Льды и пожары

♫ yaeow - not your fault Земфира - ∞ ♫

Разочарованные фильмом, Очарованные небом глаза. Я не смогу объяснить, Но возвращаюсь назад...

— В Москве сегодня переменная облачность и небольшие осадки, ветер северо-западный, а термометр показывает -15, — спокойным, расслабленным голосом вещает диктор из радиоприёмника, и Антон окидывает полусонным взглядом замёрзший, но вечно живой город, который, вопреки прогнозам, местами залит золотым солнцем. Парень, нежась под яркими, бьющими по зрению лучами, отклоняется к стеклу, прислушиваясь к какой-то до мурашек знакомой мелодии, которую он никак не может распознать. Медлит несколько секунд, на автомате подпевая исполнителю, лениво разворачивает корпус к отцу, непринуждённо ведущему автомобиль, и закусывает губу, оглядывая слегка напряжённое и серьёзное лицо мужчины, сконцентрировавшегося на сигналах светофора. — Пап, — тихо начинает Антон, совершенно неуклюже подбираясь к тревожащей его теме и ловит короткий, но настороженный взгляд таких же, как у него самого, зелёных глаз. Отец кивком головы просит продолжить и чуть убавляет громкость мелодии. — Ответь мне, пожалуйста, только честно, — Шастун-младший мнётся, понимая, что отцу это начинает порядком надоедать, и выдаёт на выдохе: — что у вас с мамой происходит?.. — у мужчины напрягаются скулы, буквально до заходивших по ним желваков, но он остаётся бессловесным, словно вынуждая сына закончить мысль. — Я же не тупой. Отец смотрит на него нечитаемым взором всего пару секунд, которые для Антона растягиваются в нечто бесконечное, и парень аж сглатывает непроизвольно, раздосадованный тем, что вообще осмелился завести эту никчёмную беседу. — Не твоё дело... — шумно вздыхает Андрей. Говорит без тени раздражения, скорее - с неимоверной усталостью, но Антон, которому и отца, и мать одинаково жалко, уже собирается возмутиться: как это - не его дело?.. Кровь в жилах вскипает с космической скоростью от негодования, и Тоха уже планирует начать протестовать, однако отец вдруг неуверенно извиняется, нервно сжимая пальцы на руле: — Ладно, прости меня. Не хотел обидеть тебя, — Антон отводит глаза, следя за иномаркой, петляющей рядом с ними, и стараясь хотя бы немного отвлечься от оглушающих чувств. — Сложно всё, Тош. Тебе не понять, не забивай мозги всякой ерундой, прошу тебя. Сосредоточься на соревнованиях лучше. Тоха показательно морщится, не выдерживая, и отворачивается окончательно, начиная барабанить ступнёй по резиновому коврику от подкатывающей к горлу обиды. Ему это поголовно твердят отец, мать, сестра по телефону и даже Олег, а его это бесит до побеления костяшек и до скрипа зубов. Почему все пытаются делать вид, что всё хорошо? Неужели какие-то дурацкие соревнования гораздо важнее разрушенной в щепки семьи? С каких пор разваливающийся по кирпичикам некогда уютный дом - это ерунда?.. Все эти вопросы роятся в голове, гудят пчелиным ульем, но Антон знает, что задать ни один из них отцу он не в состоянии. Потому что взрослые вообще на вопросы не умеют отвечать. Увиливают от однозначного вердикта, игнорируют, сердятся и сетуют, когда просишь их объяснить что-то, а то и вовсе машут рукой, мол, проехали. Даже отец сейчас делает ровно то же самое, заставляя Тоху мучиться от собственной боли, которая уже через края переливается. Потому что для такого количества боли ни одного сосуда не хватит. — Может, я вообще не хочу на эти соревнования ехать, — шепчет Антон, с каждым мгновением теряя все надежды на успешное разрешение семейного конфликта, и скрещивает руки на груди, откровенно злясь, но мужчина совершенно неожиданно, словно почувствовав состояние сына, не переставая контролировать движение, кладёт правую ладонь ему на плечо, неуверенно поглаживая, и от этого банального жеста у Шастуна-младшего всё вопит, ноет и сжимается, чуть ли внутренности наизнанку не выворачивая. Ведь он уверен, на тысячу процентов уверен, что его любят. Очень любят. Да и он сам испытывает те же самые чувства по отношению к своим родителям. Вот только принять тот факт, что между ними не всё так гладко, как раньше, не может, как ни убеждает себя. В спорте он давно научился смиряться с поражениями. На то он и спорт - невозможно всегда выигрывать. Сколько из кожи вон ни лезь. Но когда дело касается реальной жизни, когда на твоих глазах рассыпаются и падают не слишком устойчивые, но такие родные, такие до дрожи знакомые строения, являющиеся твоим приютом несколько сложных, долгих, мучительных лет, конструкции, которые вы возводили всей семьей, латая дыры, протёкшие потолки и заклеивая трещинки на стенах пластырем... тут не до проигрышей. Как и не до побед. Тут уже не до прокатов, не до медалей, тяготящих шею, не до рукоплесканий поддерживающей тебя аудитории... Отец, не особо склонный к состраданию или сочувствию, почему-то именно в этот момент считывает тоску Антона по его блуждающим из стороны в сторону понурым глазам, в которых безжалостно меркнет тот огонёк веры, который всегда помогал Шастуну-младшему идти по жизни вперёд и не останавливаться, а Тоха грустно провожает грузовик, скрывающийся за поворотом. — Тош, ты должен знать, что, если ничего не наладится... — Андрей говорит предельно тихо, не особо внятно, почти неразличимо, но Антон впитывает в себя каждую букву, как губка, — мы в любом случае будем рядом с тобой. И я, и мама. Никто тебя не бросит и не забудет. Ты по-прежнему наш сын. Самый лучший, между прочим, — он грустно подмигивает парню, и Антон не выдерживает и застенчиво улыбается, пряча взгляд. — Такие уж мы, люди. Нам свойственно встречаться, а потом расходиться, как в море корабли, — Тоха хмыкает, осознавая, откуда в его душе взялась эта мягкая и робкая поэтичность, и решает посмотреть на отца, который выглядит не менее печально, чем он сам, — поэтому не вини нас, пожалуйста. Мы взрослые. Немножко больше тебя знаем, всё-таки. Антон кивает болванчиком, размышляя о том, что папа не очень-то прав. Антон тоже не полнейший идиот, чтобы не понимать и не видеть очевидного. Увы. Иногда слишком хочется побыть слепцом, ни о чём не парясь и не пиля по ночам таинственные, жутковатые тени на потолке. И для нервов полезно, и для рассудка. — Хорошо, — отвечает просто. Жмёт плечами, ощущая, как сердце отдаётся в грудной клетке неприятными, чуть ли не противоестественными пульсациями, рискуя вот-вот остановиться. Но не останавливается. Продолжает перекачивать кровь, гоняя её по венам и артериям. Продолжает любить. Продолжает болеть. Продолжает страдать. Тоха даже глаза закрывает в попытке отключиться. Не помогает. Ни черта. Даже разрывающий радио голос солиста группы "OneRepublic" не позволяет очистить мысли. Хотя бы немного. На горизонте уже показывается аэропорт, что означает лишь одно: совсем скоро Антон сядет в самолёт и отправится в Красноярск - кататься, защищая честь своей сборной. Вот только ему сейчас ничего не охота. Ни в Красноярск лететь, ни кататься, ни - тем более - защищать честь сборной. Сдалась ему эта сборная! Тоха, ощущая себя как на иголках, от раздражения начинает дверцу автомобиля ногтями скрябать, чего отец, к счастью, не замечает. — Не прошу тебя ни о каком золоте, — откровенно заявляет отец с какой-то официальной полуулыбкой, когда Тоха уже накидывает куртку, чуть не прищемив себе подбородок по неаккуратности, — ты уже, наверное, слышать об этом не можешь. — Не могу, — со сдержанным смехом подтверждает Антон, хлопая по карманам в поисках телефона, и вылезает из машины, следуя за отцом, открывающим багажник и выуживающим оттуда Антоновы немногочисленные вещи. — Всё равно ведь не привезу золота этого. Там и без меня шибко одарённых людей вполне хватает, — явно намекая на Стаса, убеждает он Шастуна-старшего, благодарно перенимая из его крепких рук среднего размера чёрный чемодан, и, щёлкая кнопкой, выдвигает длинную ручку. — Поэтому просто хочу, чтобы ты кайфанул от своего выступления. И не трясся, как обычно делаешь это. — Ну па-а-ап! — с наигранной обидой тянет Антон, но тем не менее добродушно усмехается, понимая, что отец всего-навсего шутит, и, обменявшись с мужчиной рукопожатиями, не может себе отказать в тёплых, по-настоящему семейных, ещё не канувших в небытие объятиях. Андрей чуть наклоняется к нему. Даже несмотря на то, что не особо привык нежность дарить и довольно бесстрастен в проявлении своих эмоций. — Я буду скучать. — Всего неделя, Тош, — хрипловато хохочет над ним отец, и Антон нехотя отстраняется, пронзительно заглядывая в чужие снисходительные глаза, каждой клеткой души стремясь отыскать в них хоть один ключ к бесчисленным загадкам. Тщетно. Совершенно бесполезно. Хоть волком вой. — Даже чуть меньше. Отец не настроен ни на разговоры, ни на долгие прощания, ни на красноречивые пожелания удачи. Просто стоит перед ним, приподняв уголки губ и нетерпеливо поглядывая на цифры электронных часов, будто всем своим видом намекает на то, что ему давно пора ехать на работу. А Антон не может его держать. Да и незачем. — Звонить не забывай, — садясь обратно в разогретый автомобиль, бросает Андрей и, дождавшись короткого кивка сына, жмёт на педаль газа, срывается с места, так и оставляя Антона у дверей аэропорта в полнейшем одиночестве даже среди толп людей, несущихся вперёд и боящихся опоздать на свои заветные рейсы. Тоха стоит в немом исступлении ещё несколько минут и, проморгавшись, уже собирается сделать шаг по направлению к дверям, как чувствует на своей спине чью-то тяжёлую тушу и даже прогибается под весом заставшего его врасплох Ковалёва. — Тоха-а-а, приве-е-ет! — кричит Ромка, кидаясь на Шастуна с объятиями, и чуть не валит того на землю, вовремя потянув Антона на себя. — Стоп! Не падай! — Не упадёшь с тобой, — как старый дед, ворчит Шастун и едва давит лыбу, дабы показать Ковалёву, что он всё-таки в шоке от такой внезапной выходки друга. Совсем чуть-чуть. Но Ромка, судя по всему, в упор этого не видит. Только бесцеремонно тащит Шастуна за рукав пуховика внутрь здания аэропорта, на ходу вещая ни о чём и обо всём на свете одновременно. Антон в этом беспорядочном словесном потоке едва улавливает слова "Милана", "соревы", "прогулка" и "Арсений Сергеевич". От упоминания последнего его, естественно, нехило торкает, но он сохраняет абсолютно невозмутимое выражение лица, хотя и не хочет уточнять у Ковалёва, о чём тот ведёт такую оживлённую речь. — ...Так вот, если всё срастётся... Шаст, это будет бомба, а не туса, — Ковалёв захлёбывается восторгом, и, кажется, Антон начинает догадываться, о чём друг так яро рассказывает: на днях в одном из красноярских клубов должна пройти какая-то масштабная тусовка (друг, вроде бы, даже афишу ему в личные сообщения кидал), и Рома, похоже, планирует позвать туда Милану. Шастун Ковалёву даже завидует по-белому, с каждым Ромкиным словом ощущая прилив какой-то глупой, но оттого не менее невыносимой безнадёги: у него самого жизнь функционирует совсем иначе. Потому что Арсения Сергеевича, к сожалению, на тусовку не пригласить. Не прижаться в танце к его крепкому телу, обнаружив в нём спасение от жестокости этого свирепого мира. И не поцеловать под бликами крутящегося диско-шара во время какой-нибудь избитой попсовой песни, отдающей вибрациями по паркетному полу, уходящему из-под ног от экстаза. — Звучит здорово, — дождавшись окончания восхищённых реплик Ковалёва, заключает Антон, борясь сам с собой и своим смутным, скребущим задворки сознания отчаянием. Медленно везёт за собой чемодан, задумчиво и в то же время совсем безучастно рассматривая скопления возбуждённого, гудящего народа. — Я бы лучше, честно говоря, сейчас куда-нибудь в Египет слетал, — признаётся он Ромке, вырвав взглядом бегущие буквы, выстраивающиеся в "Sharm el-Sheik". — Позагорал бы, пина колады какой-нибудь выпил... — Успеется ещё, жизнь-то длинная, — отмахивается Ромка, у которого мгновенно загораются - практически вспыхивают пламенем - глаза. — Он красивый, да?.. Антон хмурится, резко тормозя, прослеживает за Ромкиным взором, поворачивая лицо, и невольно замирает, пересекаясь молниеносными, прошибающими до костей взглядами с Арсением Сергеевичем, который просто сногсшибателен во всех смыслах этого слова - Антона аж вправо слегка ведёт. На Попове - тёмно-серое пальто с массивными пуговицами, а под ним - светлая водолазка, обтягивающая горло, и во всей этой одежде Арсений выглядит так, словно его только что, как минимум, украли с показа Парижской недели моды. И вправду красивый. До одури. Тоха даже невольно облизывается, подыскивая идеальное сравнение, и, наконец, обнаруживает его: Арсений Сергеевич красивый, как солнце. Зимнее алое солнце, выглядывающее из-за повисших над мегаполисом облаков и постепенно скатывающееся за неровную линию горизонта, подсвеченную огненной обводкой. Невероятно согревающее и притягивающее, как магнит. Настолько влекущее, что налюбоваться невозможно. Вот только есть одна загвоздка: пока ты глядишь на это красивое солнце, оно безжалостно выжигает тебе глаза. Арсений Сергеевич, цепляясь взором исключительно за Антона, будто не приметив Ромку, едва приподнимает руку, здороваясь издалека, и жестом подзывает подойти поближе. И Антон ощущает, что он стрелой, пулей рвануть к нему готов, но он лишь так же сдержанно, как и Арсений Сергеевич, машет ему ладонью, скованной лёгким тремором, полностью копируя жест мужчины. Осознание того, что сказал Ромка, приходит слишком поздно. Лишь тогда, когда они вдвоём оказываются в нескольких метрах от тренера и остальной части команды, постепенно группирующейся во внушительную кучку. — Что? — Тоха хлопает глазами, недоумённо пялясь на Рому, и тот лишь удивлённо плечами ведёт, лучезарно улыбаясь во все тридцать два. — Что ты спросил? — Я говорю: она красивая, да? — шумно выдыхая через нос, с какой-то невероятной лёгкостью, порождающей в душе сотни бабочек, повторяет Ковалёв свою фразу, которая из его уст звучит до безумия воздушно и влюблённо, незаметно кивая в сторону Миланы, перешёптывающейся с девчонками, и всё сразу встаёт на свои места: Антон, как и всегда, услышал то, что хотел слышать. Его больное подсознание подводит его. В который раз. Причём подводит, окончательно ломая. — Впрочем, можешь не отвечать. И так знаю, что красивая, — Ромка беззлобно показывает ему язык, тут же покидая Антона, которого переклинило, потому как Милана - зардевшаяся и донельзя смущённая - делает шаг Ковалёву навстречу. Антон провожает их обоих вмиг потускневшими, огорчёнными глазами, чувствуя себя брошенным и никому не нужным. Извлекает из кармана джинсов телефон, утыкаясь в бессмысленное, бездумное пролистывание ленты уведомлений, и обескураженно вздёргивает подбородок, когда чисто интуитивно ощущает шевеление рядом с собой, тут же поджимая губы, - он от этой излюбленной привычки, слишком отчётливо компрометирующей его подавленное состояние, ещё с детства избавиться не может. — Ребёнок, чего приуныл? — Арсений огибает его, одним своим присутствием побуждая оторваться от бесполезного в этой ситуации гаджета и в упор посмотреть на него. — Кто обидел? — Никто не обидел, — с кроткой улыбкой отзывается Тоха, всё-таки не выдерживая и отводя меланхолический взгляд не в состоянии терпеть таких длительных зрительных контактов с объектом своего слепого обожания. — Всё хорошо... — Точно? — Арсений Сергеевич по-кошачьи склоняет голову набок, изучая слегка встревоженное юношеское лицо и безрезультатно пытаясь найти этот подвох, мешающий фигуристу дышать полной грудью. — А если не врать? Антон широко распахивает глаза, поднимая отрешённый взор и тут же утопая в этих океанических, глубоких, синих глазах, взирающих на него с беспокойством и какой-то пробивающейся сквозь высокие, но отошедшие на задний план айсберги, туманной, размытой заботой. С каких пор Арсению не всё равно? С каких пор мужчина, не прилагая никаких усилий, разгадывает его внутренние травмы, как по щелчку? С каких пор Попов так искусно тормошит его незажившие шрамы?.. — Я... — Тоха непозволительно громко сглатывает, напуганный то ли собственным бездействием, ступором и чрезмерной мягкостью, то ли пытливым взглядом брюнета, не видящим в своём отношении к подопечному никакой двусмысленности. Самого же Шастуна эта двусмысленность прямо под дых ударяет, а потом - и по рёбрам, чуть ли в крошево их не превращая. — Да всё правда хорошо, Арсений Сергеевич, — как-то виновато после долгой паузы внушает Попову Шастун и с трудом выравнивает сначала дыхание, а потом и пульс. И даже хочет для верности попросить не цепляться, не лезть в душу, не давить на больное так умело. Вот только Арсению такого не скажешь. Оскорбится ещё. А ведь эта просьба была бы чистой и искренней. Совершенно не импульсивной. А настоящей. И накопившейся за столько многострадальных лет. — Просто летать боюсь немного, — профессионально врёт Шастун, не подозревая даже, где и когда он такому научился, - всегда откровенным был, даже лукавить не умея. — О, — Арсений, кажется, прозревает. По крайней мере, широко улыбается, испытывая сладкий вкус победы от того, что всё-таки рассекретил моральные метания подопечного, потупившего взор и уставившегося в собственные ботинки. "Наивный. Какой же вы наивный, Арсений Сергеевич", — думается Антону, и он как-то пессимистически дёргает уголками губ. — Страшно только в зоне турбулентности, ребёнок. А так... время пройдёт - даже не заметишь, — тренер ободряюще хлопает Шастуна по плечу, и Тохе так хочется превратиться в какое-нибудь домашнее животное, просящее долгожданной, такой необходимой ласки: прямо здесь и сейчас. Без всяких отговорок. Без всяких промедлений. Но Арсению, завидевшему появляющегося у эскалатора главного хореографа, компания Шастуна наскучивает в два счёта. — Сейчас вернусь, — зачем-то докладывает парню старший, словно отчитываясь, а Антон так не хочет его отпускать. Потому что выдуманная, совсем идиотская, пришедшая первой на ум причина - паника перед полётом - становится гораздо значимее, чем всё на этой планете. Потому что благодаря ей Антону удалось получить от Арсения нечто ценное - его волнение. И всё же... сколько бы Тоха ни заклинал себя не принимать этого внимания от Арсения Сергеевича, он терпит крах при первой же возможности. Рвётся на куски, развевается по ветру, как микроскопические частицы сожжённых в пепел карточных домиков, и всё-таки стремглав бежит к Попову с распростёртыми горячими объятиями, стоит тому пальцем к себе поманить. Антон, не вытерпев, издаёт какой-то странный, пугающий гортанный звук с закрытым ртом, плотно смыкая губы, и даже стопой стучит по линолеуму. Присаживается на стул, интенсивно болтая ногами, лишь бы хоть как-то унять разрастающуюся, так некстати обострившуюся тревожность - вовсе не перед полётом. К сожалению. Крепко зажмуривается, непроизвольно сжимает и разжимает кулаки, даже не замечая, что рядом с ним пристраивается Ярик, целиком и полностью погружённый в аудиокнигу, и теряет счёт минутам. А когда разлепляет глаза, с изумлением подмечает, что совсем скоро начнётся регистрация на их рейс. Приподнимается резко, ошарашив Ярослава, который аж дёргается, выронив один из наушников, и, неуютно ёжась, ловит на себе какой-то многозначительный и насмешливый взгляд Арсения Сергеевича, окликающего всех своих подопечных. — Ну ты чего, не успокоился, что ли? — вкрадчиво шепчет Антону Арсений прямо на ухо, и Антон вздрагивает так, словно его бурлящим кипятком, разъедающим плоть, окатили с головы до ног. — Ну нет, Шастун, так не пойдёт, давай: вдох-выдох, — Попов, кажется, действительно хочет помочь, активно жестикулируя, вот только у Антона, познавшего комичность ситуации, это вызывает только нервный смешок - случайный абсолютно, который Арсений Сергеевич трактует неправильно, строго сводя брови к переносице и вновь становясь похожим на обычного Попова, с серьёзностью которого Антон давно свыкся. — Смешно тебе, ребёнок?.. — Тоха не может не улыбаться, зная, насколько дико и нелепо выглядит его необъяснимый психоз. — Смотрите на него - ржёт и не стесняется! Я тебя, между прочим, поддерживаю, а ты... — тренер машет на него рукой, как на юродивого, и Антон звонко хихикает, совсем не понимая реакций своего организма на всё происходящее, невзначай провоцируя Арсения Сергеевича на такую же неказистую и загадочную ухмылку. — Простите. Просто забавно, — без задней мысли сознаётся парень, поднося ко рту кулак и якобы откашливаясь. — Не переживайте, Арсений Сергеевич, я уже давно в порядке. Не надо "вдохов-выдохов". Попов, глядя на фигуриста несколько свысока, благосклонно кивает, явно обрадованный таким раскладом, и хлопает в ладоши, обращаясь уже ко всем спортсменам: — Так, все всё взяли? Рюкзаки, сумки, документы? Команда отзывается гулким, нестройным "да-а-а", и Попов, мысленно пересчитав всех присутствующих, разворачивается на пятках, следуя прямо к представителям пограничной службы. Фигуристы один за другим предъявляют паспорта, где-то совсем близко тихо переговариваются Милана, Ромка, Алина и присоединившийся к ним Ярик, и Тоха чувствует себя в этой атмосфере подозрительно спокойно. Расстёгивает барсетку, просовывая в неё руку, и застывает с молчаливым и недоверчивым ужасом на лице. Хаотично перешаривает содержимое, ощущая, как поджилки начинают трястись, тупо моргает и переводит беспомощный взгляд на Арсения Сергеевича, контролирующего ситуацию и наставляющего других ребят, помладше, которым ещё не доводилось летать на самолёте. Смотрит на мужчину стеклянными зелёными глазами и понимает, что сейчас ему, похоже, придётся принять смерть от меча. Потому что паспорт, грёбаный паспорт остался безмятежно лежать на одной из полок шкафа в прихожей. А ведь Попов ещё с утра в их общую беседу писал проверить наличие всех необходимых вещей, настоятельно рекомендуя отнестись к этому со всей серьёзностью... У Антона ноги подкашиваются, наливаются свинцом, а в голове никаких слов, кроме нецензурных. Он пропускает компанию своих закадычных друзей вперёд себя, стараясь заткнуть сердце, зашедшееся в изломанном, лихорадочном ритме, и оказывается самым последним, неловко переминаясь на месте и не зная, куда себя деть. — Ребёнок, давай шустрее, — подгоняет его Попов, и Антон зажмуривается, дыша непозволительно часто, будто стремясь разорвать лёгкие к чёртовой матери от перенапряжения. — Антон, давай, — Арсений хмурится, начиная идти к нему, и Тоха машинально пятится, чуть ли не летя назад. — Шастун, что происходит?.. Ты настолько боишься летать, что ли? Зачем... зачем было обманывать и убеждать меня в том, что всё в порядке? — старший решительно наступает на него, становясь всё серьёзнее и серьёзнее по мере приближения. Антон сразу же забывает о том, что вообще нужно подавать признаки жизни. Только таращится на мужчину, которого медленно, но верно покидает всякое терпение, и выпаливает так быстро, как может в сложившихся обстоятельствах, буквально тараторя и глотая буквы, и под конец фразы его голос сходит на "нет", отзываясь в шуме аэропорта слабым хрипом: — Арсений Сергеевич, я забыл паспорт... — Что? — Попов, тут же переменившийся в лице и надеющийся на то, что ему просто-напросто послышалось, аккуратно подкрадывается с видом коршуна, и Антон, уперевшись спиной в доску информации, осознаёт, что он в ловушке. Бежать ему точно больше некуда. Сейчас его сожрут прямо здесь - ничего не оставят. — Что ты забыл?.. — Паспорт, — сипло произносит Шастун, с необъятной тоской указывая на свою расстёгнутую барсетку, в которой никаких документов действительно не наблюдается. Продолжает поедать взором Арсения Сергеевича, от доброты и положительного настроя которого и следа не осталось, и зачем-то в очередной раз повторяет попугаем: — Я забыл паспорт... И Арсения, пилящего его ополоумевшим, чудовищно холодным взглядом, полным отчётливо проступивших гигантских ледников, вдруг внезапно прорывает, и всё его тепло испаряется так, словно его здесь никогда и не было: — Ребёнок, ну почему ты такой безответственный? Почему никто из фигуристов не приносит мне столько хлопот, сколько приносишь ты?! — Арсения, обычно осторожного и рассудительного на людях, терпящего косяки Антона столько недель, несёт, а любопытные зеваки, окружившие команду, поспешно достают телефоны, так некстати начиная снимать происходящее, и по итогу подивиться на разворачивающуюся сцену стекается добрая половина народа. Весь аэропорт будто притихает, сужаясь до размера этих двоих. Арсений знает, нет - он убеждён в том, что он не хочет ранить этого ребёнка нарочно. Вот только терпеть такое наплевательское отношение к спорту и к своим же собственным просьбам быть повнимательнее он не намерен, а потому агрессия выплёскивается из мужчины сама собой. Понимает прекрасно, что задевает подопечного за живое, но не управляет собой. У Антона за миллисекунду расширяются зрачки и начинают дрожать губы. То ли от публичного унижения, то ли от того, что Арсений действительно орёт на него. Не ругается, как привык это делать обычно, - журя и не при всех, с нотками юмора. А истошно кричит, разрывая барабанные перепонки. — Я заколебался постоянно с тобой возиться, — на эмоциях выдаёт Арсений, всплёскивая руками, на самом деле не испытывая ничего подобного. Хочет лишь, чтобы этому безалаберному мальчишке стало стыдно. А Антону тем временем ни капли не стыдно - обидно до головокружения и до тошноты, которая к глотке неторопливо, но основательно подступает. — Мне надоело! Я тебе не отец! Не нянька! И не мальчик на побегушках! — Арсений заканчивает свою гневную тираду всё так же на повышенных тонах и тяжело, рвано выдыхает, словно ставя жирную, смазанную точку, превращающуюся в кляксу. — Как я могу регулировать это?! — У Антона тоже сдают нервы, но он, в отличие от старшего, не кричит, а горячо шепчет, зная, что и без того будет услышан, и парень в сердцах пинает несчастный мусорный бак, предназначенный для пластика. — Достали уже! То молчите миллион лет, то отчитываете, как первоклассника! Либо скажите: "Вали, Шастун, на все четыре стороны", либо принимайте таким, какой есть! "Потому что я, блять, вас любым принимаю", — суматошно проносится в мыслях, и Антон чувствует себя быком на корриде, перед которым, раззадоривая, взмахнули огромной тряпкой из кроваво-красной ткани. Шастун смотрит на Арсения, не находящего достойного ответа, ещё пару затянувшихся во времени и в пространстве мгновений, совершенно ничего не говоря, резко отворачивается, до глухого скрипа сжимая на ручке чемодана беспокойные, дрожащие пальцы, и стремительно удаляется, параллельно громко матерясь и даже не обращая никакого внимания на поражённые взоры тренеров, хореографов, товарищей по сборной и ротозеев. — Куда?.. — Арсений шагает вперёд, тут же останавливаясь, и вытягивает руку по направлению к Антону. — Шастун, вернись немедленно! Шастун!!! — Вернусь. Прилечу другим рейсом, — сквозь смертельную боль, разрезающую напополам и бьющую по грудной клетке, расстроенно, рассерженно и угнетённо кидает Антон так раскатисто, что это слышит бо́льшая часть присутствующих, и уже через несколько секунд оказывается вне зоны видимости, оставляя людей, находящихся в аэропорту, удручённо замолкнуть.

***

Арсений бродит по номеру, как тигр по клетке, меряя небольшую комнату шагами, и не может ни в себя прийти, ни места себе найти. С утреннего инцидента прошло уже практически восемь часов, и, если верить Ковалёву, поддерживающему с Шастуном постоянную и неразрывную связь, Антон должен прибыть в отель с минуты на минуту. В Красноярске, находящемся в другом часовом поясе, уже давным давно сгустились настоящие январские сумерки, за окном валит крупный, искристый снег, увязающий в кромешном мраке ночи, а температура снаружи неумолимо понижается, и туристам и жителям города открываются врата настоящих ледяных хором. Попов роняет тело на край кровати, протирает лицо руками, ощущая себя изнурённым и даже взбешённым из-за того, что всё оборачивается вовсе не так, как хотелось бы, и не сразу реагирует на входящий звонок от Женьки, глядя на телефон с таким глупым и отсутствующим выражением лица, словно видит подобное устройство впервые. Закатывает глаза, без какого-либо труда понимая, о чём именно сейчас будет расспрашивать его девушка, но всё-таки тычет на иконку принятия вызова. — Господи, Арс! — с ходу начинает Женя, даже не поздоровавшись, и Арсений сжимает губы в тонкую полоску, молясь выдержать этот тяжёлый разговор. — Что у вас там происходит? — А что происходит? — с напускным равнодушием вторит ей Попов, ёрничая, но тут же немного смягчается, осознавая, что из-за собственной злости перегибает палку. Женька - слишком хорошая и умная девушка. Она этого не заслуживает. — Все репортёры трубят о вашем с Антоном конфликте! Ролики очевидцев везде! Ты вообще в курсе, что все спортивные форумы пестрят обсуждениями вашего скандала? Я уже, как минимум, семь таких постов видела! А я только зашла в интернет, между прочим! Что ты натворил?! — чихвостит, как нашкодившего ребёнка, а Арсений непроизвольно хрустит пальцами, долго и муторно раздумывая над ответом. И не приходит ни к какому логичному объяснению. — Да пошёл он, — цедит сквозь зубы мужчина, всё же не выдерживая и падая на постель, вытягиваясь в полный рост прямо в одежде. — Арс, — тон Женьки настолько нравоучителен, что аж противно становится, - вот только не от её интонации, а от самого себя, — складывается впечатление, что подросток в вашем тандеме ты, а не он. Антон, к слову, эту ситуацию ещё никак не прокомментировал, хотя журналисты его буквально достали у аэропорта... — Ну флаг ему в руки и барабан на шею! — в ярости высказывается Попов и мысленно влепляет себе пощёчину, повторяя, как мантру, заученный наизусть устав, созданный им же самим несколько лет назад: "Женька ни в чём не виновата. Перестань на неё орать. И не цепляйся к каждому её слову, даже если твоё настроение хуже некуда". — Всё-всё, прости, — он резко садится, даже не потрудившись разогнуть спину подстать истинному спортсмену. — Я просто ужасно злюсь на него. Как с цепи сорвался. Вот и вспылил. Сил уже нет. — Нет ни одного видео, где запечатлено начало ссоры... Что ты ему сказал? — интересуется девушка со строгостью, распознаваемой даже за тысячи километров от Москвы, и Арсений думает о том, что ему сейчас придётся, как пятилетнему мальчику, сознаваться во всех своих грехах под страхом небесной кары. Чтобы рассердить Женьку, надо выложиться на полную и поднажать. И Арсений, судя по всему, в этом плане молодец. Постарался, мать вашу... — Что ты ему сказал, Попов? — Если коротко, то обвинил его в том, что он источник всех моих проблем, — Арсений слышит, как Женя цокает. Чуть различимо, но обрывисто, как мамы обычно цокают на непослушание своих детей. — Ну что?! Он сам нарвался... — Признай, что ты зол не на самого Антона, а на его безалаберность, — констатирует факт. Просто и без упрёков, а Арсения отчего-то это так раздражает, что он чувствует себя окончательно и бесповоротно загнанным в угол, шумно дыша чуть ли не до клубов пара из носа. И мужчина уже собирается как-нибудь сострить, как Женька перебивает даже его собственные мысли, продолжая свою фразу, видя Арсения насквозь и зная "от" и "до" его сильные и слабые стороны и зная его как облупленного: — И не смей паясничать, Попов... — она ненадолго затихает, когда ответа от Арсения не следует. — Кстати, тут какой-то новостной канал слух пустил, что Антон покидает сборную из-за этого недоразумения... Это ведь... это ведь неправда? — в её голосе проскальзывает безотчётное волнение, а Арсения будто током прошибает. Если Шастун, изначально намереваясь уйти из фигурного катания, действительно бросит их команду в ближайшее время, это будет фиаско. Это будет величайшая история для всех сми, которые мигом очернят репутацию Арсения, - им лишь повод дай. — Неправда... — приложив нечеловеческие усилия, врёт Женьке Арсений, изнурённо прикрывая глаза и легонько покачиваясь в сидячем положении. — Конечно, неправда, солнце. Никого он не покинет. Замнём как-нибудь, — заявляет обрывисто, с каждым своим словом теряет свою уверенность, которая под конец предложения разлетается прахом и исчезает, будто её и не было, хотя Женька и верит ему, выдыхая с облегчением. Арсения с головой накрывает болезненное осознание: Антон ведь и вправду может распрощаться со спортом раз и навсегда. И скрыться прочь. Он же уже давно этого хочет - Арсений об этом не забыл. Вот только ни Попов, ни Шастун от этого не выиграют. Потому что на Арсении останется грязь, от которой ему, благодаря наиболее влиятельным журналюгам, никогда не отмыться. Знает он всё о коварном мире масс-медиа: там никто из потерпевших неудачу не выживает. К тому же, в случае ухода Антона, он потеряет одного из своих самых талантливых фигуристов, к которому, несмотря на былую неприязнь и периодические гнев и желчь, всё же привязался и прикипел. Да и ребёнком кого потом называть, в конце концов?.. Кого ругать, над кем добродушно смеяться в случае его очередного прокола, на чьё застенчивое лицо смотреть, внутренне восторгаясь этой простотой и робостью?.. Да и сам Антон, очевидно, пострадает не меньше. На корню загубит свою карьеру и светлое будущее, пророчащее ему любовь миллионов поклонников, славу и ровные стопки шуршащих купюр. Арсений понимает, что молчит уже непозволительно долго, смертельно угнетая и Женьку, и самого себя, но не может перестать размышлять над планом по удержанию Антона в команде. Тот должен, нет - обязан остаться. Потому что без него уже будет не то. И без него уже будет не так. Почему не то и не так, брюнет себе, как ни силится, объяснить не может. Ни намёка не видит. Ни мельчайшей, самой мизерной подсказки. Лишь догадывается, что необходимо во что бы то ни стало бросать всё и бежать извиняться, даже переступая через собственную гордость, лишь бы этот ребёнок не упал духом. Лишь бы уберечь от непоправимой ошибки, пока ещё не слишком поздно. Коротко прощается с ничего не соображающей Женькой, то и дело посматривая на передвигающуюся стрелочку на циферблате наручных часов, торопливо спускается на пару этажей вниз, даже не на лифте - по ступенькам, словно не помня о существовании чудо-техники, и останавливается возле Антоновой двери, к которой, кажется, ещё никто не притрагивался. Шастун появляется лишь через десять минут, в течение которых Арсений буквально изводит себя ожиданием, исходив всё свободное пространство в коридоре вдоль и поперёк. Идёт, направляя на Арсения Сергеевича испепеляющий взор, и выглядит так же, как и утром: всё такой же нахохлившийся, как воробей, обиженный, сонный после изматывающего перелёта и, похоже, ещё и голодный. А Попов, уже давно рассмотрев подопечного и оценив его мрачное состояние, вместо того, чтобы просить прощения за свою вспыльчивость в момент, когда Антон был максимально напуган, вдруг ни с того ни с сего начинает жалить только сильнее, сам не подозревая, что за чертовщина с ним творится: — О, явился. — А куда я, по-вашему, мог запропаститься? — Тоха свою пассивную агрессию не скрывает даже, на брюнета не глядя, и прикладывает сенсорную карту к датчику, распахивая перед собой дверь в свой номер и вваливая туда свою уставшую тушу, желая поскорее покончить с этим бестолковым спором и завалиться спать, даже не поужинав и не перекусив. — Обещал, что прилечу следующим самолётом, - вот я здесь. — Зная твой уровень везения, Шастун, тебя могло даже в Чёрную дыру засосать, — Арсений не знает, откуда в нём берётся этот яд, совершенно ведь с другими намерениями пришёл, но Антон, ощетинившись, поддерживает словесную перепалку в два счёта. — Очень смешно. — А кто смеётся?.. — с театральным удивлением вопрошает старший, наблюдая за тем, как Антон неаккуратно спихивает с гудящих ступней зимнюю обувь, видимо, изо всех сил делая вид, будто Арсения здесь нет, а если есть, не очень-то он его беспокоит. И такое поведение подопечного только распаляет тренера ещё больше. — Поздравляю, ты теперь звезда интернета. — Может, я на это и рассчитывал? — язвит Антон, в гневе швыряя барсетку куда-то на подоконник и чуть ли не срывая с себя толстовку, оставаясь в одной бежевой мятой футболке, прилипшей к телу. — Ребёнок, не выводи меня, — клокочущим шёпотом произносит Арсений сквозь плотно, до скрежета сжатые зубы, не оставаясь в долгу, и борется с желанием дать подзатыльник, потому что кулаки чешутся. — Чего ты пытаешься добиться своей дерзостью? Антону так хочется невпопад ляпнуть "вашей любви", но он лишь недовольно цокает языком, выказывая самое искреннее безразличие к вопросу Арсения Сергеевича, провоцируя того на гораздо более крупный конфликт своим игнорированием. — Ты шипы свои для кого-нибудь другого выпускай. Не для меня. — Пошли вы, — тянет Антон на грани слышимости, вынуждая Попова недоумённо вскинуть брови, и заканчивает свою реплику уже намного громче: — Отстаньте от меня. У вас биполярка, Арсений Сергеевич, вам лечиться надо. Арсений, рассуждающий о том, что он ничего вразумительного от Шастуна не добьётся, потому что сам ведёт себя и не лучше, и уже собирающийся выходить вон, замирает, сглатывая, и черты его лица в пару мгновений становятся острее и выразительнее. А Тоха тут же казнит себя за то, что действительно произнёс это вслух, поддавшись импульсивному порыву. Вот только отнекиваться у него явно уже не получится. — И что ты имеешь в виду? — Попов бледнеет, корчится так, словно получил удар ниже пояса, и скорее говорит, чем спрашивает, тихо, но внятно, огрубевшим, пугающим тоном, и Антон аж рефлекторно сжимается, делая крохотный шажок назад, но отступать от намеченной цели не планирует. Не только Арсений имеет право его ранить. Пускай поживёт в Антоновой шкуре хотя бы пару минут. — Раздвоение личности, вот что. Утром вы один, вечером - совершенно другой. Полная противоположность! Определитесь уже, какую маску носить и людям показывать, потому что лично мне нихера не понятно. Вы грёбаный лицемер, Арсений Сергеевич! И прикрываете свою гнилую душу мнимой заботой, о которой не имеете ни малейшего понятия! — восклицает Антон, в сердцах топая ногой, пиля мужчину откровенно возмущёнными и в то же время полными бездонного отчаяния зелёными расплывчатыми глазами, не веря, что, фактически, окатил Арсений холодной до жжения правдой, как водой из ведра, и на самом деле даже жалея, что заикнулся о том, о чём нужно молчать в тряпочку, но процесс уже запущен. Шестерёнки уже закрутились с библейской скоростью. Течение неукротимой реки уже к чёрту прорвало все дамбы. Даже самые надёжные. Потому что Арсений Сергеевич больше ни слова не бросает. Ни буковки из себя не выдавливает. Уже даже токсичной. Только кидает на Шастуна уничтожающий, губительный, леденящий кровь взор. И уходит. Хлопая дверью так раскатисто, что его затаённую истерику, наверное, всему этажу должно быть слышно. И оставляя Шастуна, заварившего эту кашу, в тягостном, пробирающем до костей одиночестве. Антон, страдальчески дыша и чуть не плача от этой нестерпимой рези, отклоняется, упираясь лопатками в обои и жмурясь, и медленно сползает по стене, постепенно присаживаясь на корточки и крепко зажимая открытый рот ладонями, издавая немой вопль, который пускает мучительно холодные мурашки по каждому участку кожи, оголяя клубок нервов, словно неисправный провод. Шастун пытается, изо всех последних сил пытается не корить себя за эту эмоциональную бурю, за эти издевательские фразы в адрес Попова, но не может, хоть и понимает, что они оба сломали всё то, что выстроилось между ними путём проб и промахов. И оба в одинаковой степени виноваты в том, что сейчас произошло. С морозной улицы раздаётся треск стекла и срабатывает автомобильная сигнализация, и тревожность будто царапает внутренности наточенными, как иглы, когтями, раздирая в кровь и не давая и шанса спастись. И Антону кажется, что сейчас у него случится что-то наподобие панической атаки, о которой он так часто читал во всяких психологических книгах, потому что чувства накапливаются, накладываясь одно на другое, и тянут его на чернеющее дно. Но ничего не происходит. Ни психоза. Ни слёз. Ни дрожащего от рыданий голоса. Ни трясущегося, как в припадке, тела. Ни затруднённого дыхания. Ничего. Только пустая комната. Абсолютно беззащитный, ненавидящий себя и сходящий с ума Антон. И давняя подруга-боль, аккуратно берущая его под руку и оплетающая его своим колючим плющом.

***

Вскоре Антон успокаивается. А может, только занимается самообманом, слепо веря в то, что остыл. Потому что начинает считать, что всё обернулось в лучшую сторону. Для них обоих. Потому что на такой ноте расставаться будет в разы легче. И не так страшно. Он всего лишь вернётся в Москву, напишет заявление о уходе - или что там от него нужно? - и покончит с этими нервотрепками раз и навсегда. Парень бродит хмурый, как тёмно-сизая туча, но всякий раз, пересекаясь с Арсением Сергеевичем, изображает вселенскую невозмутимость, хотя при каждом взгляде на Попова сердце, словно на автомате, предательски сжимается, значительно сокращаясь в размерах. Антону кажется, что ещё чуть-чуть - и от этого органа ничего не останется. И что самому Антону в конечном счёте ничего не останется. Ни единого воспоминания о том, как когда-то было хорошо. Арсений Сергеевич его попросту игнорирует. Тоже. Так, словно всё вернулось на круги своя, словно они оба очутились в октябре, где они друг другу - никто. Игнорирует, когда Шастун и Ковалёв во время тренировки со скакалкой тихонько пересмеиваются, то и дело отвлекаясь от выполнения упражнения. Игнорирует, когда Антон дважды падает на льду за день до важного проката: первый раз - нечаянно, второй - нарочно, дабы подтвердить свои догадки. Игнорирует и глядит в абсолютно ином направлении, будто все травмы подопечного его нисколько не касаются. Будто сам Антон ему совершенно побоку. Игнорирует даже тогда, когда по итогу короткой программы Шастун, выступив блестяще и безукоризненно, оказывается вторым в рейтинге, уступив Творскому всего каких-то полтора ничтожных балла. Лишь, будто насильно себя заставляя говорить, против воли дарит сухое, не несущее в себе ничего, кроме пренебрежения, «молодец» и до конца дня на него даже не смотрит. И этот накал страстей между ними замечают все. И пронырливые представители сми, которые ловят их на каждом повороте и уходят, оставаясь ни с чем, потому что ни Антон, ни Арсений никаких комментариев на эту тему не дают. И тренеры с хореографами, которые Арсения по пустякам не дёргают и хмурят лоб, периодически всё-таки ёжась от предельного, давящего напряжения, повисшего между Шастуном и Поповым. И шайка-лейка Творского, обсуждающая это у Антона за спиной, будто поговорить больше не о чем и не о ком. А Тоха терпит это всё, стискивая зубы. И, по правде сказать, убивать голыми руками готов, когда Ромка приближается к нему в вестибюле гостиницы, неловко поправляя на плече спортивную сумку и долго собираясь с мыслями, как перед какой-то значимой беседой. В курсе Антон, о чём тот речь хочет повести. Вот только Антону этого всего не нужно. — Тох, — Ромка, истерически теребя пальцами собачку молнии на спортивной куртке, равняется с ним и толкает дверь вперёд, вынуждая Шастуна выйти первым и насупиться. — Попов после вашей ссоры жутко странный... Не находишь? — Он всегда странный, — бурчит Антон, который размышляет о том, что лучше бы Ромка деликатно отмалчивался. — Так что ничего необычного. — Да... да... — Рома мнётся, выводя Тоху из себя, и продолжает тихонько, словно боясь, что за каждое неаккуратное слово ему прилетит: — Вот только мы с Миланой из-за этого не можем никуда отпроситься... — Тебя только это волнует?! — Антону даже дико от того, насколько корыстно звучит голос друга, который всегда был исключительно на его стороне. Даже в самые трудные времена. И куда только это всё подевалось?.. И Ромка уже собирается проблеять что-то в своё оправдание, но Антон разом пресекает все эти попытки: — Жаль тебя огорчать, — отвечает с очевидным сарказмом, нарезая круги около автобуса, нетерпеливо дожидаясь остальную часть команды, которая, никуда не спеша, плетётся в их сторону, — но твои проблемы просто ничтожны по сравнению с моими... Рома захлопывает рот, так ничего и не сказав, и подрагивает то ли от собачьего красноярского холода, то ли от трепета перед произвольной программой, на прокат которой они сейчас должны отправиться, то ли от того, что Антоновы слова сочатся желчью. — Я думал, вы с ним стали довольно близки... — неуверенно, как-то зажато предполагает Ковалёв и, когда Антон резко останавливается, будто прирастая к месту, тормозит тоже. — С чего ты взял? — Я... я не знаю, Тох, — Ромка судорожно сглатывает и стыдливо прячет взгляд, лишь бы не смотреть на Антона, который наготове взорваться, как вулкан, который всё это время считали потухшим. — Это выглядит именно так, поэтому... Вам бы помириться, Шаст. — Каким, блять, образом? — Шастуна пробивает на эмоции, и Ковалёв аж подпрыгивает. — "Мирись-мирись, больше не дерись?" Мы, сука, что, в детском саду? — Ну уж не настолько категорично... — обиженно сопит Ромка и замолкает, замечая приближающегося к гудящим спортсменам Арсения Сергеевича - почему-то ещё более угрюмого, чем вчера. — Тох... — Не хочу я с ним мириться, вот и всё! — Антон спохватывается только тогда, когда различает негромкое покашливание совсем близко. Буквально в паре метров. Но, вопреки собственному невыносимому желанию извиниться, наконец, перед мужчиной и броситься в его объятия, прося, чтобы тот успокоил его и спрятал от всех этих невзгод, даже не поворачивается, напряжённо хмуря лоб, и вида не подаёт, что вообще совершил что-то запретное. Арсений тоже ничего не произносит. Даже коротким пронзительным взором не удостаивает, первым поднимаясь в автобус, и располагается где-то в самом конце, тут же погружаясь в изучение узора на мягких креслах. Будто ему по барабану на Антона и его глупые бредни. А Антон, пользуясь этим, вставляет в уши наушники, врубая звук на полную, и открывает мессенджеры, со сдержанной, но довольной и искренней ухмылкой пробегаясь взглядом по сообщениям от друзей.

Димон, 11:41 АнтоОоООон ШастуУуУн - это больше, чем жизнь, это наша судьбаАаААаа

С смс Позова он ржёт в голос, и Ковалёв, заинтересованный в причине его смеха, словно позабыв обо всём своём негодовании, смотрит в экран Антона через плечо и тоже хихикает, где-то в глубине души радуясь тому, что печальный Шастун расцветает от этих строк. Антон тем временем, ничего не замечая, не перестаёт вчитываться в пожелания Суркова и Матвиенко, и ощущает себя немного счастливее из-за того, что и Лёха, и Серёжа, будучи совершенно занятыми, всё-таки выкроили себе свободные минутки, чтобы написать ему.

Лёха, 15:02 Тоха, ты в любом случае самый лучший. Порви там всех этих неудачников. Серый, 16:27 Если ты не привезёшь золото, я не вернусь из Вены)))

"Так нечестно, это шантаж", — отвечает Матвиенко Антон, добавив к сообщению несколько незамысловатых смайликов, и отправляет, чувствуя какую-то волшебную лёгкость внутри. Будто все беды постепенно испаряются. Хоть и осознаёт, что это ни черта не так. И что всё самое сложное ещё впереди. Сейчас бы программу откатать. А потом... Тоха кусает губы, жалея, что громкость музыки прибавлять уже некуда, и старается не думать, что именно будет потом. По ходу разберётся. Потому что главное на данный момент - Арсению Сергеевичу на глаза не попадаться и не встречаться с ним нигде, что, увы, чисто физически невозможно: даже на объявлении результатов они будут обязаны сидеть вместе. — Ром, не обижайся на меня, пожалуйста, — Шастун вынимает один наушник и вырывает Ковалёва, беспечно уткнувшегося в окно и следящего за пролетающими мимо них домами и зданиями, из коматозного состояния. Ромка в ответ только промаргивается, не догоняя, что от него требуется. — Я не в лучшем настроении последние несколько суток. — Ничего, — Ковалёв приподнимает уголки губ в обезоруживающей улыбке, и Антон, глядя на просветлевшее лицо друга, невольно улыбается тоже. — Я всё понимаю, Тох. Ты тоже на меня не злись, я не хотел тебя из себя выводить... — Забей, оба хороши, — машет ладонью Антон, мол, "проехали", и возвращает наушник на его законное место. Ему надо настроиться. И не мучить себя самобичеванием и бесконечными соображениями по поводу того, как ему двигаться дальше. С кем, в каком направлении. И зачем. Он прикрывает глаза, щекоча кожу ресницами, и проваливается в полудрёму.

***

Толпа вопит что-то с трибун, но Шастун не разбирает ни слова. Жмётся к скамейке, наблюдает за Ковалёвым, заканчивающим своё выступление, и нервно аплодирует другу, на самом деле желая исчезнуть. У Ромки - всего пара мелких недочётов, за которые точно не снимут много баллов, и Антону абсолютно не охота тягаться с ним. В конце концов, результат заранее всем известен: Антон из-за своей паники опять окажется где-то в хвосте. Но, собственно, ничего страшного - так или иначе, это его последний прокат. От этой мысли даже тошно становится, настолько, что Шастун хватается за телефон, как за спасительную соломинку, листает какие-то эстетичные картинки и мемы, периодически скидывая часть из них в беседу с друзьями. Перед его собственным номером ещё три спортсмена, но с каждой секундой испуг только нарастает, слепляясь в неохватный снежный ком, который давит на парня, размазывая его по земле. И Антон, крепко зажмуриваясь, ловит себя на болезненной мысли: "Арсения Сергеевича бы сюда. Чтобы пожалел и сказал, что всё обязательно будет хорошо". Вот только ничего подобного в жизни Шастуна уже никогда не будет. И от этого слёзы предательски подкатывают, но Антон упрямо держится, не позволяя себе расклеиться на глазах стольких людей. Фигурист из команды конкурентов заканчивает прокат, ловя с трибун пышные букеты цветов, и Тоху накрывает неприятное осознание, что вскоре ему тоже придётся выходить на лёд, который он терпеть не может, и притворяться, что он величайший фигурист, лишь бы не упасть в грязь лицом. Парень рвано выдыхает, подрываясь с места, и уже собирается вверить телефон вернувшемуся с оглашения баллов Ромке - покрасневшему и взбудораженному, получившему истинное удовольствие от своего катания, уже тянется к Ковалёву, как вдруг замирает, чувствуя вибрации гаджета в своей потной ладони. Глупо пилит взором загоревшийся экран с коротким словом "Димон", непонимающе ведёт бровью, размышляя над тем, что сейчас не время для разговоров, но вызов всё-таки принимает, нутром ощущая, что это нечто безумно важное. Без повода Позов не стал бы звонить. — Алло, Тох... Ты не занят? — как только Антон снимает трубку, вопрошает Позов, и его голос отчего-то звучит так надломленно, словно стряслось что-то непоправимое. — Вообще мне не особо удобно, но если это что-то срочное, то выкладывай, — Тоха аж напрягается весь, машинально сжимаясь, и прослеживает за тем, как на катке появляется другой спортсмен, с каким-то с молчаливым ужасом понимая, что он следующий. — Поз?.. — Тох... — Дима шепчет такой траурной интонацией, что кровь в жилах стынет. — Лёха разбился, — у Антона мгновенно твердеют ступни, словно прибиваясь к полу гвоздями, и он ошарашенно глядит перед собой, не видя ничего. — Только что с мамой его пересёкся, они с опознания... — Что?.. Как?.. — от шока пошатнувшись и схватившись за спинку одного из сидений, хрипит Шастун и никак не может поверить в эту банальную истину, которая набатом гремит в голове. — Что произошло?.. — Ехал по трассе, скорость совсем низкая была, но какой-то козёл вылетел из ниоткуда. Прямо на встречку, и... блять... — Позов оглушающе всхлипывает в трубку, уже не пряча своих эмоций, а у Антона в этот момент мир безбожно переворачивается, рухнув прямиком в пылающую пропасть. А уязвимое сознание ещё и добивает, подкидывая бесчисленные маниакальные флэшбеки: — ...Обещай, что покатаемся после России твоей? — Честное пионерское. Я вернусь, и мы с тобою всю Москву исколесим... — ...У меня региональные этапы олимпиад начинаются, я даже проводить не смогу прийти. Прости, мне прям стрёмно. — Да ты чего? Я же не навсегда уезжаю, тысячу раз увидимся ещё... — Поз, это было максимально не вовремя, — произносит Шастун окончательно упавшим тоном, силясь, чтобы не разреветься, как младенец, прямо перед своим прокатом, и придерживается за бортик, краем глаза видя, как к нему бредёт Арсений Сергеевич, и впервые за эти дни по-настоящему не придавая этому никакого значения. — Я... Я знаю, Тох... Я, сука, всё знаю. Но до Серёжи не дозвониться, а я не мог... один... — Дима, похоже, и вправду плачет навзрыд, буквально задыхается от своей истерики, и Антону становится дурно до такой степени, что его начинает мутить. — Прости... — Дим, спокойно, дыши, — Антон сам еле держится, чтобы не упасть в обморок, скорее подбадривая не Позова, а самого себя, и прокусывает губу, сдирая с неё кожу и тут же слизывая алую струйку с металлическим привкусом. Вся чёртова Ледовая Арена перестаёт существовать для него. Всё окружение, включая зрителей, превращается в серый густой дым, окутывающий целиком. И Шастун судорожно ищет ещё какое-нибудь утешение для давящегося горечью Позова, но не успевает, потому что кто-то бесцеремонно вырывает у него телефон, сбрасывая звонок. — Шастун, хватит трепаться! Вперёд! — Арсений Сергеевич в безудержной ярости. Метает молнии иссиня-чёрными глазами и не терпит никаких возражений, в действительности не видя, насколько Шастуну мучительно плохо. — Никто тебя ждать не будет! Взял в моду базар разводить!.. А Антону тяжело настолько, что его знобит и он не может дышать, захлёбываясь отравленным кислородом, не в состоянии выжать ни единой фразы в своё оправдание. Последняя ниточка в душе рвётся, Шастун мысленно летит вниз, как сорвавшийся с троса лифт, и у него внутри не остаётся ничего, кроме сгустков нарастающей и убивающей его боли. У него больше нет сил на скандалы. Он не хочет, совершенно не хочет пререкаться с Поповым и перечить ему, ведь мужчине в данный момент плевать на всё и на всех. А потому поддаётся без лишних напоминаний и, дрожа всем телом, выходит за калитку. Ему кажется, что лёд под ним трещит, ломается и лопается, что сам он проваливается в ледяную обволакивающую бездну, беспомощно хватаясь руками за что попало. "Замороженными пальцами в отсутствие горячей воды", — непроизвольно проносится в голове, и Антон в который раз за вечер жмурится, всё же выкатываясь на середину катка на ватных ногах, чувствуя, как сердце внутри буквально взрывается, расщепляясь на молекулы. Ощущает на себе прицел десятков камер и сотен испытующих глаз, ёжится, но не от внешнего холода, а от внутреннего, знает, что на экранах прекрасно видно его воспалённые блестящие глаза, и думает лишь об одном: "Откатать. Откатать. Откатать. Во что бы то ни стало..." Публика восторженно хлопает ему, и лёд погружается во тьму, оставляя одного Антона в блеске прожекторов, лучей которых парень в упор не замечает.