Льды и пожары

♫ Alexander Stewart - House of cards Hurts - All I Have To Give ♫

God knows I try It might not be good enough But it's all I have to give This is all I have to give

Антон просыпается, тянет в стороны руки, чуть ли дугой не выгибаясь, и приподнимается на локтях, сонно моргая и вороша в голове события вечера. Его вчерашнее счастье длилось недолго: Арсений, подремав минут сорок и не позволив дальше наслаждаться своим присутствием, оклемался, испуганно озираясь по сторонам и пытаясь освежить в памяти момент, когда его вырубило прямо на кровати подопечного, и попрощался скомканными, обрывистыми фразами. Впрочем, Шастуну и этого было достаточно. После ухода тренера в его одиноком номере ещё долго сохранялись уют и тепло. — Рота-а-а, подъём! — в комнату залетает Ромка, и Антон, мирно чистящий зубы, вздрагивает, чуть не поскальзывается на плитке и глядит на друга, как на полоумного. — Ты чего орёшь? — вопрошает Шастун, переминаясь с одной босой ноги на другую, и полощет рот водой из-под крана. Ромка хищно подбирается к нему и прямо за поясницу хватает, вынуждая пошатнуться. — Ро-о-ом! Ты ведёшь себя, как пьяный Позов, — Тоха, усмехаясь, вытирается полотенцем и выжидающе глядит на Ковалёва, взглядом моля позволить выйти из ванной. Ромка непонимающе бровью ведёт. — Мой друг, — поясняет Тоха, на ходу накидывая на тело высохшую рубашку с сушилки. Жалко. Вещи придётся вернуть Арсению Сергеевичу, потому что надобности больше нет. Даже тоскливо немного. — Ну и чего ты такой загадочный? — не выдерживает Шастун, когда Ромка глазами бегает из угла в угол, как заведённый. — Угадай! — Ромка облокачивается о тумбу, взирая на друга в упор, и сам же не выдерживает и пробалтывается: — Я пригласил Милану после сегодняшней тренировки прогуляться по Кремлёвской Набережной! — А она что? — Антон, попутно собирая вещи в небольшой рюкзак, старается по максимуму вникнуть в разговор, но мысли отчаянно путаются, кружась хороводом в черепной коробке. Сегодня тренировка. И Арсений. Завтра соревнования. И тоже Арсений. Надо отдать Арсению одежду. И ещё раз поблагодарить за горячий шоколад. И... — Согласилась, естественно! — вопит Ромка, и у него всё тело от восхищения аж ходуном ходит: парень не может устоять на месте и натурально подрагивает. Шастун на него смотрит и диву даётся. Неужели он так же выглядит, когда на него Попов хоть крупицу внимания обращает? Да не дай Бог... — Правда, ещё Ярик напросился, надо его как-нибудь устранить, — Ковалёв задумывается и, сам того не замечая, перекатывается с пятки на носок и обратно. — Да уж, непруха. Ну, я надеюсь, ты что-нибудь придумаешь, — Антон участливо хлопает Ковалёва, летающего в своих фантазиях и раздумьях, по плечу и, наконец разобравшись с аутфитом, тянет друга в сторону двери. — Пойдём, юный романтик, а то весь завтрак съедят без нас. Ромка кивает слабо, всё ещё загипнотизированный предстоящей прогулкой с нравящейся ему девушкой, и плетётся за Шастуном, как собачонка на поводке, едва ли не вписываясь во все стены и повороты подряд. Антон, закатывая глаза, заводит его в лифт и ойкает, замечая оказавшегося там человека. — Доброе утро, — чуть щурясь, приветствует их обоих Арсений Сергеевич, зажимая в руке стакан с дымящимся кофе, от которого распространяется аромат по всей кабинке. Антон тут же голову в плечи вжимает, ощущая себя как-то некомфортно. Это ведь по его вине Попов вчера так ничего и не выпил. — Здравствуйте, — Шастун наконец находит в себе силы ответить и несильно толкает Рому, пихая его в бок и заставляя выдавить из себя хоть что-нибудь. Ковалёв отзывается слабым эхом Антоновых слов. — Что это с ним? — Арсений делает глоток бодрящего напитка и еле подавляет в себе зевок, дабы выглядеть наиболее презентабельно. — Влюбился малец, — посмеивается Антон и, сразу же сообразив, что наговорил лишнего, разворачивается к Арсению, который хмурится, брови сдвигая к переносице, и смотрит на мальчишек сверху вниз. — Это спорт. Никаких влюблённостей, — довольно резко и категорично чеканит Арсений Сергеевич, и у Антона сердце в пятки проваливается, отдаваясь там едва различимым гулом. Да. Стоит определённо держать рот на замке. По крайней мере, рядом с таким властным и принципиальным мужчиной, как Арсений. — Ещё успеете влюбиться, концентрация - всё, что вам сейчас требуется. Антон головой мотает, соглашаясь, как болванчик, а у самого поджилки трясутся и пальцы невольно покалывает. — В кого влюбился-то хоть? — Попов, кажется, даже немного смягчается, добреет и, позаботившись о том, чтобы Ковалёв ничего не расслышал, наклоняется прямо к Антону, у которого от подобных действий мурашки по спине табунами бегут. — Военная тайна, — решает отшутиться Тоха, смущённо устремляя взгляд в пол, и искренне радуется, когда двери лифта со скрипом приоткрываются. Наконец-то. Шаг к спасению от этой неловкой ситуации. Арсений Сергеевич на него пялится задумчиво. — Ну правда, Арсений Сергеевич, это не моё дело, я туда не лезу, — Шастун раскаянно разводит руками и, хватая Ковалёва за капюшон, спешит ретироваться к столам. — Приятного аппетита! Арсений неопределённо хмыкает, медленно, как в режиме слоу-мо, выходя из лифта вслед за парнями, и одну ладонь в карман джинсов засовывает, двигаясь к корзине, наполненной свежими фруктами. Останавливается, с неподдельным интересом разглядывая спелые мандарины, и берёт парочку, следуя дальше, к йогуртам. Антон, потерявший тренера из виду и копошащийся с макаронами и салатами, наконец расправляется с подносом, осторожно беря его в обе руки, разворачивается и не успевает ничего предпринять, как вписывается в кого-то. — Твою ж... — шипит Арсений Сергеевич, удерживая в руках пирамиду из молочных продуктов и цитрусовых, которая, подкосившись, всё же не падает, и выдыхает с облегчением. — Опять ненарочно, да? — он ухмыляется, заметив, кто именно стоит перед ним, и Антон только немо изучает его лицо округлившимися испуганными очами. — Ой, Господи, иди уже, — Попов, поняв, что признаков жизни от Шастуна не дождаться, спокойно, будто совсем на нерадивого подопечного не серчая, огибает его, уходя прочь. Антон ещё с пару секунд глядит на его удаляющуюся фигуру, энергично головой мотает и тоже спешит исчезнуть как можно быстрее. Арсений его убивает. Случайные встречи и мимолётные разговоры, в процессе которых Антон, бывает, ни слова не произносит, убивают его ещё сильнее, своими призрачными кинжалами прямо насквозь пронзая. Шастуну было бы раз в сто проще, если бы он не натыкался на тренера на каждом повороте, если бы ему не приходилось застенчиво смотреть в эти голубые океаны, полные льдов, если бы ему не нужно было открывать рот, чтобы вставить свои пять копеек, а потом жалеть об этом. Потому что с каждым днём это всё более невыносимо. Потому что столкновения и беседы с Арсением Сергеевичем - это и дар, и проклятие одновременно. Потому что Антон - жалкий влюблённый мальчишка, которому вряд ли что-то когда-то перепадёт. И потому что парень, как ни старается, не может это предотвратить.

***

Как ни странно, Арсений Сергеевич соглашается перед тренировкой, стоящей по плану ближе к вечеру, посетить несколько достопримечательностей и даже Государственный Музей изобразительных искусств Республики Татарстан, поэтому спортсмены, получившие удовольствие, но ни капли не вымотанные, вооружившись коньками и костюмами, едут на контрольный прокат перед Кубком Федерации. — Волнуешься? — Ромка, подсаживаясь к Антону в автобусе, который им, благодаря возмущениям Арсения Сергеевича, всё-таки выделили, легонько касается колена друга своим, вырывая из размышлений. — Да так, — Антон, сомневаясь, пожимает плечами. Победа на Кубке Федерации ему сейчас кажется настолько туманной и нечёткой, что Антон даже не задумывается о ней. Лишь бы откатать. — Да будь что будет. Честно. Плевать абсолютно, — Антон нехотя отворачивается от Ковалёва. Ему спорт до сих пор не даётся так, как даётся Ромке или Стасу, а потому и в силах своих он не особо-то и уверен, а каждые соревнования и каждые показательные обязательно сопровождаются фразой: "Как повезёт". — А ты как? Переживаешь? — Антон всё-таки возвращает своё внимание к задумавшемуся Ромке, понимая, насколько неэтично и некультурно будет с его стороны оборвать разговор на такой неприятной ноте. — Есть немного, — сознаётся Ковалёв, и Тоха, замечая, что Ромку нехило потряхивает, ободряюще, но слегка вымученно улыбается ему. — Хочется хотя бы в тройку лидеров войти. — Точно войдёшь, — заверяет его Тоха, не переставая улыбаться, и Ромкина тревожность, по всей видимости, даже на второй план отходит. — Ты талантливый. Тренируешься постоянно. Тебя ещё столько побед ждёт, — Рома расслабленно приподнимает уголки рта, стараясь не волноваться перед предстоящими соревнованиями. — Побереги нервы. Пригодятся ещё. — Спасибо, Тох, — Ромка благодарно кивает и тут же втыкает в телефон проводные наушники в попытке абстрагироваться от голосов вокруг и голосов внутри. Шастун его не осуждает. Знает, насколько это важно - сконцентрироваться перед каким-то значимым событием, которое должно оправдать все твои старания и надежды. Он в Ковалёве не сомневается. В принципе, у Ромы все шансы победить завтра. Без преувеличения. Если только Творской не устроит всей команде какую-нибудь подлянку... До места они доезжают быстро. На адреналине выбегают из автобуса, полные мотивации и работоспособности, разбредаются по раздевалкам, со скоростью света шнуруя коньки и одеваясь, и чуть ли не летят на лёд с диким желанием поскорее его опробовать. — Он идеально отполирован... — Ромка катится вдоль бортов, рассекая лезвием застывшую воду, и Антон мысленно с ним соглашается. На таком льду выступать - один кайф. Ковалёв готовится, всю храбрость в кулак собрав, выполняет тройной риттбергер, будто никаких усилий не приложив, и Антон улыбается по-настоящему тепло, гордясь своим гениальным товарищем. Тоже раскатывается, поддаваясь приливу спортивного вдохновения и уже собравшись прыгать, чувствует, как на него с разбега кто-то налетает, и чудом удерживается на ногах, едва не ударившись затылком о бортик. — У тебя мозги есть?! — истошно орёт он на Стаса, который лыбится настолько противно, что хочется его слащавую физиономию раскрасить. — Может, тебе очки купить? Совсем не видишь, куда прёшь... — Я не вижу? — театрально изумляется Творской и начинает аккуратно отъезжать назад, как будто боится задеть кого-то ещё. — Сам виноват! Нашёл, где прыжки отрабатывать. Это моя территория. — Как въебал бы, — сквозь зубы ругается Антон, прекрасно зная, что Творской его уже не слышит, и для верности кулак показывает, убедившись, что никто за ними не наблюдает. Кровь в венах бурлит, разбушевавшись. Творской его раздражает до жути, и тот факт, что Шастун его ещё не убил, даже для самого Тохи удивительным остаётся. Стас продолжает рядом крутиться, периодически - будто ненароком - плечом задевая, и своим присутствием отвлекает. Мешает. И из себя выводит. Словно ждёт, когда Антон наконец сорвётся и психанёт, словив гнев тренера. Арсений внимательно следит за ходом тренировки, периодически делая какие-то пометки в своём ежедневнике и подзывая каждого спортсмена по отдельности, чтобы указать на недочёты или - совсем редкое явление - похвалить за отличную работу. Стас изящен, как и всегда. Идеальные вращения, прыжки, скольжение, ни одного недокрута. Без единой претензии или нарекания. Это Бог фигурного катания. Таким способностям, как у него, только завидовать остаётся. До него многим здесь, как до звёзд, тянуться. Объективно. Да и Антон тоже неплох. Двигается решительно, уверенно, чисто выполняя все элементы, но складывается впечатление, что он взбешён не на шутку, потому что все его элементы какие-то резкие и немного рваные, абсолютно не подстать его хрупкой, застенчивой и в какой-то степени даже нежной натуре. — Шастун, — окликает парня Арсений Сергеевич и зазывающим жестом просит приблизиться. Антон без особого желания подъезжает к бортику. — Антон, что происходит? Техника отличная, все движения выполнены на пять с плюсом, но они такие дёрганные, что смотреть тошно. А иногда и страшно, — Тоха губу закусывает, не зная, что сказать в своё оправдание. Потому что ябедничество на Стаса явно не даст должного результата - Арсений всё равно ему не поверит, Творской же любимчик, как-никак. — Откуда эта суетливость? Где грация, где лёгкость, присущая, по крайней мере, твоему номеру? Я всё понимаю, у вас стресс, но в фигурном катании всё должно быть чётко и выверенно. Антон пилит тренера с таким видом, будто хочет поскорее избавиться от его компании. У него буквально на лице бегущей строкой читается простое предложение: "Вы что, думаете, что я дурак и этого не осознаю?" Шастун вздыхает тяжко, шумно выпуская воздух через нос, и глядит куда-то сквозь Арсения Сергеевича. Арсений разносит его по фактам, ничего лишнего не говоря. А всё равно ужасно обидно. Хотя бы потому, что огребать должен Творской, путающийся под ногами, а не он. — Я пойду ещё попробую, — Тоха наконец решает ответить Арсению, и тот одобрительно кивает, соглашаясь с этой идеей. Шастун выкатывается практически на середину конька, собираясь с духом, и выполняет всё эталонно и безукоризненно, убеждённый в том, что в данный момент Стас ему точно не воспрепятствует. — Ну вот, другое дело! — кричат с трибун в один голос Пётр Николаевич и Арсений Сергеевич, и Тоха, сам собой довольный, откатывается к бортику, больше не прося внимания к своей скромной персоне. — Ром, иди сюда! — Попов переключается на разгорячённого Ковалёва, зачастившего с прыжками, и Антон лениво облокачивается о бортик, переводя дыхание, прикрывая глаза и чуть сжимая переносицу. Его подобные вещи когда-нибудь до гроба доведут. Гораздо проще, когда Арсений наблюдает за общей картиной, а не за каждым поодиночке. — Что, уже устал? — Антон распахивает глаза, оскалившись, потому что Творской снова так бесцеремонно нарушает его личные границы. — Как же ты завтра на соревах будешь кататься, бедненький, если тебя только на тридцать минут тренировки хватает? — он выгибает бровки домиком и тормозит, пуская из-под лезвия ледяные брызги. — Стас, я не хочу с тобой ругаться, — Тоха делает всё, чтобы выглядеть уравновешенным, но его выдают сжимающиеся и разжимающиеся ладони и проступившие на запястьях вены. — Поэтому, пожалуйста, катись отсюда подальше и не вертись под ногами. Стас смеётся, запрокинув голову, и Антон, как ни пытается, ничего смешного в сложившейся ситуации не находит и начинает закипать, как чайник. Ещё чуть-чуть - и пар из ушей повалит. — Ты такой слабак, Шастун, — Творской вытирает выступившие от хохота слёзы. — Ты похож на чихуахуа, твоё тявканье до меня еле доносится, — Антон сдерживается из последних сил: у него испарины на лбу проступают и нервозность на кончиках пальцев обостряется, но в бой он не рвётся. Ибо знает, что отхватит первый. И последний. — Стас, я последний раз прошу. Больше предупреждений не будет, — говорит Антон своему заклятому врагу тихим, рычащим, отдающимся вибрациями голосом, и Стас скрещивает руки на груди, ухмыляется, но всё же отъезжает, будто дойдя до очевидной истины: Антон и втащить способен. Прямо как тогда, за стихи, будь они неладны. — ...В общем, Ром, постарайся сразу на ребро уходить, не спотыкаясь. Окей? — Арсений, убедившись, что Ковалёв всё уяснил, прослеживает за тем, как Ромка выполняет элемент гораздо лучше предыдущего раза, показывает Ковалёву два поднятых вверх больших пальца и вдруг ни с того ни с сего вновь отвлекается на Шастуна, который такие молнии из глаз метает, что это даже с другой стороны катка заметно. — Да что с Антоном?.. — Позвать его? — предлагает Пётр Николаевич, сохраняя серьёзность, но Арсений отрицательно качает головой. — Не стоит. Может быть, сейчас прояснится всё, — произносит он, с трудом отводя взор от подопечного, который явно пребывает в состоянии ярости, и фокусируется на Стасе, который то и дело мимо упорно трудящегося Шастуна проезжает, то касаясь, то говоря что-то. Слишком далеко, по губам не разберёшь. Арсений старается этому значения не придавать. Ровно до тех пор, пока Шастун, надеясь на то, что в общей массе народа их не заметят, всё-таки не сдержавшись, Стаса хватает за грудки, притягивая к себе, а Стас шуточно руки в защитном жесте выставляет. — Та-а-ак, — немного повременив, тянет Попов, с таким стуком захлопывая ежедневник, что второй тренер аж подпрыгивает, — всё ясно. Стас! — вопреки собственным убеждениям касаемо Шастуна и его распущенности, зовёт он парня, которого Антон буквально несколько секунд назад всё-таки выпустил из крепкой хватки. Стас, тяжело дыша то ли из-за непредвиденной просьбы подойти, то ли из-за внезапного нападения Шастуна, подкатывается к Арсению Сергеевичу и кивком даёт понять, что он готов слушать. Стоит, весь расхорохорившийся, порозовевший в процессе интенсивной тренировки и явно удовлетворённый своим катанием, и глядит на тренера своими чёрными глазами, в которых бесенята скачут. Арсений оглядывается по сторонам, убедившись в том, что Шастун, всё ещё психуя, в противоположной части катка пыхтит, наклоняется, подманивая Стаса, и произносит еле различимо, чтобы услышал его один спортсмен: — Творской, немедленно прекрати цеплять Шастуна. Иначе будешь заниматься отдельно. У Стаса аж лицо вытягивается и глаза на лоб лезут от подобного обращения. Парень буквально в осадок выпадает, приоткрыв рот и вылупившись на тренера, который его строго пилит взглядом. У Арсения Сергеевича даже желваки на скулах заходили. Не к добру это всё. — Да он первый начал!.. — у Творского наконец прорезается голос, и юноша испуганно отшатывается, когда Арсений, наплевав на все свои принципы, протискивается в проход калитки, равняясь со Стасом, и цепко сжимает его плечо, надавливая на него и вызывая весьма ощутимую боль. — Я видел, как он первый начал, — цедит Арсений Сергеевич, не прекращая удерживать фигуриста, который под таким натиском тут же становится шёлковым и покладистым. — Ты от него не отлипаешь. Антон просто так на людей не срывается, — Попов и сам не знает, почему говорит об этом с такой непоколебимой уверенностью. Он Шастуна в реальной жизни не видел и не ведает даже, способен Тоха по собственной инициативе в драку ввязаться или нет (инцидент, касающийся поэзии, - не в счёт), но эта вера в Антона берётся словно из ниоткуда. Из недр замёрзшей, охладевшей ко всем души. Стас безмолвно пялится себе под ноги и не представляет, что нужно ответить тренеру, чтобы вернуть былое расположение. Арсений голову на отсечение даст, что Творской не раскаивается в своих опрометчивых поступках даже на один процент, а потому, дабы убедиться в том, что Творской к Шастуну больше не сунется, чеканит твёрдо: — Я по несколько раз не повторяю. Хватит тереться рядом с ним. Ясно? — Ясно, — бурчит Творской, взгляда не поднимая, и намеревается позорно удалиться, но тренер не позволяет ему этого сделать. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Или ты такой смелый только на льду? — Стас вспыхивает и, ощущая, как его поглощает желание кого-нибудь ударить, всё же заторможенно возвращает взор на Попова. — Так-то лучше. Я надеюсь, ты меня услышал. Творской ничего больше не говорит, поспешно ускользая, а Арсений Сергеевич вздыхает измученно и возвращается на трибуны, вылавливая глазами высокий силуэт Антона. За то время, пока Арсений проводил воспитательные беседы с Творским, Шастун, всё же умудрившись отыскать гармонию с собой и своим телом, теперь, эстетично разъезжая по отмеренной территории, в совершенстве выполнял все элементы из своих программ. Катался, погрузившись в прострацию, и ничего вокруг не замечал. Арсений, чуть улыбнувшись, устремил взгляд на других присутствующих.

***

Антон смотрит на потемневшее зимнее небо, с которого сыплются хрупкие снежинки, и курит, прислонившись к их автобусу. По его подсчётам, команда должна покинуть клуб минут через пять, к этому времени он как раз успеет разделаться с одной сигареткой и остаться незамеченным. Нужно срочно избавиться от стресса, который с головой накрывает. Творской постарался на славу. Флаг ему в руки и барабан на шею. Браво. Выводить из себя умеет по щелчку пальцев. Антон даже не понимает, что его взбесило больше: то, что Стас его нервировал, или то, что из-за него откатать по-человечески свои программы получилось только к концу тренировки. Антон глупо улыбается сам себе, вместе с дымом выдыхает холодный воздух, и по истощённому организму прокатываются сильные спасительные электрические разряды, заставляющие ощутить, что Антон живой, и парень в немом блаженстве прикрывает глаза. Размышляет обо всём и ни о чём одновременно, перекатывает одну мысль к другой, как снежные шары, и не успевает толком сориентироваться, когда дверь здания хлопает и оттуда дружной толпой вываливается вся их компания вместе с тренером. До Шастуна пересмеивающимся парням и девчонкам дела нет, а вот после короткого, почти мимолётного взгляда на Арсения Сергеевича становится поистине страшно: нет, он точно заметил. Даже несмотря на то, что Антон сигарету тут же за спину спрятал, обжигая собственные пальцы и не сразу догадавшись уронить её в снег. Мужчина наблюдает за ним сосредоточенно, пронзительно, досконально изучая и прямо под кожу пробираясь, время для Антона замедляется, и ему хочется, как минимум, под землю проваливаться или в надёжном укрытии затаиться. Тоха молчит, вжав голову в плечи и нервно закусывая губу, и замирает всем телом, когда Арсений Сергеевич, проходя мимо, специально задевает его и, склоняясь к уху на максимально близкое, обжигающее расстояние, проникновенно и горячо шепчет: — Ты же понимаешь, что я не буду притворяться, словно ничего не видел? Антон чувствует, как земля уходит из-под ног, как нервы связываются в тугой морской узел, как сердце ударяется об стенки грудной клетки, моля о помощи, как кислород в лёгких предательски заканчивается, и испытывает сразу всю гамму противоречивых эмоций. Арсений Сергеевич застал его курящим. Арсений Сергеевич не будет делать вид, словно всё в порядке. Арсений Сергеевич, который вполне адекватно среагировал на утреннее происшествие в ресторане, когда Тоха в него врезался, теперь с него три шкуры сдерёт. "Блять, блять, блять..." — бесконечным круговоротом вертится в мозгах у Антона, и он, на негнущихся конечностях поднимаясь в автобус вслед за Алиной, неловко мнёт в руках перчатки и еле держится, чтобы не заскулить в голос. Арсений Сергеевич выглядит уставшим. Но простым "Антон, не делай так больше" парень явно не отделается. Что с ним сотворят? Выпрут из клуба? Снимут с соревнований? Дадут по башке? В голове сотня вопросов крутится. И ни одного, даже самого крохотного, намекающего на разгадку ответа там нет. Тоха молчит всю дорогу, изредка косясь на Попова, невозмутимо отклонившегося к окну в попытке слегка прикорнуть. И, к слову, ему даже удаётся. Видно, что тренер эмоционально вымотан настолько, что где угодно способен уснуть. А вот Антон его состояния не разделяет. Тревожность растёт, усиливается, прокатываясь волнами по всему телу, и даже Ромка, увлечённо обсуждающий что-то с кем-то из девчонок, и периодический звонкий чужой хохот Шастуна ни капли от этой паники не отвлекают. Он лишь продолжает, как на иголках, поглядывать на Арсения, сладко посапывающего и слегка улыбающегося, и истерически думает о том, что через какой-то ничтожный час-полтора ему точно несдобровать. Свет в холле отеля бьёт по зрению, и Арсений Сергеевич, еле оклемавшийся, спросонья щурится и трёт глаза настолько забавно и мило, что Тоха даже на пару мгновений забывает о своей участи, расплывшись в добродушной ухмылке. В нём даже слабая надежда теплится, что Попов внезапно решит, что всё это ему приснилось, и забудет о том, что собирался Антона казнить. Арсений ведёт себя как ни в чём не бывало, томным загруженным взором пересчитывая количество спортсменов в попытке понять, не потерялся ли кто по пути, и, бросая что-то про встречу на ужине через двадцать минут, заходит в лифт. Антон дожидается следующего и едет в задумчивости с абсолютно не затыкающимся Ромкой, вещающим сразу обо всех насущных проблемах и значимых событиях. Кидает пару слов, договариваясь пересечься в коридоре перед приёмом пищи, отрешённо отпирает свой номер и бредёт в ванную, брызгая на себя ледяной отрезвляющей водой. Кажется, даже помогает немного. И от шока отойти, и от стресса. Вот только ненадолго. Антон так сильно взволнован, что все эти несчастные двадцать минут из одной части номера в другую бродит, мысленно шаги считая. Ну, в конце концов, не убьёт же его Арсений. Не убьёт ведь?.. — И чего тупишь? — Ромка удивлённо вздымает бровь, заскочив в комнату к Антону и обнаружив, что тот до сих пор не переоделся. — Мы, вроде как, ещё пять минут назад условились увидеться. Антон рассеянно глядит на него пару секунд нечитаемым взором, глупо кивая, и быстро меняет олимпийскую кофту на молнии на уютную чёрную однотонную толстовку. Даже поспокойнее становится. Обувается, беря с тумбочки телефон, и вполуха слушает Ковалёва. Антону серьёзно стыдно, что он в Ромкины речи не вникает совершенно, но у него самого забот по горло. — Представляешь, Арсений без вопросов погулять отпустил, — искренне радуется Рома, а Антона от упоминания тренера чуть ли холодным потом не прошибает. — Я даже обалдел. Но вообще... какой-то он странный. Будто своими раздумьями занят. — Может, случилось что? — якобы не понимая, что происходит, предполагает Антон и пальцами неловко низ толстовки теребит. — Или закрутился. Ромка неопределённо пожимает плечами, явно ни капли не заинтересованный в сложностях Арсения, и выталкивает Шастуна, которого заклинило, из лифта, набирая кучу еды и присаживаясь за ближайший к выходу, единственный свободный стол. Поглощает ужин, забавно причмокивая, и застывает с листом салата во рту, тормоша Антона: — Ты кушать-то собираешься? Ты не голодный что ли? — А? — Антон смотрит на тарелки с картофельным пюре, куском мяса и греческим салатом и осознаёт, что у него от страха кусок в горло не лезет. Только собирается придумать какую-нибудь отмазку а-ля "что-то мне нехорошо", как застывает немо, резко губы сомкнув. — Ковалёв, разреши мне украсть Шастуна? — Арсений появляется абсолютно неожиданно, и Ромка, пьющий какао, громко закашливается. У Антона внутри такие дикие пляски начинаются, что нога под столом ходуном ходит, чуть по деревянной поверхности не стуча с глухим грохотом. — А он что, невеста? — наконец прочистив горло, шаловливо вопрошает Ковалёв, подмигивая другу, и Антон незаметно его мысом кроссовка пинает. Старший взирает на Ромку с истинным непониманием и хмурится, пытаясь догадаться, что к чему. — Ну знаете, невест воруют на свадьбах. — Блять, — сдавленно шипит Антон сквозь сжатые зубы и лицо закрывает ладонями, желая исчезнуть по щелчку и думая, что теперь ему точно конец. Арсений Сергеевич на нём теперь ещё и за Ромкины шуточки отыграется. — Можно украсть меня, — еле отойдя от охватившего его стыда, сам решает он за развеселившегося Ковалёва. Самому Шастуну, по правде сказать, не слишком смешно. Ему гораздо сильнее плакать хочется. Навзрыд. Где-нибудь в уголочке, обняв колени. — Еду забирай, это долгий разговор, — требует брюнет, вынуждая Антона сжаться ещё сильнее, и кладёт руку ему на лопатки, чуть подталкивая к своему месту. Тоха спотыкается, потому что ноги не поддаются, и неразборчиво матерится себе под нос, располагаясь напротив Арсения Сергеевича и упорно стараясь в глаза старшему не смотреть. А вот Арсений во взглядах себе не отказывает, даже умудряясь при этом пищу пережёвывать. Делает глоток латте и начинает, в упор на провинившегося спортсмена глядя: — Короче, Шастун, я просто мечтаю поесть и лечь спать, поэтому в номере поговорить не получится. Конечно, не особо охота портить аппетит твоими никчёмными оправданиями, но я потерплю. Антон сглатывает, ощущая, как уши предательски краснеют, и всё же, себя пересилив, поднимает несмелый взор на тренера, терзая заусенец на одном из ногтей и рассчитывая на то, что физическая боль немного заглушит моральную. — И часто ты это употребляешь? — Арсений в два счёта расправляется с пастой, и Антон от этого даже кайф ловит: Попов чертовски эстетичный даже тогда, когда ест. Просто ест. Тоха даже отвлекается ненадолго, забыв, что ему надо хоть как-то отозваться, наслаждаясь компанией Попова и одновременно нестерпимо мучаясь. — Когда в голове сумбур. Помогает. Отвлечься. Очень, — Антон каждое слово из себя силками тащит, деля предложение ненужными паузами, но отвечает честно. Ну что ему, в самом деле, врать Арсению Сергеевичу, что он первый раз сигарету в руке держал и вообще это не его? Потому что фраза "я не курил, я просто рядом стоял, вот и пропах" должным образом не сработает. Не проканает. Попов не идиот - не вчера родился. — И когда же у тебя, как ты выразился, "сумбур в голове"? "Всегда", — хочется откровенно прошептать Антону, но вслух он произносит совсем иное: — Бывает иногда. Редко. Раз в несколько месяцев, — Арсений шумно выдыхает и неодобрительно головой качает. — Да ладно, не повредит же... — Антон замолкает, видя сверкающие в зрачках старшего электрические заряды. — Ну вот как так? Ты ж умный парень, Антон. Сообразительный. И спортсмен, на секундочку, если ты вдруг забыл... — Арсений ехидно и отнюдь не задорно ухмыляется, снова отпивая кофе. — Так я ж время от времени, с дыхалкой всё идеально... И вообще: я не планировал, что вы спалите! — возмущённо выдаёт Тоха, замирает, осознавая, что действительно сказал вслух такую неимоверную глупость, но Арсений Сергеевич вдруг, вопреки ожиданиям Шастуна, почему-то смеётся. — Да-а-а, ребёнок, я уже жалею, что назвал тебя умным. Дурак дураком ведь, ей-Богу, — Тоха пристыженно фырчит и никак сообразить не может: спит он или это галлюцинации и ему всё мерещится. Почему Арсений за пару минут их разговора ещё ни одним ругательством, кроме "дурака", его не обсыпал?.. — Давай посчитаем: энергетики пьёшь, — Арсений, с трудом расставшись с заветной едой, загибает пальцы, заставляя Тоху вновь застенчиво голову опустить, — фастфудом балуешься, куришь... Чего ещё я о тебе не знаю? "Например, то, что я без вас жить не могу", — признаётся сам себе Антон, не понимая, на кого он больше обижается - на Арсения или на самого себя, но брюнету больше ничего не отвечает, стараясь с ним взорами не сталкиваться. Арсений, понимая, что реакции он не дождётся, нанизывает огурец на зубчики вилки. А Тоха краснеет безбожно, и на него с каждым мигом и каждым действием, каждым словом Арсения Сергеевича апатия накатывает. — Вы... злитесь? — уточняет парень робко, всё-таки сумев обратить свой взгляд к мужчине. Не то чтобы ему нравится, когда его обвиняют в чём-то, но то, что Арсений его не презирает, настораживает гораздо больше. Словно это не Попов. Словно его подменили. Такой Арсений Сергеевич гораздо лучше. Но такой Арсений Сергеевич чертовски обманчив. — Я в бешенстве, Шастун. — У вас слишком молчаливое бешенство. Мне даже неудобно, — откровенно признаётся Шастун, чувствуя подвох в теплоте Попова, а Арсений недоумённо бровь выгибает, чуть улыбаясь уголками губ и размышляя над тем, что этот парень, пожалуй, - самый странный человек, которого он когда-либо встречал. Шастун Арсения правда удивляет. И старший даже не знает, хорошо это или плохо. — Ну уж прости, орать на тебя я не в состоянии, — Арсений Сергеевич, разводя руками, еле подбирает правильные слова, чтобы и без того поникшего юношу окончательно не сломать, и сам изумляется тому, что вообще размышляет об этом. С каких пор его Антон Шастун и его ментальное состояние волнуют? — Жаль, — Антон расстраивается вполне натурально и тарелку, полную еды, от себя собирается отодвинуть, но Арсений останавливает его руку, не позволяя сделать этого, и хмыкает, ощущая, насколько карикатурным выходит их диалог. — Ешь! — вместо адекватного ответа требует он, и Шастун нехотя начинает в греческом салате ковыряться без малейшего желания слушаться Арсения Сергеевича. В горле ком стоит, ещё и такой тоской накрыло, что хочется встать и уйти молча. Конечно, очень здорово, что Попов на него не кричит и предателем Родины не считает, но так бороться со своими эмоциями даже тяжелее. Отругал бы - и дело с концом. Антон в такие моменты сам себя не узнаёт. Он же всегда хотел, чтобы Арсений Сергеевич перестал на него голос повышать. Всегда к заботе и душевности стремился каждой клеточкой тела. Но отчего-то именно сейчас его молчаливое осуждение заставляет страдать сильнее, чем если бы Попов слюной брызгал и унижал его. Антон рассуждает о том, что он, наверное, мазохист. Надкусывает мясо, которое кажется ему безвкусным, и в поверхность стола бездумно пялится. — Знаешь, что? — вырывает его из мыслей Арсений Сергеевич, и Антон так и застывает с вилкой во рту. — Теперь ты будешь существовать под вечным строгим контролем. — Вашим? — Тоха хлопает ресницами. Нет, он определённо влип. По самые ушки увяз. И вряд ли из этого болота самостоятельно выберется. — Моим. Ощупывать при каждой встрече, как на тотальной проверке, не буду, разумеется, — Антон понуро кивает, думая о том, что он, в принципе, не особо против, — но спуску не дам. Пообещай, что больше к этой дряни никогда не притронешься. Антон сжимает руки в кулаки. Он терпеть не может давать пустые обещания. В особенности тем, кого он искренне, верно и всепоглощающе любит, ведь считает себя предателем, если нарушает данное слово. Он ведь именно по этой причине и не стал обещать тренеру, что на Стаса никогда не полезет. Потому что уверен на все сто: не сдержится однажды и снова врежет. Но в этом случае соскочить не получится. Арсений, похоже, к совести взывает этим приказом. Ему нужны гарантии. Ему нужно, чтобы Антон его слушался и был осведомлён о том, что при малейшем нарушении их договора ему не избежать беды. Тоха вбирает воздух носом, буквально приковывает своё пристальное внимание к Арсению Сергеевичу и всё-таки, стараясь выглядеть достойно и говорить уверенно, клянётся: — Обещаю. Попов удовлетворённо кивает, допивая свой латте. Антон, погрузившись в какой-то своеобразный астрал, не сразу замечает, что с приёмом пищи покончено. Чёрт. Он съел всё содержимое своих блюд и даже не понял этого. Арсений и общение с ним влияют на него удивительным образом. Сам брюнет выглядит расслабленным, разморённым немного, и его, кажется, ни Антон, ни его обещания, ни его проступки и сигареты больше не тревожат. Тоха вздыхает так тяжело, словно десятикилометровый марафон пробежал, подцепляет пальцами поднос и уже намеревается вставать и ретироваться восвояси, но его останавливают: — Смотри у меня, ребёнок. Если я тебя ещё хоть раз с этой гадостью поймаю, пристрелю на месте и даже не взгляну в твои очаровательные зелёные глазки. Антон, окончательно раздосадованный, кивает заторможенно - в который раз за сегодняшние сутки - и вдруг замирает, чуть вздрагивает, испытывая смешанные ощущения. Какие глазки?.. — Простите, что? — озадаченно интересуется он, приоткрыв рот и явно намекая на повтор последнего предложения, но Арсений пресекает разом все его попытки и разбивает в пух и прах его безнадёжные, наивные грёзы. — Иди, говорю, — он утыкается в телефон, будто компания Шастуна ему надоела. — Завтра в восемь в холле. И выспись хорошенько. Антон, всё ещё ошарашенный и сбитый с толку, мяукает что-то неразборчивое на прощание и отходит, периодически оборачиваясь на зависшего в каком-то мессенджере мужчину через плечо. Арсений Сергеевич сводит его с ума. И заставляет погибать от неосторожных, случайно вылетевших фраз. Берёт пистолет, дуло к виску приставляет и стреляет, стреляет, стреляет, пули через плоть пропуская. А Антон, задыхаясь в багровой луже собственной крови, почему-то не погибает. Терзается, переживает и мается в жалкой попытке хоть что-то выяснить, хоть в чём-то разобраться и растопить мёртвенно-синий лёд, чего бы ему это ни стоило. Но пугается любого проявления заботы и тепла. Потому что не верит в то, что Попов может быть таким. Антон поднимается в номер, борется с разрывающим его странным чувством и думает о том, что у него проблемы. Но не с Арсением Сергеевичем, а с головой.

***

— Тох, серебро - это тебе не хухры-мухры! — Ромка, у которого на груди красуется бронзовая медаль, тычет пальцем в награду Антона, тянется к другу, обнимая его, и радостно, звонко смеётся, чем Антона по-настоящему поражает. Обычно спортсмены друг другу завидуют так, что готовы в глотки вгрызаться, рвать и метать за первенство, а тут - чистое, детское счастье за соперника. Тоха не устаёт убеждаться в том, что Ковалёв невероятный. — А я оказался Вангой, — Антон по-дружески хлопает Ромку по плечу, — говорил же, что в тройку лидеров войдёшь, — Тоха скромно убирает медаль, к которой он даже морально готов не был, под спортивный костюм, оставляя только атласную ленточку на шее. Для него вообще загадкой остаётся, каким образом он занял второе место. Ещё и по рейтингу к Творскому, выбившемуся вперёд, приблизился максимально, отставая лишь на пару-тройку баллов. Ромка вокруг него чуть ли не скачет и едва ли в ладоши не хлопает, веря в происходящее явно больше, чем Антон. А у Антона флэшбеки. Он к ним уже привык и даже как-то прикипел за столько лет совместной деятельности с Арсением Сергеевичем, но каждый раз передёргивает, как в первый. Антон прикрывает глаза, вдыхая морозный воздух и испытывая острое желание закурить, и погружается в приятные и одновременно болезненные воспоминания... — Всё хорошо будет, — шёпотом успокаивает себя Антон, наблюдая за безукоризненным выступлением Стаса, который лыбится противно, как и всегда, и кланяется публике, ловя пёстрые букеты цветов и отправляя воздушные поцелуи людям из его официальной группы поддержки, держащим мотивирующие плакаты. У Тохи короткая программа откатана на "ура", остаётся произвольная - самая нервная и трудная для Шастуна. Внутри мощнейшая буря бушует, кости перемалывая в крошево, кислорода перестаёт хватать, и сердце мечется в панике. Антон уже миллион программ откатал за свои девятнадцать лет, но почему-то до сих пор ужасно волнуется перед каждым прокатом. — Антон, — Арсений Сергеевич подходит вплотную, почти невесомо лопатки спортсмена оглаживая, — ты почему весь дрожишь? Тоха сглатывает, смотрит на него непроницаемым взглядом и вместо ответа лишь головой качает, притворяясь, будто всё в порядке. Будто ему ни капли не страшно, будто он не боится Арсения Сергеевича в очередной раз своим выступлением разочаровать. Он во время пребывания в Казани и без того перед тренером уже не единожды облажался. Ещё одного позора он точно не выдержит. — Тебе на лёд скоро, — констатирует факт Арсений Сергеевич, следя за тем, как заканчивает свой прокат парень из клуба конкурентов. — Ты всё умеешь. Просто не знаешь, на что способен. Вдохни глубоко и отключись главное. Парень кивает, хотя от паники все наставления Арсения Сергеевича мешаются в вязкую кашу. Заламывает руки, справляясь с дрожью в коленях, и вдруг дёргается ошалело, потому что Попов хватает его за плечо, наклоняя к себе, и говорит чётко, внушая бешеную уверенность в себе и запуская адреналин по венам и артериям: — Тебе никто не помешает. Творского здесь нет. Опаляет дыханием, улыбается мягко, оставляя Антона совершенно беззащитным и обезоруженным. Тоха от неожиданности аж рот разевает и глаза округляет, едва ль не захлёбываясь собственными противоречивыми чувствами. Арсений... Арсений заметил, как Стас приставал к Антону. Так вот почему после того, как Попов Творского к себе подозвал, Стас возле него больше не крутился... — Арсений Сергеевич, а это вы Стаса... — и Антон замолкает, понимая, что не может продолжить. Ни буковки из себя больше выдавить не в состоянии. Он только благодарен. Удивлён. Испуган. И немного счастлив. Так безрассудно, по-идиотски счастлив. Впрочем, Попов ему закончить мысль и не даёт, жестом указывая в сторону льда. — Давай, ребёнок, жги. Я в тебя верю. У Антона в глазах бенгальские огни вспыхивают, а душу горячие языки пламени обволакивают, разгораясь пожарами. Ему кажется, что поддержка Арсения Сергеевича в одно мгновение для него центром Вселенной становится. Он теперь на всё способен. ...Кто-то легонько дёргает его за рукав, и Антон осматривается по сторонам, ища того, кто его потревожил. И застывает, как восковая фигура. — Ребёнок, тебя кто загипнотизировал? — Арсений Сергеевич бровями играет и посмеивается над ним открыто. — Иди в автобус, а то в отель не успеем и поезд уедет в Москву без нас. Ребё-ё-ёнок, алло-о-о, — он щёлкает пальцами перед лицом Тохи, который вообще не разграничивает реальность и свои мечты. — Одного тебя ждём. — Извините, — стушёвывается парень, голову в плечи вжимая, и неуклюже взбирается по лесенке, устраиваясь на свободное место рядом с Яриком. Ковалёв слишком увлечён беседой с Миланой, с которой у него, похоже, медленно, но верно завязывается самый настоящий романти́к. Антон даже не ревнует. Ну, может быть, только чуть-чуть совсем. По крайней мере, у Шастуна будет время прислушаться к ощущениям и попытаться разложить всё по полочкам. Или нет. Потому что Арсений, видимо, с намерением спутать все карты, присаживается слева, через проход, и ни с того ни с сего на Антоне внимание заостряет. Глядит долго, будто дыру выжигает, в то время как Антон пялится ровно перед собой, не моргая даже, и хмыкает как-то неопределённо. У Антона мысли сливаются в месиво, сбиваются, крутятся в хороводах и не смолкают, отчаянно жужжа. Арсения много. Это должно доставлять удовольствие, но, по сути, только боль причиняет. Зачем брюнет делает вид, будто ему не всё равно и будто личность Антона его интересует и волнует? Зачем притворяется, будто ему не плевать? Тоха ведь знает, что это не так. Что за временное помутнение рассудка? Зачем он наблюдает за ним так пытливо и взора не отрывает? Антону искренне непонятно. — Ой, Тох, — Ярик толкает его в предплечье, и Тоха глядит на него так, будто только что проснулся. — Ты высокий. И рядом сидишь. Достань мне с верхней полки мою сумку, пожалуйста. Хочу термос взять. — А? — Антон не сразу догоняет, о чём речь, и Ярик смотрит на него, как на безмозглого или, как минимум, как на глухого. — А, да, сейчас, — Шастун поднимается нерасторопно, попутно роняя бутылку, которая, как назло, укатывается в ноги к Арсению Сергеевичу, и надевает маску безразличия, будто даже не заметил этого. Бросает короткое, сухое "спасибо" Попову, поднявшему воду, шарится наверху, спуская сумку Ярослава, и не замечает, как оголяется запястье. — О, Тох, у тебя татуха! — чуть не на весь салон вопит Родион, реагируя на это слишком бурно, и у Антона кровь леденеет. Не планировалось, чтобы кто-то её заметил. Хотя рано или поздно это должно было случиться. — Покажи. — Да ничего особенного, — Антон смущается искренне, нехотя посильнее закатывая рукав, и подходит ближе к Родиону, который, честно признаться, ни уважения, ни доверия у него не вызывает - член шайки Творского, как-никак. — "А"?.. — Родион с неподдельным любопытством разглядывает буковку, а Антон не знает, куда себя деть от пристальных взглядов. — Что обозначает? Неужели "Антон"? — "Антон", — подтверждает Шастун, дышит рвано и неловко прячет татуировку обратно в рукав. — Тупо, — раскачивая ногами взад-вперёд, подытоживает Родион, и Антон подавляет в себе желание глаза закатить. Ещё бы. Чего ещё можно было ожидать от Стервятникова? — Тупо, — вместо того, чтобы сыпать колкостями, соглашается Антон, неуютно ёжась под взглядом голубых глаз, впившихся прямо в покрытое тканью запястье. И одному Богу (хотя в случае с Арсением, скорее, Дьяволу) известно, о чём тренер размышляет. Антон старается об этом не думать. Ему и без того слишком плохо. В этой букве его самая сокровенная тайна живёт. И Шастун только что на один шаг придвинулся к тому, чтобы её раскрыли. Лишь бы никто не заподозрил ничего. И - главным образом - тот, кто в этом всём целиком и полностью замешан. Антон растерянно хлопает ресницами. У него серебряная медаль и завоёванная крупица уважения от Арсения Сергеевича за то, что Тоха спустя столько лет второе место добросовестно взял. Скоро они будут в Москве. Скоро всё нормализуется, потому что до следующих соревнований ещё далеко: они только после празднования Нового года, в январе. Скоро Арсений Сергеевич вновь перестанет приковывать к нему своё внимание и так странно к нему относиться. Скоро всё вернётся на круги своя. И Антону от этого одновременно и чертовски грустно, и спокойно. Он привык к строгому тону и язвительному и принципиальному тренеру, а не доброму и тёплому Арсению Сергеевичу, приносящему чай, засыпающему у Шастуна на кровати и успокаивающему перед соревнованиями. И изменения в Попове его крайне пугают. Потому что нехорошо это всё. Неправильно. Потому что поведение Арсения Сергеевича кажется удачным гримом. Потому что Арсений Сергеевич не умеет быть по-настоящему нежным ни с кем, кроме своей девушки. Потому что Антон, получив эту заботу, начнёт верить ему. Отдаваться без остатка. Привязываться и влюбляться ещё сильнее. Чтобы в результате сгореть.