок во все стороны, и следит за тем, как чернеет небо и как крупные капли стекают по прозрачной поверхности. Рома отвлекается на очередную серию сериала "Друзья", просмотренного им вдоль и поперёк миллион раз. А Ярик и Коля о чём-то чуть различимо беседуют, параллельно играя в какую-то сетевую игру на смартфонах. Неожиданно дверь купе с противным скрипом отворяется, и Антон чуть фруктом не давится от неожиданности и ногу под себя невольно поджимает. — Через пять минут на месте будем. Вещи не забывайте и в поезде ничего не оставляйте, — в проём протискивается аккуратно сначала голова Арсения Сергеевича, а потом и всё тело. Мужчина внимательно оглядывает подопечных, стараясь сообразить, все ли в сборе, и удовлетворённо качает головой сам себе. Уже собирается уходить, на ходу застёгивая тёмно-синюю олимпийку, как вдруг замирает и ухмыляется чуть заметно. — Шастун, — Антон ненавидит этот официоз в тоне Попова, особенно, когда он звучит так насмешливо, но всё же зубы стискивает и покорно ждёт продолжения предложения, — удобно? Другие парни, сидящие снизу, вдруг тоже не сдерживаются и прыскают, будто только сейчас заметив, что Антон, даже сгорбившись, макушкой упирается в верхнюю часть купе, а чрезмерно длинные конечности спокойно достают до Ромкиной кровати. Тохе даже обидно становится, и он поджимает губы, продолжая пилить глазами Арсения Сергеевича, который открыто иронизирует. — Удобно, — передразнивает Шастун Попова и, абсолютно не подтверждая тем самым свои слова, вздрагивает и в который раз шумно бьётся об потолок. Как назло. Раздаётся приглушённый ржач Ярика, и Арсений глаза закатывает беззлобно. — Ну-ну, — хмыкает Попов и хватается за дверную ручку, уже находясь одной ногой в тамбуре. — Оно и видно. Не задерживайтесь, — он резко перескакивает на другую тему, словно не позволяя Антону вступить в полемику и защитить свои права. — Автобус никого ждать не будет. — Интересная ожидается поездочка, — ругается себе под нос Тоха и потирает ушибленное место. Видимо, за эти три дня Попов на нём отыграется по полной программе за года бесчисленных неудобств, доставляемых парнем. И это не может не огорчать.

***

— Как это - не будет автобуса?! Да мне плевать, что у вас там сломалось что-то! — Арсений почти кричит в трубку, и все, даже самые смелые, сжимаются и следят за тренером округлившимися от страха глазами. — О таких вещах заранее предупреждают. Вы понимаете, что у меня тут... — Попов быстро и взбешённо оглядывает подопечных, — у меня тут команда гигантская. Мы на вас рассчитывали, вообще-то, — он всё же приходит в себя и понижает голос, матерясь одними губами и надавливая на переносицу. — Всё. Не вижу смысла продолжать дискуссию. Всего вам хорошего, — произносит он крайне саркастичным тоном и, шумно выдохнув, обращается к фигуристам: — Ребята. У нас проблема. Боюсь, что всем нам придётся добираться до отеля на такси. Члены сборной глухо воют, а Антон и Рома тоскливо косятся на мокрую и тёмную улицу. На часах около шести вечера, по городу сплошные пробки на каждом шагу, и вылезать на этот неприятный холод всей душой не хочется. — Так, — Арсений Сергеевич пересчитывает спортсменов и закусывает щёку изнутри. — Нас двенадцать. Поедем по четыре человека, чтобы сэкономить средства. Кто со мной и Петром Николаевичем? Только нам с ним по пути заскочить кое-куда придётся, но я надеюсь, что вы потерпите. Ну так что?.. — Арсений Сергеевич, нас тринадцать, — будто боясь последующей за собственной репликой кары, тихонько поправляет Антон, неуютно поведя плечами, и теребит в пальцах тряпочную спортивную сумку с логотипом "Nike". Добрая половина команды обращается в его сторону. Арсений Сергеевич устало вздыхает, осознавая, что ошибся. И его натуру перфекциониста это явно не устраивает. И почему-то сорваться охота не на самого себя, а на Антона. — Кто-то не уберётся элементарно... Можно я один поеду? Мне хватит денег. Арсений Сергеевич глядит на него, как на безумца, приподняв брови, и, руки на груди скрещивая, вопрошает: — Ты шутишь что ли, Шастун? — Нет? — Тоха удивлённо хлопает ресницами и переступает с ноги на ногу. — Тем более я уже вызвал, — нагло врёт он и трясёт перед лицом Попова заблокированным телефоном. Ему так хочется побыть одному сейчас. Подумать, помолчать, переварить, настроиться на эти суматошные будни, соревнования и постоянные пересечения с Арсением Сергеевичем. И провести в тишине ещё хотя бы полчаса. Чего бы ему это ни стоило. Арсений Сергеевич сжимает губы в тонкую полоску, слишком отчётливо намекая на то, что Антону за это своевольство потом ещё попадёт, и даже Ромка, расположившийся за спиной Шастуна, испуганно сглатывает. — Может, мне с тобой поехать? — он осторожно дёргает Тоху за рукав, но Антон, чуть улыбаясь через силу, прерывает его: — Не-не, не переживай. Я сам. — Шастун у нас самостоятельный и ответственный, — язвит Арсений Сергеевич, но эта фраза почему-то конкретно в этот момент никакой досады у Тохи не вызывает. Похоже, это реальный шанс доказать тренеру, что он способен справиться с неприятностями и без чужих нравоучений и помощи. Слабоумие и отвага, как говорится. — Если с тобой по пути что-то приключится, я по приезде в Москву создам в холле клуба доску позора, на которой будет только твоя фотография, понял? Антон ничего не отвечает, только внимательно прослеживает за тем, как Ромка, ещё несколько мгновений неопределённо покрутившись рядом с ним, вздыхает удручённо и плетётся к Ярику и Коле, которые уже скооперировались с Миланой и Алиной, и, кажется, даже немного утешается этим. Тохе немного стыдно становится, что он другу так бесцеремонно отказал, Ромка же всё-таки всегда как лучше хочет. Но чувство вины отходит на второй план, подменяясь какой-то глупой и безосновательной радостью и мечтой поскорее насладиться расплывчатыми казанскими огнями в безмолвии и одиночестве. Попов последний раз бросает на него суровый взор, не предвещающий ничего хорошего, и, помешкав, созванивается с сервисом, предоставляющим автомобили. Через несколько минут вся команда испаряется, и Антон с облегчением выдыхает, ища в интернете первый попавшийся номер, и уже начинает вбивать комбинацию цифр, как телефон, оповещая владельца о том, что он полностью разряжен, вырубается прямо в ладони. Тоха рычит, подпирает коленом спортивную сумку, роется там в попытке обнаружить повер банк и вдруг сглатывает. Зарядное устройство осталось в рюкзаке у Ромки, который позаимствовал его за час до остановки поезда. — Пиздец, — Антон вжикает молнией и тупо лыбится, глядя куда-то сквозь толпы народа, находящего на вокзале. Выбора у него особо нет. Остаётся только просить кого-нибудь дать позвонить. Антон всё это дело в силу излишней замкнутости терпеть не может, но ситуация иного выхода не предусматривает. Тоха глаза прикрывает, собираясь с силами, кулаки сжимает и следует к первому попавшемуся мужчине, с интересом разглядывающему табло со временем отправления и номером платформы и пути. — Извините, а вы... — начинает Тоха, чувствуя себя максимально некомфортно, но мужчина оборачивается на него и, не дав завершить, брюзжит: — Малой, вообще не до тебя сейчас. Лучше скажи, с какой платформы поезд на Нижний Новгород. — Третья платформа, четвёртый путь, — разочарованно произносит Шастун, — через десять минут отправление. Мужчина активно кивает, срываясь с места, и оставляет Антона ни с чем. — Замечательно, и сколько я здесь проведу? — бурчит Тоха, уже отчитывая себя за то, что не поехал со всеми, и движется по направлению к какой-то девушке, которая тщетно старается успокоить двух плачущих детей. — Папа сейчас придёт, папа пошёл к кассам, — объясняет она не перестающим плакать девочкам-близняшкам лет пяти, и в её голосе слышна такая вселенская усталость, что даже жалко её становится. "Нет, это не вариант", — мысленно рассуждает Тоха и меняет курс, боясь отхватить люлей. На скамеечке неподалёку от зала ожидания, читая какую-то незнакомую Антону местную газету, устроилась солидная дама, которой явно за шестьдесят. Она уж точно не откажет. — Простите, пожалуйста, — не теряя надежды, кричит Тоха, стремясь переорать гул уходящей электрички, и женщина поднимает на него сосредоточенный взгляд, чуть искажённый линзами очков, — у меня телефон разрядился, — парень для верности несколько раз нажимает на кнопку включения, — а мне срочно надо такси вызвать. Вы не могли бы дать мне позвонить? Пожилая дама взирает на него секунд десять нечитаемым взором, а потом вдруг замахивается и ударяет изумлённого Антона, не успевшего увернуться вовремя, газетой по бедру. — А ну пошёл отсюда, воришка! Знаем мы таких, даёшь им позвонить - и без телефона остаёшься! — вопит она, и Антон, закашлявшись, уносит ноги, отклоняясь к стойке информации и переводя дух. Смотрит оцепенело на спешащих куда-то людей и не понимает искренне, что делать. Проверка на прочность явно не удалась. Арсений Сергеевич его точно по голове не погладит. — Сука! — бесится Антон и аж пяткой топает от возмущения. Его грандиозный план провести остаток времени в буддийском спокойствии с грохотом проваливается в бездну. Веры в спасение уже никакой. И нервы ни к чёрту. — А вы Антон Шастун? — доносится откуда-то из-за плеча, и Тоха крутит головой, ища источник звука, и расплывается в умилённой улыбке, когда замечает девушку, смущённо прячущую подбородок в шарф, которая ростом ещё ниже, чем его Софа. — О-о-о, — восхищённо тянет она, сообразив, что не обозналась. — А можно с вами сфотографироваться? — Конечно, — Тоха не перестаёт улыбаться, просияв, и приобнимает девушку за плечо, пока та делает селфи трясущимися пальцами, отчего снимок получается смазанным и нечётким. — Давайте лучше я, — он смеётся, перенимая из её рук гаджет, и незнакомка робеет ещё больше, шепча: "Спасибо огромное". — Вы простите, что я вас потревожила, — выдавливает она, а Тоха, сощурившись, решает, что никто, кроме неё, ему уже никакой пользы не принесёт. — Услуга за услугу, — хитро говорит он, заставляя девушку нахмурить лоб, и складывает ладони в умоляющем жесте: — Дайте позвонить, пожалуйста. Мне жуть как нужно такси. Иначе я умру. — Ой, без проблем, — легко соглашается она. — Я вам даже самое дешёвое сейчас найду. У Антона сразу непосильный груз с плеч падает. Слава Богу, он хотя бы уедет отсюда сегодня. Парень быстро диктует своей спасительнице адрес отеля, пока та общается с таксистом, и в знак благодарности даже обнимает её на прощание. — Удачного вам проката послезавтра, — застенчиво желает ему незнакомка, и у Тохи даже на сердце теплеет. Всё-таки хорошо, когда есть такие отзывчивые и добрые люди. — Спасибо! За всё! — он машет ей рукой, улыбается во все тридцать два зуба и вылетает на улицу, тут же теряя весь свой положительный настрой. За то время, пока он находился на вокзале, ливень рванул ещё сильнее, словно небо собралось оторваться за все безоблачные дни, скопившиеся за несколько лет. Однако такси, к счастью, подъезжает достаточно быстро. В салоне - лёгкая, непринуждённая, ни капли не давящая музыка, приятный запах цитрусового ароматизатора и молчаливый водитель, не отвлекающий от раздумий рассказами о своих клиентах. Город плывёт за тонированными стёклами, машины сигналят друг другу, рассекая по наполненным водой дорогам, светофоры мигают мягкими, не бьющими по глазам бликами. Тоха бессознательно залипает на возвышающийся прямо до чёрных небес Дворец Земледельцев и прислушивается к ощущениям. Состояние апатии и безнадёги постепенно уходит, и становится так уютно, что Антона даже в сон клонит. Но он не позволяет себе прикрыть глаза, наедине с самим собой наслаждаясь немереным количеством сверкающих огней и иллюминацией. Казань встречает его со слезами, но думать о плохом почему-то не хочется. И не получается. Слишком удачно всё складывается. Антон не выдерживает и, похихикивая, на запотевшем окне какой-то незамысловатый узор рисует. Что сказал бы на это Арсений Сергеевич? Назвал бы ребёнком? По сути... до лампочки. Всё равно. Без разницы. По барабану. Начхать... — Парень, с движением беда, — окликивает его до недавнего времени бессловесный водитель, прерывая череду синонимичных выражений, и исступлённо разводит руками, украдкой поглядывая на навигатор. — Пробки восемь баллов, ещё и авария какая-то впереди. Из-за ДТП долго стоять будем. Пешком быстрее дойдёшь. — Пешком?.. — Антон с содроганием пялится на напористый затяжной дождь, едва не поперхнувшись от подобного предложения. — У меня даже зонта нет с собой. — На машине будем около часа добираться, — констатирует факт мужчина и выключает радио. — Тут меньше километра, может, добежишь как-то? Тоха колеблется, беспомощно уставившись на стену из воды. Ему бы сейчас очень хотелось оказаться в тёплой кровати, закутанным в одеяло и с чашкой зелёного чая в руке, но, к сожалению, по щелчку пальцев в номере отеля не очутиться. — А куда идти-то? — парень, оглядывая окрестности, прислоняется к стеклу, пачкая его, но таксист даже не упрекает и не возмущается, прекрасно понимая, в каком щекотливом положении находится юноша. — А вот прямо вдоль дороги и у того здания, — мужчина показывает вдаль, и Антон упорно делает вид, что всё запомнил, — свернёшь налево. Отель сложно не заметить, он громадный. Антон, ещё с минуту помедлив и увидев, что с места автомобили действительно не сдвигаются, всё же расплачивается с водителем, который берёт с него в три раза меньше, чем было установлено, выходит вон и хлопает дверью машины. Ливень оказывается настолько надоедливым, что Шастун даже жалеет, что выбрался из укрытия, и проклинает этот грёбаный, сыплющий несчастиями бесконечный день. Но до поворота всё-таки добирается без происшествий, на последнем издыхании подползая к искрящемуся зданию. С него льётся, как с Ниагарского водопада, сумка, не обладающая водоотталкивающими свойствами, промокла насквозь, и всё её содержимое, очевидно, придётся выжимать. Уж лучше бы Шастун взял чемодан... Антон вваливается в холл, вогнав в дрожь девушку на ресепшене, и уже готовится идти регистрироваться и заселяться, как слышит сзади себя тревожное и разъярённое: — Стоять! Антон аж весь съёживается, останавливаясь боязливо, и не спешит обращать свой взор в сторону того, кому этот возглас принадлежит. — Я знал, Шастун! Я знал, что отправлять тебя одного - себе дороже! — Арсений, узрев, что Тоха разворачиваться к нему не торопится, сам хватает его за плечо, вынуждая крутануться на сто восемьдесят градусов. Антон не моргает. У Арсения в глазах такие ледяные глыбы, что жутко становится. Но всё-таки какой же он красивый. Когда сердится. Когда переживает. Когда смеётся. Даже когда подтрунивает над ним. Всегда. Всегда красивый. Боже, на Тоху кричат, как на идиота, и обращаются, как с собакой, а он слюну на человека пускает и во сне его видит, мечтая хоть раз прижаться и обнять. Припасть к грудной клетке и хотя бы раз пульс прочувствовать. — Что стряслось вообще? — Арсений Сергеевич упирает руки в боки и подошвой нестройный ритм отбивает, заметно психуя. — Почему не позвонил? Где задержался? Почему мокрый весь? — он засыпает Антона вопросами, следя за тем, как с шевелюры подопечного по лицу скользит влага, и борется с желанием Шастуна ударить. К стенке припереть и вмазать хорошенько пару раз, чтобы неповадно было. Потому что это не человек. Это ходячая катастрофа. Это воплощение слова "нервотрёпка". Это несерьёзность и наплевательское отношение ко всему и ко всем в чистом виде. Без примесей. — Простите, — лишь лепечет Антон, опуская глаза в пол, и шмыгает носом. Весь боевой настрой с каждой секундой вдребезги разбивается. — Там были некоторые... обстоятельства... — Какие обстоятельства?! — рявкает Попов, шипя, его голос разносится по всему этажу, и Антон даже отшатывается машинально, будто осознавая, что ещё реплика - и его начнут бить. Долго. Не щадя. И, по всей видимости, ногами. — Я... э-э-э... — Тоха не знает, как отмазаться. Судя по всему, Арсений его выходками действительно сыт по горло. И остаётся только молиться, чтобы на него сегодня никакую порчу не навели. — Арсений Сергеевич... я... это всё ненарочно. — Если бы это было нарочно, я бы тебя пристрелил уже, честно, — цедит старший и кладёт в юношеские холодные руки ключи. — Я тебя оформил уже. У тебя семьсот десятый. Не забреди не туда, пожалуйста, — говорит он с сарказмом, утыкается в телефон, начиная пролистывать список контактов и находя нужный, и прижимает гаджет к уху. — Я один буду жить, что ли? — озадаченно интересуется Тоха, вылупившись на ключик с номерком. — Ну хочешь, к тебе подселюсь, — Арсений Сергеевич раздражённо закатывает глаза, а Антон еле подавляет в себе желание признаться в том, что правда этого хочет. Ещё бы нераздельную двуспальную кровать туда... — Алло, милая, ты звонила? Я занят был, у нас здесь форс-мажор, — Тоха даже не сразу догадывается, что обращаются уже не к нему, и, вздохнув, черепахой следует к лифту. Проезжает несколько этажей, облокачиваясь о стенки, и бездумно глядит в мутное зеркало. Намокший до нитки, измотанный, с внушительными мешками под глазами. Ну прямо эталон эстетики. Жених. Хоть сейчас на сватовство... Не сразу попадает ключом в замок, возясь с ним несколько секунд, сам себе жалуется на отсталость технологий (как-никак, уже карточки с чипами изобрели) и щёлкает выключателем, щурясь от ударившего по зрению яркого света. Сдёргивает куртку, бросает сырую сумку куда-то в сторону и садится на застеленную кровать, втыкая в пустоту. В голове всё мешается с библейской скоростью. Всё так хаотично и запутанно, что вопить охота. Антон настолько погружается в прострацию, что даже не различает в гуле гудящих мыслей хлопок двери, прорезавший тишину. — Господи, за что мне это наказание? — причитает Арсений Сергеевич, и Тоха подпрыгивает. — Нет, ну вы гляньте на него! Сидит!.. Так, — быстро отходит он. — Всё своё - на батарею и на сушилку, надень пока это, — распоряжается Попов и суёт Антону свою одежду. Парень переводит на вещи пугливый взор и заливается румянцем. — Да вы чего, не надо, — Антон краснеет до корней волос и упирается, как может, но Арсений его перебивает жёстко и беспардонно, не терпя возражений: — Ребёнок, мать твою, — начинает он, и Антон, едва не улыбнувшись, думает: "Про мать лишнее было", — если ты сейчас же не переоденешься, я тебя завтра ни на одну экскурсию не пущу. Как и на лёд. И не надо мне губы дуть! Быстро надел! — Арсений буквально пихает Антону в онемевшие от прохлады и сырости конечности сухую футболку и удобные спортивные штаны и скрещивает руки на груди по привычке. — Я жду, — он жестом требует послушаться приказа и опускается на пуфик. Парень цокает, но всё же неслушающимися то ли от обморожения, то ли от волнения пальцами начинает расстёгивать на себе прилипающую к телу влажную рубашку. Арсений пристально следит, не отводя взгляда. — А вы можете так не терроризировать, а? — выходит как-то агрессивно. Антон так не хотел, а потому, видя, как Арсений Сергеевич хмурится, пытается исправить положение: — Мне просто неловко... Простите, если... эм... слишком грубо сказал. Арсений закатывает глаза, но всё-таки поднимается с пуфика и отворачивается, раздвигая шторы. — Ну да, всем меня покажите, — Антон, не в восторге от такого развития событий, пилит взором зажжённые окна в доме напротив. — А есть на что посмотреть? — издевательски хмыкает Попов, разминая затёкшие болящие лопатки. Антон мычит что-то невнятное, но явно сердитое. — У тебя ж даже пресса нет. — Чего-о-о?! — взбунтовавшись, тянет Тоха. — Как это - нет?! А это что? — он, добившись внимания брюнета, демонстрирует свои отчётливые кубики. Арсений Сергеевич мажет ехидным взглядом по его неприкрытому торсу, и Тоха, мысленно ударяя себя по лбу, осознаёт, что это была всего-навсего провокация. Он так легко, как олух, повёлся на это... — Поздравляю. Наггетсы очень ровно уложились, — посмеивается над ним тренер, и Антон вспыхивает то ли от смущения, то ли от негодования и рефлекторно прикрывается. — Да ну вас, — лишь бросает он, расправляя на себе футболку, и испытывает удовольствие от того, что он теперь целиком и полностью пахнет Арсением и его строгим мужским парфюмом. Даже обижаться сил нет. Аромат окутывает, душит, проникает в каждую клеточку тела и заставляет забыться на какой-то промежуток времени. — Договоришься, ребёнок, — просто отвечает ему Арсений без тени былой ярости, и Антон не без волнения вспоминает слова сестры о человеческой психологии и о забавных кличках. Внутри что-то ёкает. Фантомное и обманчивое, но чертовски приятное, отзывающееся в каждом миллиметре кожи. — Иди на ужин. Тебя Ковалёв уже потерял. Достал меня с расспросами, — Тоха глухо смеётся над дотошностью Ромки и не успевает поблагодарить Арсения Сергеевича за одежду, потому что тот прикрывает дверь с внешней стороны, и Антон слышит его удаляющиеся вкрадчивые шаги. Где-то под рёбрами всё то же мягкое, неопознанное чувство какого-то абсурдного счастья пульсирует, дьявольски пробивая грудную клетку. Антон улыбается и откидывается на кровать, раскинув руки.

***

Ужин проходит относительно гладко. Антон радуется шведскому столу, с набитым ртом вещает возбуждённому Ромке о своих приключениях, тактично опуская все упоминания Арсения Сергеевича, немножко расстраивается, наблюдая за оживлённо болтающим по телефону со своей девушкой Арсением Сергеевичем, в одиночестве наслаждающимся Цезарем, и пытается осознать всё, что произошло. Не удаётся. В голове - полнейший беспорядок, и ничего на свои места не встаёт. — Я слышал, на втором этаже есть бильярд, — Ромка отправляет в рот последний кругляш томата. — Погнали? Тысячу лет уже не играл. — Я всеми лапами "за", — одобряет идею Тоха, надеясь, что хотя бы так получится отвлечься от всего произошедшего. Они покидают ресторан практически незамеченные, несутся по лестнице наперегонки, подобно подготовительной группе детского сада, и останавливаются в большом зале, посередине которого стоит внушительных размеров бильярдный стол с новыми блестящими шарами. — Круть, — восторгается Рома и проводит ладонью по гладкому кию. — Давай на "цу-е-фа", — предлагает он, и Антон кивает. — Я первый бью! — он встаёт по другую сторону и разбивает пирамиду, попав одним шаром в лузу. — О как. Руки помнят, — он гордо усмехается. Игра идёт полным ходом, Антон, не особо умеющий играть в бильярд, однако, несильно отстаёт от Ковалёва и носится по комнате, как угорелый, в порывах эйфории. — Тох, а дай совет, — Ромка прицеливается, намечая траекторию, но шар в сетку всё-таки не проскальзывает. — Как друг. Что надо делать, чтобы тот, кто тебе нравится, обратил на тебя внимание? — О-о, мой дорогой, — Тоха фыркает, совершая удар, — это ты точно не по адресу обратился. Я в этом вопросе нуб полнейший, серьёзно, — он ненадолго замолкает, исподтишка следя за закусившим губу другом. — А кто тебе нравится, кто-то из девчонок наших? — Да неважно, — мастерски увиливает от ответа Ромка, — бей давай, чего ждёшь? — Из пацанов? — поразмыслив, предполагает Антон, и у Ромы аж кий из руки выпадает. — Ты что? — он вылупляет глаза и сглатывает. — Я не... — Да ладно, забей, я просто спросил. В двадцать первом веке живём, — Антон нервно смеётся и чешет затылок, совсем позабыв о том, что снова настала его очередь. — А ты... ты... — Роме предложение даётся чрезвычайно нелегко. У него взгляд бегает из стороны в сторону, периодически ненадолго задерживаясь на Шастуне, и Тохе даже неудобно становится. — Ты... ну... по мальчикам, что ли? — Боже упаси! — восклицает Антон и внутренне заливается хохотом. — Нет, естественно. — Ромка тут же расслабляется, выдыхает как-то загадочно и больше ничего не говорит несколько минут, продолжая игру. — В принципе, даже если был бы, ничего страшного... — наконец произносит он и поднимает на Тоху таинственный взор тёмно-серых глаз, и, по правде сказать, поведение друга Антона поистине пугает и настораживает. — Тебе Милана нравится, да? — Антон профессионально сворачивает щепетильную тему, и Рома поражается. — Как ты догадался?.. Что, настолько видно? — он сокрушённо опускает голову, пялясь на шнурки вансов, и Тоха достигает его в два шага, чисто символически хлопая его по спине в знак негласной поддержки. — Разве что слепой не заметит, — он слабо сжимает его плечо, и Ромка беспокойно трясётся, терзая пухлую губу. — Поверь мне, так даже лучше. Так она точно быстрее клюнет. Даже несмотря на миф о том, что девчонки любят безразличных к ним эгоистов. Антон рассказывает об этом с видом знатока. И сам себе не верит. Он сам, как шланг по огороду, таскается за Поповым, которому Шастун не сдался. Который влюблён в свою прекрасную девушку по имени Евгения. Который Антона за его характер и закидоны, наверное, ненавидит люто и сжечь готов. Вероятно, стоит наконец пошире распахнуть глаза и перестать наивно рисовать в своём воображении черноволосого и голубоглазого принца на белом коне, который непременно спасёт его от всего полыхающего, чудовищного мира. — Правда так думаешь? — У Ромки второе дыхание открывается, и он, даже не глядя на шары, попадает в лузу. Антон даже вздрагивает от гремящего звука, и переводит взгляд на друга, совершенно потеряв нить разговора. — Конечно, — через силу улыбаясь, заверяет он Ковалёва. — Только ты внимание не забывай проявлять и заговори уже с ней всё-таки. Она на тебя тоже поглядывает иногда, — Ромка загорается, часто и обрывисто дыша, ослепляет своими лучами и уголки губ приподнимает, а Тоха с головой ныряет в транс. Остаток партии проходит, как в тумане. Ковалёв - совершенно и бесповоротно окрылённый - выигрывает и исполняет победный танец, чуть ли не залезая на стол, и Антон безудержно ржёт над ним, даже снимая всё это цирковое представление на видео. Ромка, выдохшийся, но довольный, прощается с Антоном, выходя на шестом этаже, и Тоха уже второй раз смотрится в зеркало лифта. На лице даже отголоски веселья проклёвываются, но выглядит Шастун всё таким же выжатым и осунувшимся. В номере жарко. Приходится включить кондиционер и форточку немного приоткрыть, чтобы не ощущать себя, как в парилке. Антон моет руки, усаживается за стол и искренне благодарит судьбу и нечётное количество человек в команде Кубка Федерации за то, что ему достался такой потрясающий одиночный номер. Далеко не всем и не всегда так везёт. За окном ни с того ни с сего салют взрывается. Видимо, у кого-то свадьба или день рождения. Следующий за вспышками радостный крик "Го-о-орько!" мигом опровергает второй вариант, и Антону даже предельно любопытно становится увидеть всю эту церемонию. Дождь закончился около часа назад, и теперь только редкие капли падают с карнизов, стуча по подоконникам. Антон потягивается по-кошачьи и выуживает из внутреннего кармана ещё влажной сумки ежедневник, слегка облупившийся по краям от всё-таки попавшей на него воды, но почти непострадавший. Открывает его на чистой странице, втыкает наушники, на полную врубая какой-то рандомный плейлист, пачкает ручкой щёку и вдруг, испытывая мощнейший прилив вдохновения, выводит аккуратно несколько строк. [Колючие ветви продрогшего клёна Тянулись к теплу от огня. Ты был, как и я, бесконечно влюблённым. Влюблённым, увы, не в меня...] Ставит кляксу, матерится негромко, вместо устранения помарки ещё больше размазывая пасту, превращает пятно в волокнистое облако, разражающееся ливнем, и сам хихикает над этим, считая это высшей точкой импрессионизма. Раздумывает ещё с пару минут, кладёт ногу на ногу и вновь склоняется над страницей. [Забота твоя иллюзорна и мнима, Но всё ж оставляет ожог. Я целился в сердце, но выпалил мимо. А ты промахнуться не смог...] Парень ещё раз перечитывает обе строфы, вникая, испытывая нежное и одновременно безнадёжное, неизлечимое чувство тянущей боли, и вдруг дёргается, как ошпаренный, резко захлопывая блокнот, почувствовав какое-то движение рядом. Рывком вынимает эйрподсы и желает об стенку убиться, лишь бы не смотреть в эти шокированные голубые омуты. — Шастун, ты к психиатру не пробовал записаться? Говорят, помогает, — Арсений взирает на него слегка огорошенно и с приглушённым стуком опускает на стол стакан с чем-то горячим и дымящимся, дёргая уголком рта в ухмылке. — Стихи пишешь? — Нет, вы что? — Антон, приложив колоссальные усилия, выравнивает дыхание. Сердце ускоряется и пульсирует, норовя рёбра сломать. — Я ж не умею. Это... так... — он мнётся и ищет спасения где угодно. — Записки путешественника. "Ляпать первое, что приходит на ум, - не лучшая практика. Записки путешественника? Серьёзно, Шастун? В каком ты веке?" — проносится в сознании, и Тоха стискивает зубы, даже не надеясь на то, что Арсений Сергеевич поверил. — Вас стучаться не учили? — зачем-то спрашивает Тоха, инерциально убирая ежедневник куда подальше, а Арсений склоняет голову, внимательно изучая его черты лица. — Это прикол такой? — помолчав, интересуется у него Арсений, подносит ко рту свой стакан приблизительно такого же размера, как и Шастуна, и, готовясь сделать глоток, останавливается. — В смысле? — Ты ж не слышишь ни черта, — тренер указывает на наушники, и Антон выдавливает наитупейшую полуулыбку. Нелепо вышло… — А ещё я, кстати, был уверен, что закрыл дверь, — скорее себе, чем брюнету, поясняет Антон, и старшему остаётся только слабо кивнуть, погрузившись в какую-то прострацию. — Это что? — парень обхватывает стакан и, чуть не обжёгшись, бурчит что-то неразборчивое себе под нос. — Тебе. Для укрепления иммунитета. Чтобы не простудился после твоих приключений, — Арсений, слегка улыбнувшись, всё-таки отхлёбывает свой напиток и проводит языком по губам, вводя Антона в глубокий транс. Запрещённый приём, Арсений Сергеевич... Стоп. Тренер серьёзно переживает за его здоровье?.. — Чай с малиной, мёдом и мятой. — Оу, — Антон, тщательно скрывая своё разочарование, поправляет чёлку, но всё же тепло улыбается. — Спасибо. Я обязательно выпью. — Сейчас пей. При мне, — заявляет Арсений Сергеевич, и Тоха глядит на него так, словно брюнет - самый настоящий предатель. — Я не для того тебя по всему отелю с мигалками искал. К слову, где ты пропадал? — С Ковалёвым играл в бильярд, — Шастун робко пожимает плечами, сам не понимая, в чём конкретно он провинился. Он перед Поповым себя всегда ощущает младше лет на десять и избавиться от этой трусости не может, как ни пытается. — Да не стоит контролировать. Правда. Вы идите, я выпью, обещаю. — Шастун, я тебя знаю, — Арсений Сергеевич присаживается на Антонову кровать и смотрит так пронзительно, что сердце в пятки уходит, переставая биться. — И твои обещания мне ужасно знакомы. Я им не верю, — Тоха даже искренне оскорбляется и понуро голову склоняет. Не особо приятно такие вещи слышать от человека, который тебя, как магнитом, притягивает. Значит, ни одно его слово ни цены, ни веса не имеет?.. — Пей, пока не остыл, — повторяет старший с напором, явно не планируя уходить, но Антон отрицательно и агрессивно мотает головой из стороны в сторону. — Я не хочу. Чуть позже. — Да что с тобой не так, ребёнок?! — не выдерживает Попов, рассвирепев, и даже вперёд слегка подаётся, и айсберги в его очах становятся настолько отчётливыми, что Антона начинает нехило потряхивать. — Аллергия на мёд, вот что! — выпаливает парень и тут же затыкается, хмуро уставившись в одну точку. Арсений прерывисто вздыхает и пальцы заламывает. Как недовольный отец, чьё чадо опять отличилось. — Я не хотел вас расстраивать. Мне приятно, что вы это купили для меня, — Антон даже отворачивается, чтобы не сталкиваться со сковывающим взором. — Но я… я не могу. — Почему сразу не сказал? — мрачно вопрошает Арсений Сергеевич, и Тоха лишь плечами жмёт, борясь с какой-то стягивающей тоской. — Думаешь, я стал бы наезжать на тебя из-за аллергии? Шастун, ответь мне. Пожалуйста. Арсений с таким желанием понять выделяет последнее слово своей фразы, что Антон, вновь невольно располагаясь напротив тренера, всё же находит в себе храбрость посмотреть в чужие испытующие глаза. Обдирает кожу с губ, изучает взором неотрывно и всё никак не может правду сказать. — Потому что от меня и без того вечно миллиард проблем, а тут ещё это. Я не хочу, чтобы вы тратили свои нервы и силы, и лучше мне, видимо, сдохнуть от аллергии, чем опять не оправдать ваших ожиданий, — признаётся парень, очерчивая носком узоры на пушистом ковре, и отводит взгляд, ощущая себя настолько паршиво и опустошённо, что аж кости ломит. Ну почему всё всегда происходит именно так? И именно с ним?.. А Арсений таращится на него, тщательно маскируя своё удивление, и не догадывается даже, как реагировать. Шастун, его ненавистный Шастун, этот безалаберный и безрассудный ребёнок, ему только что душу наизнанку вывернул. Вот оно что, оказывается... То есть... он не забивает на все свои неразумные поступки, а переживает из-за того, что доставляет ему - Арсению - неприятности?.. Нонсенс. Да и только. — Ну ты чего?.. Шастун, я не такой кретин, как тебе кажется, — Арсений еле-еле подбирает слова и легонько касается колена Шастуна, пуская электричество по всем органам. У Антона сердце колотится так, что его, наверное, на другом конце города слышно. — Мне так не кажется, — с абсолютной серьёзностью объявляет парень, не поднимая глаз, и думает: "Хотя бы потому, что я вас люблю и ничего не могу с собой поделать". — Я знаю, что я далеко не идеален, но просто... как-то всё постоянно через жо... — он смеётся сконфуженно, получив заслуженный щелчок по лбу от Попова, — через одно место. Я правда не догоняю, как это происходит. Просто вот такой вот я. Бедовый. А вы не кретин, — он даже сам смущается, прошептав последнее предложение, а Арсений ухмыляется, ничего на всё это высказывание не говоря. Размышляет какое-то время, растягивающееся на вечность, и, вместо внятного ответа, снимает пластиковую красную крышку со своего стакана и протягивает его Антону. — Возьми мой горячий шоколад тогда. Компенсация. За моральный ущерб, — он без зазрения совести дотрагивается до руки Антона, разгибая пальцы один за другим, и помещает туда стакан. Тоха за этим действием наблюдает, задержав дыхание. — Ну не-е-ет, — шепчет Антон и смотрит на тёмно-коричневую вязкую жидкость. — Мне так неловко, Боже, — он прячет часть лица за ладонью и выдыхает. — Неправильно это всё... Вы не должны... — Ребёнок, — строго рапортует Арсений Сергеевич, и Антону остаётся только подчиниться и припасть губами к сладкому отрезвляющему напитку. — Не привередничай. Я даже крышку снял, чтобы ты не брезговал, — Антон уже открывает рот, чтобы профырчать, что он, в общем-то, не брезгует, непрямой поцелуй, как-никак, но его обрывают: — Заткнись и пей. — Грубовато, — заключает Шастун, покорно делая ещё один жадный глоток, и, не дожидаясь обратной связи, обращает свой взор к окну, за которым новые залпы фейерверка сверкают. Пялится на них неприлично большими глазами и мысленно сам рассыпается на тысячи огненных брызг, возрождаясь и тая. — Волшебство, да? Никакой реакции. Может быть, Арсений тоже слегка подвис, заметив эту красоту? Антон, чтобы убедиться в этом, возвращает свой взор к мужчине, лениво оборачиваясь, и застывает, чуть не пища от восторга. Арсений, откинувшись к изголовью кровати, дремлет полусидя прямо на его постели, зажимая в пальцах телефон и крышечку от стаканчика. Тихо, спокойно, безмятежно и невозмутимо, наконец обнаружив этот долгожданный уют после тяжелого, эмоционально и физически истощающего дня. Время от времени подрагивает и хмурит брови от сковавшего за сутки переутомления. И вдруг вяло улыбается, озаряясь. Антон, пронятый этой картиной до глубины души, глядит на него, испытывая острую нехватку кислорода, отклоняется к спинке стула и шёпотом бормочет: — Нет. Вот где волшебство.