Льды и пожары

♫ FINNEAS - I lost a friend polnalyubvi - Чужой среди своих ♫

И я вновь просыпаюсь, С каждым днём всё сильнее Ощущая под кожей Боль резкой потери

Грохот переполненных трибун и восторженные людские голоса сливаются в визжащий ультразвук, давящий на перепонки, и Антон переводит мутный расфокусированный взгляд куда-то вперёд, ничего не видя перед собой. Смотрит украдкой на золотую медаль, боковым зрением замечая насупившегося и разъярённого Стаса, расположившегося на ступень ниже, и рвано выдыхает. До предела и до нестерпимой боли где-то в лёгких. Ему не нужен этот пьедестал. И медаль эта чёртова не нужна. А скандирующая поздравления публика - тем более. Ему вообще больше ничего не нужно. Заберите всё. Со всех сторон доносится: "Антон, вы откатали превосходно!", "Поделитесь секретом успеха?" и "Антон, на льду вы разыграли самую настоящую драму, подскажите, что именно заставило вас так прочувствовать ваш номер?", а Шастун лишь тупо улыбается, крупно дрожа всем телом, и не понимает, как ни вслушивается, о чём его спрашивают, потому что слова, лица и цвета мешаются в одно целое, тошнотворное нечто, которое тянет его на дно. — Простите, можно я отвечу на все эти вопросы немного позже?.. — тихо, слабо, где-то на грани слышимости интересуется парень у репортёров, сующих свои гигантские микрофоны прямо к его губам, и старается отпихнуть фотографов, окруживших его. Медленно отступает, пятясь, планируя сбежать, воспользовавшись замешательством прессы, но не успевает, потому что несколько особо проворных журналисток берут его под руки. — Антон, мы не займём у вас больше десяти, в крайнем случае, пятнадцати минут, — девушки хлопают накрашенными глазками, и Шастун почти скулит от тревожности, которая постепенно охватывает его тело с ног до головы. Антон знает, почему журналисты так стремятся поговорить с ним: каждому представителю СМИ как можно быстрее нужно взять у него интервью, чтобы оказаться на первой полосе спортивных изданий. — Ну, может быть, двадцати... — Я сказал: потом, — Тоха хочет закричать, так, чтобы весь грёбаный красноярский Дворец Спорта встрепенулся, но вместо крика из горла вырывается только отчаянный хрип, которого он сам же и пугается. — Помогите... — жалобно шепчет он, норовя сорвать со своей шеи награду и зашвырнуть её к чертям куда подальше, и кое-как протискивается в узкий проход, осознавая, что репортёры не отстают. Выискивает взором хоть кого-то знакомого, кто мог бы освободить его от этой пытки, и уже практически теряет надежду, скуля, когда чувствует, что его легонько, почти невесомо тянут на себя. Готовится начать брыкаться, думая, что это очередной корреспондент, и замирает, искренне благодарный Арсению Сергеевичу, который без труда преграждает папарацци путь, подталкивает Антона за шею в какую-то дверь и что-то бросает толпе, рывком закрываясь вместе с Шастуном внутри неизвестного помещения. А Антон не соображает, что происходит. Только взирает на тренера, дико и испуганно, как загнанный в ловушку зверь, вдруг зажмуривается, прислоняясь к двери, за которой ещё слышны перешёптывания и звуки вспышек, и едва держится, чтобы не сползти по ней спиной. Кое-как выравнивает дыхание и дёргается, когда ощущает какое-то шевеление рядом с собой. — Ч-ч-ч... — Арсений, внезапно ставший таким ласковым и мягким, ошарашенный поведением подопечного, вынуждает его взглянуть на себя и аккуратно поднимает его лицо за подбородок, даже не моргая. У Антона кожа белая, как январский снег, а в растерянных изумрудных глазах стоят невыплаканные слёзы, причину которых старший, как ни силится, отыскать не может. — Ребёнок, ну ты чего?.. — взволнованно спрашивает Попов, будто раскаивается, не выдержав этого длительного игнорирования в течение нескольких дней, в его голосе сочится смутная, незнакомая доселе нежность. Антон на его вопрос только шмыгает носом, не переставая пялиться на тренера, оказавшегося настолько близко. — Это я тебя так обидел? Шастун отрицательно мотает головой, отводя взор, и выставляет перед собой ладонь, осторожно отталкивая Арсения Сергеевича, который всё же отходит на пару шагов назад, не позволяя себе ещё больше вторгаться в чужое личное пространство. — Мне холодно, — вдруг шепчет Антон вместо адекватного, вразумительного ответа, чем ужасает Попова ещё больше. — Мне плохо... — он отшатывается, резко опускаясь на пол и обхватывая колени, и Арсений, совершенно собой не владея, почему-то бессознательно располагается рядом с ним, внимая каждому слову фигуриста и кладя сжимающую ладонь ему на плечо. — Арсений Сергеевич, не трогайте меня... — парень вдруг находит в себе энергию, лихорадочно начиная вырываться и предпринимать бессмысленные попытки к бегству, и подрывается с места, отпихивая Арсения, который не поддаётся, чисто символически заламывая ему руки, чтобы парень в порыве истерики не наделал глупостей. — Я хочу домой, я хочу, чтобы всё это поскорее закончилось!.. — Тише, Антон, дыши глубже. Что должно закончиться? Я не особо понимаю, объясни мне, — Арсений буквально умоляет его, но Тоха давится бессвязными предложениями и рвётся из его хватки ещё интенсивнее. — Заяц, ну-ка возьми себя в лапки, — просит вдруг мужчина, бархатно, с теплом, уничтожая этот ледяной барьер между ними, и Тоха, абсолютно не ожидавший такого поворота событий, резко и шумно выпускает воздух через нос, переставая биться, как канарейка о прутья клетки, и от шока, растеряв остатки координации, чуть не валится на пол, когда старший с опаской отпускает его. Арсений в последнее мгновение подхватывает парня, не позволяя упасть, и насильно усаживает на так кстати оказавшийся здесь стул. Обходит кругом дрожащего, как в лихорадке, юношу, борясь с каким-то призрачным предчувствием чего-то нехорошего, и останавливается напротив, нервно впиваясь глазами в Шастуна, никак не реагирующего на внешние воздействия. Хмурит брови, извлекая из кармана телефон, и прикладывает гаджет к уху, ожидая конца длинных монотонных гудков. — Алло, Пётр Николаевич? — произносит ровно, на одной ноте, не прекращая следить за Антоном, немо уставившимся в одну точку. — Ради Бога, отвлеките прессу... Да-да, уведите их как можно дальше. Пускай у кого-нибудь другого интервью возьмут... — Арсений Сергеевич кивает сам себе, убирая мобильник, и присаживается на корточки, беря холодные руки Антона в свои, начиная бережно поглаживать, боясь спугнуть. А Шастуну впервые в жизни плевать на подобные прикосновения, о которых он раньше грезил каждый Божий день. Ему всё равно настолько, что аж кости ломит и подташнивает. Потому что единственным, о чём он размышляет, является смерть Лёши. Лёши, который всегда смеялся громче всех. Лёши, который проводил кучу времени за учебниками, мечтая поступить в престижный вуз. Лёши, который звал его кататься по ночной Москве и надеялся только на него одного. И если бы Антон мог предугадать, что всё обернётся так, он бы обязательно поехал с ним в тот день. И не смел бы упускать эту возможность. Потому что теперь Лёша уже не будет смеяться. В вуз уже не поступит. И на тачке больше не покатается. Всё произошло настолько внезапно, что кажется, будто это дурной сон, варварский кошмар. Будто срочно нужно проснуться. Потому что так не бывает. Потому что это какая-то ошибка. И только звонок Димы, такой траурный и такой короткий, прямо как оборвавшаяся Лёшина жизнь, подтверждает, что никакая это не ошибка. Не случайность. И не розыгрыш. — Блять... — тянет Антон одними губами, и Арсений лишь сильнее сжимает его трясущиеся руки, охваченные тремором, не зная, что сделать, чтобы успокоить этого маленького ребёнка, который меркнет с каждой секундой, максимально уходя в себя и замыкаясь. — Пойдём, — бросает Попов, получив от Петра Николаевича сообщение о том, что дело сделано, и помогает Антону подняться, с опаской приоткрывая дверь и убеждаясь, что журналистов поблизости нет. Ведёт его на другой этаж, всё время озираясь, торопит остальных фигуристов, уставших, но довольных, и, дождавшись, пока каждый из них покинет раздевалку, заводит туда Шастуна, управляя им, словно марионеткой. — Спокойно переодевайся, не спеши, успокаивайся, если нужно, на журналистов забей, — чётко, но не без беспокойства инструктирует Антона Арсений, протягивает ему его спортивную сумку, наблюдая за тем, как Шастун нехотя снимает коньки, и сглатывает, всё ещё сомневаясь, можно ли оставлять парня одного в таком состоянии. — Я сейчас всё соберу и вернусь к тебе, буду ждать снаружи, хорошо?.. — мужчина не отводит крайне встревоженных голубых глаз от подопечного, уже не заботясь о том, как всё происходящее выглядит со стороны, и забыв об их конфликте, и, уловив глухое "хорошо", рассёкшее, как ножом, давящую тишину, скрывается, оставляя Антона в одиночестве. А Антон думает о том, что в последние месяцы этого одиночества слишком много. Оно везде. Оно стискивает свои мерзкие клешни на глотке, бьёт в грудную клетку, вынуждая чертыхаться и, сипя, молить о пощаде. Смерть Лёши становится последней каплей. Самой мощной болью. Очередной разрушенной судьбой. И Антону кажется, будто он сам умер. Будто он разбился на этой же машине, подрезанной другим автомобилем, находясь в это ужасное мгновение вместе с Сурковым. Парень мотает головой, неслушающимися пальцами застёгивая пуговицу на джинсах, и едва не падает от эмоций, которые накрывают его целиком и заставляют увязать в себе, как в болотной трясине. Наверное, будь Антон рядом с Лёшей в тот момент, Суркову было бы не так страшно погибать где-то посреди московской трассы по вине какого-то лихого водителя. Морозной январской ночью. Когда с ним - ни одного из его близких друзей. Всё могло бы быть иначе. Совершенно иначе. Тоха судорожно всхлипывает, но всё ещё не плачет. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь из ребят увидел его раскрасневшиеся веки и опухшее от рыданий лицо. "Надо быть сильнее, — уговаривает он себя, напяливая мятую спортивную кофту, и на ватных негнущихся ногах бредёт к выходу, чувствуя, что его почти до рвоты мутит из-за всего, что ему пришлось испытать за эти несколько дней в Красноярске, — надо бороться..." Он щёлкает дверной ручкой, тормозя перед Арсением Сергеевичем, который действительно ждёт его. Мужчина стоит, облокотившись спиной об угол и уткнувшись в телефон, но, вырвавшись из прострации, поднимает на подопечного внимательный и вместе с тем отрешённый взгляд, кивком указывая вперёд. — Всё в порядке? — выдержав недолгую паузу, с тревогой интересуется Попов, сощуриваясь, а Антон, по правде говоря, не знает, что сказать. Потому что не в порядке. Потому что Антона убивает его собственное подсознание. Потому что его раздражает всё: от сжирающей пустоты внутри до переменившегося Арсения Сергеевича, который потом снова сделает ему больно своим отношением. Непременно сделает. Антон в этом уверен на тысячу процентов. — Сойдёт, — пожимая плечами, выдаёт Шастун нечто самое нейтральное, искренне веря в то, что брюнет больше не прицепится к нему с ненужными и такими мучительными сейчас расспросами. — Хочу спать. — Скоро в отеле будем, — периодически кидая на парня взгляды, констатирует факт Арсений, тяжело вздыхая, и галантно распахивает перед фигуристом дверь, пропуская того вперёд себя, как истинный джентльмен. — Поспишь. Антон, оказавшись впереди Арсения и убедившись, что тот его не видит, безрадостно хмыкает и поднимает к потолку вялый затуманенный взор, спотыкаясь на ходу. Потому что Арсений Сергеевич - идиот. И даром ясновидения явно не обладает. Ведь Антону хочется не спать, а умереть.

***

В номере гораздо теплее, чем на вечерней красноярской улице, но Шастун не чувствует перепадов температуры, прямо в куртке ложась на незаправленную кровать и подминая под себя сбившееся одеяло. Утыкается лицом в подушку, дышит, сглатывая комок горьких противных слёз, сковавших горло, и снова и снова прокручивает в памяти совместные моменты с Сурковым. Боль растёт с каждой минутой, усугубляется, превращается в капкан, сцепляющий свои острые зубы до скрежета, и Антон, не выдерживая, бьёт кулаком по подушке, желая испариться. Навсегда. Так, чтобы о нём никто и никогда не вспоминал. Вскакивает с постели, как полоумный, и несётся к своей барсетке, выуживая оттуда полупустую пачку сигарет. Если на душе есть ожог - пускай и на лёгких будет. Антона такая перспектива уже ни капли не пугает. Чиркает зажигалкой, на полную отворяя окно, впускающее вьюжный зимний кислород, от которого тело тут же начинает ходить ходуном, и, используя мыльницу вместо пепельницы, закуривает, присаживаясь на подоконник и закрывая глаза. Колючий, промозглый воздух окутывает его, и Антон весь съёживается, но, поддаваясь какому-то мазохистскому удовольствию, окно не закрывает, продолжая трястись. В сознании столько Лёши, столько счастливых воспоминаний, затмеваемых меланхоличными, что хочется орать во всю глотку. Где-то внутри тихонько стучится и аккумулируется всё та же ненасытная боль вперемешку с глубокой печалью. Настолько беспощадная и в то же время совершенно беспомощная, что даже никотин не спасает, как ни отключайся. Сколько ни затягивайся. Антон сглатывает, стряхивая пепел в пустую мыльницу, и подставляет лицо ветру, ощущая, как начинают неметь едва-едва подрагивающие от холода и от перенапряжения ресницы. Вдыхает эту снежную сырость, эту обжигающую внутренности стужу, пробирающую до колотящего озноба, и погружается в какой-то транс, далеко не сразу разобрав в этих завываниях метели чьё-то негромкое покашливание. — Это что?.. Антон поворачивается с усилием, неторопливо, как механизированный, и сначала думает, что сердце ушло в пятки, но потом делает вывод, что оно исчезло в никуда, потому что, если довериться ощущениями, внутри Антона вообще ничего не бьётся. Кроме ложных несдержанных обещаний, когда-то данных Арсению Сергеевичу. Арсений глядит на него так, словно он даже не удивлён, и даже не скрывает своего негодования. Но вместо того, чтобы ругаться и плеваться ядом, вдруг протягивает Антону стакан ароматного зелёного чая, взявшегося из ниоткуда, на который Антон таращится, боясь принять этот жест заботы. Боясь обжечься. И отнюдь не горячей жидкостью - собственными пожарами. — Пей, — Попов насильно впихивает Шастуну чай, строгим взглядом заставляя сделать хоть один глоток, и скрещивает руки на груди, буравя юноша иссиня-чёрными испытующими глазами. — И потрудись объяснить, чем ты тут занимаешься. — Арсений Сергеевич, эта сигарета - единственная за последнее время, честно, — лепечет Антон, слезая с подоконника, и уворачивается, решив, что Попов сейчас врежет ему, но старший, крайне взбешённый, только резким движением захлопывает окно, что-то бурча себе под нос, и зачем-то накидывает Шастуну на плечи мохнатый плед, до этого мирно покоящийся на спинке кресла. — Просто... просто всё навалилось... — Антон еле подавляет придушённый всхлип, вновь оказавшись в прочных сетях этого внимания, и льнёт к пледу, как к костру. — Вы... вы не понимаете, — Шастун оправдывается, испытывая такую панику, что у него колени подгибаются, и опускает голову, расстроенный тем, что он опять всех подвёл, комкая тёмную ткань. — Всё так сложно. — А когда в этом мире что-то было просто, ответь мне?! — злится Арсений, отстукивая ступнёй неровный ритм, и Антон осознаёт: по-хорошему ему должно быть как минимум стыдно и как максимум страшно, но нет ничего, кроме отвратительной тоски. Уж лучше бы Арсений причинил ему физический вред, размазал по стене, пуская кровь отовсюду, проломил бы челюсть, но выбил всю эту тупую невыносимую боль, от которой уже выть хочется. Это было бы правильно, думает Антон, он ведь заслужил это. И от этого явно было бы легче. — Арсений Сергеевич... ударьте меня, — едва различимо вдруг предлагает парень, и глаза Арсения округляются до размеров пятирублёвых монет и почти на лоб лезут от изумления. — Я же знаю, что я опять разочаровал вас. Арсений молчит несколько томительных секунд, приподняв брови, словно переваривая эту странную и абсолютно неадекватную просьбу. И вдруг в один шаг достигает Тохи, который, застывая гипсовой статуей, инстинктивно зажмуривается, подсознательно готовясь к какой-нибудь пощёчине или подзатыльнику, но ничего не следует. Вместо этого Арсений кропотливо поправляет на нём плед, а за окном с треском обламывается сосулька, падая с карниза. — Ребёнок, у тебя совсем крыша поехала, да? — Арсений будто не спрашивает, а утверждает, вынуждая Шастуна вновь открыть глаза, и едва держится, чтобы не покрутить у виска. Мысли Антона его отнюдь не радуют - на парня смотреть жалко и до колик больно одновременно, он угасает медленно, но верно, оставляя после себя только пепел, и старшему так охота узнать, что случилось, но Шастун явно не захочет что-то рассказывать. — Ты меня за кого принимаешь? Что за глупости? — Извините, — парень тут же стушёвывается, понимая, насколько тупо прозвучало его предложение, и не соображает, чего от него хотят, когда старший протягивает вперёд раскрытую ладонь, тупо пялясь на неё. — Давай сюда пачку, — Антон, кусая ободранные губы, как от сердца отрывая заветные сигареты, всё-таки сдаётся, бегая взглядом из стороны в сторону, и его прошибает током при телесном контакте с Арсением Сергеевичем, который вздыхает - громко и отчётливо, словно ему всё это осточертело. — И зайди ко мне после ужина, поговорим. Я клянусь, ребёнок: если я замечу подобное ещё хоть раз, даже не пожалею тебя. Ты у меня пощады будешь просить до конца своих дней. Ресторан открыт до одиннадцати специально для вас, — вдруг ни с того ни с сего переключается тренер, устало потирая переносицу, и Антон искренне благодарен ему за смену этой щепетильной темы. — Так что можешь прийти покушать, как будешь готов. Шастун кивает болванчиком, вообще не намереваясь есть сегодня, а Арсений стремительно покидает его номер, какой-то напряжённый и морально вымотанный, погружённый в свои раздумья, и дверь раскатисто хлопает из-за гуляющего по полу сквозняка. Антон замирает на несколько мгновений, после чего на автомате задвигает шторы, снова навзничь рухнув на кровать, и закрывается ладонями, прямо в одежде забираясь под одеяло и накрываясь целиком, лишь бы только спрятаться. И согреться. Безуспешно. В душе - обволакивающий вакуум, а в голове - белые помехи, как в сломанном телевизоре, и кричащий хаос. У него в мозгах - короткое замыкание, а в бесполезной черепной коробке лампочка перегорает и лопается от напряжения. Ещё вчера Антон с грустной улыбкой подмечал, что хуже уже не будет. Но сейчас ему приходится, борясь с безграничной грустью, пронзающей насквозь миллиардами стрел, признаваться себе, что бывает. Потому что перемешавшиеся чувства образуют коктейль Молотова, и парень взрывается изнутри, до опасных травм, повреждая каждую клетку ослабевшего тела и оставляя кровоподтёки и саднящие гематомы. Парень закрывает глаза, пытаясь обнять себя, и ещё сильнее натягивает одеяло - прямо до лба, параллельно вытирая выступившую на нём испарину. Только бы не видеть этого жестокого мира, разрушающего его крохотные, такие наивные надежды одну за другой. И не оставляющего от них ничего, кроме могильного праха.

***

Ближе к десяти вечера становится совсем паршиво. И чертовски холодно. Ещё и желудок подводит, начиная подвывать, прося пищи, и Антон без особого желания поднимается на локтях, постепенно привыкая к темноте комнаты. Из окна отеля открывается потрясающий вид на жилой комплекс с блестящими высотками. Каждый человек в этих жёлтых стёклах занимается своим делом: кто-то, возможно, читает детям сказку на ночь, кто-то болеет за футбольную команду, кто-то, сбросив оковы тяжёлого дня, пьёт вино, расположившись на кухне. Антон безмолвно следит за этими переливающимися огнями, чуть-чуть приоткрыв форточку и размышляя о людских судьбах, каждая из которых расписана поэтапно где-то свыше. Живот издаёт унылые звуки китов, и Шастун, громко вздыхая и тщетно стараясь освободиться от этой боли, которая не расстаётся с ним ни на минуту, переодевает какую-то чёрную безразмерную толстовку и запирает за собой дверь, наощупь бредя по коридору, озарённому люстрами в виде фонарей. Атмосфера какая-то зловещая, душная и томительная, и Шастун невольно сжимается, нервно перебирая пальцами в карманах и уже пожалев о том, что он высунулся из своего укромного убежища. В ресторане - несколько фигуристов, включая Творского и Ковалёва, и Арсений Сергеевич, утомлённо беседующий с кем-то по телефону и потягивающий эспрессо. Антон нарочно выбирает место как можно дальше, ставя себе на поднос только овощной салат с ломтиком хлеба. Кусок в горло не лезет. Даже такая примитивная пища как будто норовит вернуться обратно, и Тоха, отодвигая тарелку, кладёт подбородок на сложенные руки, смиряясь с тем, что ближайшие несколько дней ему придётся ходить голодным. Ему хочется алкоголя. Чтобы напиться до свинского состояния, до икоты, до летающих перед глазами звёздочек и больше не испытывать ни одной из этих эмоций. — Поздравляю! — Ромка возникает так неожиданно, что Антон вздрагивает, вцепившись ногтями в стол, и по-дружески хлопает Шастуна по плечу. — Теперь ты настоящий чемпион! — Спасибо, — сухо бросает Тоха, криво улыбаясь, и, дабы не вызвать подозрений, всё же возвращается к салату, аккуратно нанизывая салатный лист на вилку и молясь, чтобы его не стошнило от нервозности. — Мне твой прокат гораздо больше понравился. — Да ладно, что уж там, — махнув ладонью, смущается Ромка, припадая губами к кружке с какао. — Только четвёртым по итогу оказался... Антон не знает, как продолжить диалог. Ему не до утешений. Глухая боль разрастается внутри с новой силой, разливается пенящимися океаническими волнами, и парень, признаться честно, даже не понимает, откуда она берётся в таком количестве. Будто вот-вот - и она прорвёт дамбы, фонтаном выплёскиваясь наружу. — Мы сегодня на дискач, Арсений Сергеевич разрешил, представляешь? — Ковалёв дёргает уголками губ, совершенно не переживая из-за своих результатов на соревнованиях, и двигает стул ближе к Шастуну, который непроизвольно слегка отворачивается. — Погнали с нами? — Не, спасибо, Ром, но я не поеду, — Антон отрицательно мотает головой - ещё развлечений ему не хватало. — Чувствую себя кошмарно. Заболеваю, может, — умело врёт он, перекатывая во рту оливку. — Точно не поедешь? — Ромка лукаво подбирается всё ближе и ближе, а у Шастуна лишь одно желание - запереться от людей на все замки. — Много теряешь... — Ковалёв на несколько секунд замолкает, посвятив всё своё внимание какао, и Антон осознаёт, что, если Ковалёв скажет что-то ещё, Шастун просто-напросто вспылит, раскрошив ресторан в щепки. — Ты не выглядишь так, словно заболеваешь... — Рома щурится, оценивающе оглядывая друга, а у Тохи на скулах начинают ходить желваки. — Тох, у тебя всё в порядке? И от этого элементарного, совсем простого вопроса, заданного без злого умысла, Антон срывается, как перекошенная дверь с петель. Ощущает, как поджилки начинают дрожать и как кровь приливает к лицу, опаляя, и кричит шёпотом чуть ли на весь ресторан, вынуждая присутствующих тут же отвлечься от разговоров и прикусить языки: — Ром, отвали по-братски! Все отвалите от меня! Ромка судорожно сглатывает, тут же ретируясь. Антон, не выдержав, плюхается за самый дальний стол, разворачиваясь к остальным спиной. А Арсений так и застывает, чуть не уронив телефон, и быстро прощается со своим собеседником. — А я всегда говорил, что ему надо укол от бешенства вколоть, — едко замечает Стас, проводив Антона ехидным взглядом, и вновь принимается за еду так, словно ничего не произошло. Его приспешники гогочут на всё помещение, но совсем скоро забывают об этом происшествии, погружаясь в обсуждение каких-то спортивных новостей. На этот раз Шастун расправляется с салатом гораздо быстрее. Проглатывает овощи, не почувствовав вкуса, и спешит убраться прочь. И, поглощённый своими гудящими мыслями, с недоумением понимает, что ноги принесли его вовсе не к его номеру, а к комнате Арсения Сергеевича. Безэмоционально жмёт плечами, сонно трёт лицо и, вопреки всем правилам приличия, садится прямо на ковёр в коридоре, подтягивая к себе колени. Сидит так почти полчаса, не зная, чего ждёт, - запросто ведь мог пропустить мимо ушей приказ Попова явиться для воспитательной беседы о вреде сигарет. Мгновения растягиваются в вечность, время медленно пересыпается, как песок в стеклянных часах, и Тоха почти засыпает, прислонившись к персиковым обоям и содрогаясь то ли от лютого сквозняка на этаже, то ли от горя, которое лунным зайчиком сквозит где-то между рёбер. И только голос - обеспокоенный, щемящий и знакомый - побуждает его распахнуть глаза: — Ты давно здесь?.. Арсений топчется на месте, не совсем понимая, как реагировать на происходящее, осторожно подкрадываясь к Шастуну, уставившемуся на него снизу вверх своим жалостливым взглядом, как брошенный на обочине котёнок, и без колебаний подаёт руку, за которую Тоха цепко хватается, как за спасительную соломинку. — Не знаю, — Шастун неловко ведёт плечами, отряхиваясь и пряча трусливый взор, а Попов хмурится, ненадолго закусывая губу, и, картой разблокировав вход, впускает Антона в свою обитель. — Минут тридцать, наверное. Арсений Сергеевич закатывает глаза и рывком сдёргивает пиджак, оставаясь в одной белой рубашке с коричневыми пуговицами. Ерошит волосы, примостившись на пуфике, и кладёт ногу на ногу, взглядом указывая Шастуну на маленький диванчик. Тоха послушно опускается на мягкую поверхность, сплетая пальцы замочком, и не спешит поднимать на старшего глаза. Стыд, проклёвывающийся сквозь апатию, захлёстывает его, но Антон даже счастлив, что удаётся распознать в душе хоть что-то кроме боли, которой он сыт по горло. — Антон, что с тобой творится? — первым заговаривает Арсений, слегка приподнимая брови, и парень всё-таки устремляет на него свой пронзительный, разбитый взор, тут же вновь отводя его. — Опять сумбур в голове?.. Тоху бросает в краску от осознания того, что Арсений Сергеевич досконально помнит формулировку, которой Антон однажды описал ему свои порывы покурить. Клетки тела накалены настолько, что парень не может сидеть неподвижно и ёрзает, вновь и вновь кусая губы, живого места на них не оставляя, рвёт их до мяса. — Успокойся, пожалуйста, — Арсений, неспособный более лицезреть эту душераздирающую картину, вмиг подбирается к нему ближе, устраиваясь рядом на диване. — Я не собираюсь читать нотации... Я просто пытаюсь понять, что случилось, — голос брюнета дрожит, практически надрывается, да и сам Арсений не пытается сохранять самообладание, по-настоящему переживая за подопечного. — Я не знал, что эта ситуация в аэропорту так подкосит тебя. Прости меня. Антон бессильно машет рукой, мол, проехали, и Арсений Сергеевич поражается ещё больше: в его сознании их перепалка была единственной причиной, по которой Антон мог обидеться и расклеиться. Но, с другой стороны, разозлись фигурист на эту ссору, он бы тренера на километр к себе не подпустил. Выпустил бы шипы, как ёж, но с Арсением бы сейчас ничего не обсуждал. — Не в вас дело. Не только в вас, — поправляет сам себя Шастун и накидывает на растрёпанные волосы капюшон, будто подсознательно огораживая себя от лишнего внимания. — Не забивайте себе голову моими бреднями. Просто захотелось покурить. Виноват. Простите меня, — извиняется в ответ. Тихо, рвано, с надломом, на что Арсений вздыхает с прискорбием, поправляя взлохмаченную чёлку. — Ты ведь обещал... — укоряет, но не пытается задеть или манипулировать, вызывая чувство вины. Будто на полном серьёзе переживает за него. — Ты же понимаешь, что я прошу тебя не притрагиваться к сигаретам не только потому что ты спортсмен?.. Даже не был бы ты фигуристом - что с того? Нечего тебе своё здоровье подрывать и травиться, дурачина. Не мне тебе рассказывать, какими последствиями всё это чревато. Ты ж далеко не глупый, ребёнок, — Арсений бросает на него короткий, но проницательный взгляд и, видя, что подопечный никак не реагирует ни на какие слова, добавляет: — И что ещё за фокусы с "ударьте меня"? Тоха шумно сглатывает, так, что у него дёргается кадык и звенит в ушах, и заламывает руки в локтях, уткнувшись взором в собственные кроссовки и выводя на линолеуме незамысловатые круги. Он откровенно не ожидал подобного вопроса, поставившего его в тупик, и искренне надеялся, что Арсений Сергеевич давным-давно забыл об этой вырвавшейся сквозь стиснутые зубы просьбе. — Я бы тебя и пальцем никогда не тронул. Антон невесело усмехается, вспоминая жгучую октябрьскую пощёчину, которая с тех пор отпечаталась на скуле невидимым рубцом, и поспешно отводит взгляд куда-то в сторону наполовину зашторенного окна. — ...После того случая, — Арсений Сергеевич словно мысли его читает, негласно прося прощения. — Никогда. Я обещал. Тоже. — Я уже успел забыть, — врёт Антон и где-то в недрах находит щепоть энергии, чтобы слегка улыбнуться. Безрадостно, натянуто и расплывчато, заставляя старшего в который раз за последние сутки содрогнуться, приходя в молчаливый ужас. — Я бы заверил вас в том, что больше никогда не возьму в руки сигареты, но я всё равно ещё не раз сорвусь. — Я могу как-то повлиять на это? Арсений даже не сердится. Не досадует. Не выходит из себя и не грозится причинить Антону вред в случае неподчинения. Он и сам-то выглядит ничуть не лучше Шастуна: такой же подавленный, оробевший и перепуганный не на шутку. Антон таким Арсения ещё никогда не видел, и от этого сердце кровью обливается. Как и у Арсения, который не может даже предположить, что сделать, чтобы лицо Шастуна прояснилось и вновь стало таким же живым и беззаботным. — Антон?.. — Шастун упорно молчит, блуждая стеклянным взглядом от пола к потолку. — Короче... — Арсений, ощущая, с каким надломом пульсирует внутри его кровавый орган, принимает поражение и нервно выдыхает, осознав, что ничего толкового от Шастуна не добьётся, — бесполезно всё это... иди отдыхай, — решив отпустить подопечного с миром и не досаждать ему своими претензиями, Попов указывает кивком головы в сторону двери, на самом деле не желая Шастуна отпускать. Неизвестно, что тот может натворить в таком расположении духа. На Антона по-прежнему больно смотреть, так, что оледеневшая душа даёт трещины. Арсению такие чувства не свойственны, но именно с Антоном он раз за разом открывает себя по-новому. Тоха поднимается почти прыжком, будто ждал этого момента с самого начала их разговора, почти бежит к выходу, но вдруг, словно ужаленный током, внезапно застывает в проходе, решая, что хоть кому-то он эту тоску может доверить. И будь, что будет. Сражаться с этой безнадёгой в одиночку уже выше его сил. — Арсений Сергеевич, у меня друг погиб, — произносит как-то бесцветно, тускло, так, что ни одна мышца лица не дёргается и не дрожит. И смотрит так, словно погиб сам. Арсений, вставший, чтобы закрыть за подопечным дверь, наклоняется так, словно его резко и сильно бьют под дых, чувствует, что в лёгких мгновенно иссякает воздух, а остатки кислорода становятся токсичными и жалящими. — Разбился в аварии. Прямо перед моим выходом на лёд узнал, — Антон разводит руками, не в состоянии продолжать свою речь. Глядит в потолок, блёкло, немо, и всё, чего хочется Арсению, - это прижать его к себе, такого маленького и беззащитного. Шастун вздыхает настолько громко, что этот звук эхом рикошетит от стен и мебели, извлекает из кармана завалявшуюся там сломанную сигарету - единственную, оставшуюся от целой пачки, забранной Арсением, - и чиркает зажигалкой, затягиваясь прямо в номере, забив на системы пожарной безопасности. И Арсений, вопреки всем своим недавним наставлениям, только взирает на него, такого бледного и несчастного, и, приблизившись, без раздумий перенимает из хрупких колеблющихся в треморе пальцев орудие убийства, обхватывая фильтр губами. В его голове всё встаёт на свои места. Как чёртов паззл. Антон не моргает, прокусывает губу до струйки крови и непроизвольно возвращается на диван, дождавшись, пока Арсений Сергеевич присядет рядом с ним, не переставая курить. А Арсений в этот страшный миг хочет себя убить. Потому что помнит, какая у него была реакция на разговаривающего по телефону Шастуна во время прокатов. Он ведь в ту секунду даже не догадывался, насколько поранил своего подопечного, причём абсолютно незаслуженно. — Антон, Боже... — упавший голос Арсения звучит отчего-то ещё траурнее, чем Димкин, сообщающий об их общей потере, — Боже... — Попов отдаёт сигарету Шастуну, в последний раз затянувшись, и прикрывает рот, находясь на грани. Антон тоже делает затяжку, впуская внутрь губительный никотин, и отклоняется к спинке дивана, на деле желая сжаться в комочек где-нибудь в тёмном уголке и никого к себе не подпускать. — Я представляю, что ты испытываешь сейчас. — Не представляете, — безрадостно хмыкает Шастун, апатично туша сигарету о собственную кожу и даже не шипя от опалившего жара, и продолжает удерживать бесполезный окурок в исхудавших руках. — Такое не представить. Арсений переводит на него заинтересованный взгляд, чуть выгибая бровь, и вдруг улыбается - грустно, вымученно и устало. И выдаёт, набрав в грудь побольше воздуха: — Знаешь... Когда я был подростком, я жил рядом с железной дорогой. Там на заброшенных путях старые, облупившиеся вагоны стояли. Как сейчас помню, — он отвлекается на то, чтобы расстегнуть пуговицу на душащем воротнике, и Антон не сразу понимает, что этот жест - лишь попытка избавиться от его собственной боли, мешающей выдавливать из себя буквы. — Так вот. Мы с товарищами по этим вагонам прыгали. Развлечений в нашем районе не особо много было, — Арсений горько хохочет, морщит лоб, и в следующее мгновение улыбка пропадает с его губ, будто её никогда там и не было. — И однажды... — он делает паузу, будто стараясь не задохнуться, а Антон вслушивается в его речь, напряжённо и совершенно растерянно, не веря в то, что Попов перед ним душу обнажает, — однажды мимо шёл скоростной поезд. И один из нас не успел спуститься с этого заброшенного вагона. Мой лучший друг, — Тоха забывает, как дышать, и пялится на старшего с таким ужасом, что Арсений, не вынося этой моральной пытки, переводит взор на комод. — Сбило, — Попов заканчивает свой рассказ всего одним словом и резко оборачивается на Антона, впиваясь в него сапфировыми, подёрнутыми дымкой глазами. И Антона вдруг накрывает пониманием и новой порцией боли, которая за день успела слегка притупиться. И эта боль наполняет его до краёв, до искр ударяет по голове, и вдруг становится настолько невыносимо тяжело, что Антон не выдерживает и надрывно всхлипывает, сжимая зубы. — Ну тише-тише, ребёнок. Сейчас и меня доведёшь, — Арсений, сам о том не подозревая, подаётся вперёд и обхватывает Антона за талию и прижимая к себе настолько тепло, насколько возможно. Шастун утыкается влажным лицом куда-то мужчине в плечо, безудержно рыдая, и Арсений прерывисто выдыхает. Он не может себе не признаться в том, что ему самому до чёртиков сложно видеть подопечного в таком состоянии. Антон кажется настолько родным, что его боль запросто передаётся и Арсению. — Плачь, Тош, — лишь произносит Арсений, гладя фигуриста по спине и пытаясь не вслушиваться в этот протяжный истошный вой, доводящий до безумия, треплет светлую шевелюру Шастуна, который всё ещё не может прийти в себя, сотрясаясь в бурной истерике, ловя себя на мысли, что это необычное "Тош", случайно сорвавшееся с его уст, прозвучало до одури нежно. Антон, не переставая скулить, обмякает в его объятиях, мёртвой хваткой вцепившись в чужое тёплое тело. — Потом полегче будет. Обещаю. Плачь. Антон, кое-как успокоившись, шмыгает носом и отстраняется, рукавом вытирая слёзы и находясь в поглотившей его целиком прострации. Легонько проводит пальцами по покрасневшим, отёкшим от рыданий глазам и прячет лицо в ладонях, выравнивая дыхание. Арсений не мешает ему. Терпеливо ждёт, зная, что не так просто настолько быстро очнуться от такого потрясения. — А вы... — Антон, окончательно унявшись, направляет ещё более тусклый взгляд на Арсения Сергеевича, у которого внутри что-то предательски переворачивается и ломается, отдаваясь смутной болью, — вы пострадали? — Задело чутка. Когда рефлекторно потянулся к нему, чтобы спасти. Только поздно было, — Арсений кладёт Антону на колено свою руку, указывая на небольшой, но видимый шрам, и машинально очерчивает неровную белую полосу стянувшейся кожи. — Можно считать, что мне повезло... Но "везение" - чересчур громкое слово для... для такого... — Так вот откуда он, — Антон берёт его ладонь в свои руки и бережно проводит по повреждённому участку плоти, будто боясь ещё больше искалечить. — А все думают почему-то, что вы подрались, — он хмурится, припоминая, что зацепился взглядом за этот шрам ещё в тот день, когда Стас подсунул Арсению Сергеевичу его стихи. — Подрался? — печально смеётся Арсений, явно не ожидавший таких слухов, тоже дотрагиваясь до шрама и ненароком касаясь холодной юношеской руки, зачем-то переплетая их пальцы, будто стараясь поддержать хотя бы так. В конце концов, это меньшее, что он может сейчас сделать для него. — Хорошо, пусть так. Пускай дальше думают, что подрался. В любом случае слишком больно вспоминать об этом. Шастун поджимает губы, противостоя сжирающему внутренности отчаянию, и бездумно глядит на их плотно сжатые руки. — Этот случай тогда по всем местным телеканалам показали... А мне в тот вечер так от родителей влетело. Ты бы знал... Мол, "вот, до чего ваши дурацкие игры доводят, нечего шарахаться там, где вас не ждут". Ещё и рубец болел невыносимо. Вот только в такие моменты физическая боль исчезает куда-то. Антон заторможенно мотает головой в знак согласия, прекрасно понимая, о чём говорит Арсений. Как нельзя лучше. Именно по этой причине он и хотел, чтобы тренер избил его до потери пульса и утопил в луже крови. Воспоминания о Лёше возвращаются, кружась в сознании стаей соек-пересмешниц, и Антон жмурится. Удивительная штука - память. Благодаря ей мы знаем, что такое радость и что такое нестерпимая непроходимая тоска... — Почему он, а не я? Почему Лёша?.. Почему меня там не было? Лучше бы я умер, — цедит сквозь зубы Антон, до хруста стискивая пальцы Арсения в своих. — Всем было бы легче. — Кому? — протестует Попов, закипая. — Кому было бы легче, Тош? Родителям твоим? Друзьям?.. Мне? — внезапно добавляет он, и младший крупно вздрагивает, но ничего не говорит. — Тош, мы не виноваты, что в мире так происходит. Никто не виноват. Ни я, ни ты, — брюнет мотает головой, будто отгоняя все ненужные гнетущие мысли. — Есть вещи, которые контролировать люди не в состоянии. Увы. Ты ничего не смог бы изменить. — Он ведь совсем один был там, — продолжает Тоха, и его голос больше похож на шорох ветра, разносящийся по номеру, — наверное, страшно умирать одному... — по его щеке тихо и неторопливо сползает слеза, падая на джинсы с подбородка. — А я даже на похороны не попаду, представляете? Интервью, видите ли, — он обессиленно цокает языком - не от злости, а от горя - и скрещивает руки на груди, без стеснения облокачиваясь на Арсения Сергеевича. — Чемпионат России... Арсений наблюдает за ним, таким разочаровавшимся и маленьким, познавшим слишком взрослую боль в свои девятнадцать с хвостиком, и не может отвести глаз. Если бы он только мог чинить всё по мановению волшебной палочки, он бы незамедлительно уничтожил все его страдания. Но он не волшебник. Это не выдуманная магическая вселенная. Это грёбаная жизнь, где всё через одно место. Жизнь, где люди болеют не только физически, но и эмоционально, разрушаясь, обои скребут от душевных терзаний, переживают потери и смерти и излечиться от собственных чувств уже не могут. У Антона взор настолько непроницаемый, что страшно. У него в глазах дождь моросит и метают молниями грозовые тучи. Будто ещё чуть-чуть - и погибнет. Загнётся. Но не в ужасных мучениях, а просто выключившись. Как перегоревшая лампочка, в которую не поступило электричество. Арсению не хочется его терять. Он это знает наверняка. — Я тоже не пришёл тогда. На похороны, — разрывая фразы, поясняет тренер, оглаживая кожу Антона, молчаливо приникнувшего к нему, и мягко тянет юношу на себя за предплечье. — Меня многие трусом посчитали даже. А я... просто не смог. Кладбище потом посещал не один раз и сидел подолгу, разговаривал с его улыбающейся застывшей физиономией, но на церемонии погребальной не появился. Родители весь мозг съели: "Как тебе не стыдно, Арс! Сходи попрощайся". А я не хотел прощаться. Я хотел только, чтобы он жив был. И взирал на меня не с серой гранитной плиты. Вот и всё. Антона накрывает заново. Тысячами острых и тонких игл пронзает. И ему так неловко, что он опять плачет навзрыд перед взрослым мужчиной, который более-менее сохраняет невозмутимость, но Арсений, вздыхая, вместо каких-либо осуждений, ещё крепче прислоняет его к себе, крепко, укутывая в уюте, вынуждая лбом прямо в грудь упереться. Проводит руками по волнистым волосам и убаюкивает успокаивающее, бормоча что-то себе под нос, чего Антон разобрать не может, действуя, как самый настоящий антидепрессант. Потому что помогает. И отпускает ненадолго. — Простите, простите меня. Пожалуйста, — шепчет Антон, с трудом дыша в перерывах между извинениями, и Арсений изумлённо хватает его за плечи, вынуждая посмотреть себе в глаза. — За что я должен тебя простить? — он возвращает его обратно, ещё сильнее стиснув в объятиях, зарываясь пальцами в волосы. Тоха истерически всхлипывает. — За мою слабость. За слёзы. За то, что слюни распускаю, я же должен... — Антон хлюпает носом и отчаянно льнёт к ласкающей и горячей ладони мужчины, будто запрашивая ещё больше поддержки, — быть сильным, — он икает, и Арсений хрипловато посмеивается над ним, грустно качая головой. — Кому должен? — Антон молчит, загнанно сопя, и Арсений слабо, чисто символически щёлкает его по лбу. — В том-то и дело, что никому. — Всё равно. Простите, — Тоха сглатывает остатки слёз, собирая мысли в кучу, и утыкается взором в окно, за которым идёт крупный пушистый снег, плавно опускающийся на землю в старинном вальсе. — Я и не хотел напоминать вам о ваших ранах. И на жалость давить тоже не хотел, — он смущается, не переставая наблюдать за белыми хлопьями, и Арсений устало улыбается ему, не держа на подопечного никакого зла. — Я, наверное, пойду. Мне значительно легче, правда, — убеждает он старшего, который внимательно рассматривает его осунувшееся лицо, испытывая чувство острого сожаления. — Давай я тебя провожу? — предлагает Арсений, и Антон соглашается без зазрения совести. Он заслужил сон. Он заслужил покой. Он заслужил Арсения Сергеевича рядом. Особенно в такую минуту. Особенно после такой моральной встряски, оголяющей всю его боль. Особенно перед завтрашним интервью, которое, очевидно, выжмет из него остатки сил и оставит абсолютно обезоруженным и жалким. — Спасибо, — сдавленно и как-то робко благодарит тренера Тоха, выходя в коридор и переминаясь на месте, пока Арсений блокирует двери. Опасливо ступает по ковру, убирая руки в карманы и не зная, о чём говорить. Да и сомневаясь, что сейчас вообще нужны слова. Арсений Сергеевич выглядит не менее загруженным, чем он сам, хмурится, его взгляд скачет из угла в угол, и Антон не решается нарушить это безмолвие. Они добредают до номера Антона в полнейшей тишине, которая, однако, не давит, а наоборот - позволяет вздохнуть спокойно впервые за несколько дней. Потому что это уже не та тишина игнорирования после ссоры. Это уже не та тишина, повисшая в трубке после констатации факта смерти. Это совершенно другая тишина. Мягкая и нежная, как летний ливень после засушливого дня, смывающий зной с дымящегося асфальта и всё переутомление с людей, подставляющих замученные жарой лица падающим с посеревших небес каплям. В комнате прохладно из-за впущенного в помещение уличного воздуха, и Арсений, сетуя на юношескую безалаберность, закрывает окно и задвигает занавески, пока Шастун спихивает с налитых свинцом ног белые кроссовки, сразу же изнемождённо забираясь на кровать прямо в толстовке. Арсений располагается в кресле, следя за Антоном и его подрагивающими ресницами. — Я понимаю, как тебе тяжело. И ты имеешь полное право страдать и плакать, поэтому не кори себя за свои эмоции, — Тоха кивает и перекатывается на другой бок, прячась от Арсения Сергеевича, на самом деле готовый слушать его глубокий, вселяющий уверенность голос хоть всю ночь. Если бы он мог, он бы добился того, чтобы Арсений остался здесь, с ним на несколько часов. На несколько суток. На несколько лет. А ещё лучше - веков. Потому что эта утешающая интонация действует на клетки его тела, как самое мощное противосполительное средство. Даже печаль отходит на второй план, постепенно рассеиваясь в воздухе. И плевать на их перепалку. Топор войны давно зарыт. Им обоим сейчас не до обид и недомолвок. — Вот только жизнь гораздо более сложная. И ты даже не догадываешься, сколько всего ты способен пережить. Перетерпеть. И всё равно не сдаться. Потому что ты мальчик сильный, я же знаю, — Арсений поджимает губы, потому что у самого в душе тоска дикими кошками скребётся, оставляя уродливые, воспалённые, гноящиеся шрамы. Он чувствует себя примерно так же, как чувствовал себя двенадцатилетний Арсений, расширенными от шока глазами наблюдающий за приближающимся поездом и бессмысленно протягивающий руку помощи тому, кого уже нельзя было спасти, и зажмуривается, давя в себе свою собственную боль. — Эти раны скоро затянутся. И перестанут ныть. По себе знаю. Всё хорошо будет, ребёнок. Слышишь? — Арсений деликатно тормошит юношу за плечо, но ответа, как и реакции, не следует. Антон проваливается в дремоту настолько быстро, что Арсений даже теряется, упустив момент, когда это произошло. Шастун тревожно сопит, свернувшись калачиком и поджав худые ноги, его пальцы потряхивает в нервном напряжении, словно какой-то жуткий кошмар снится, и парень приоткрытыми губами что-то невнятно говорит. Будто молит о спасении. Попов пялится на него, неотрывно буравя взглядом добрую минуту, а потом поднимается, оправляя на себе одежду, сводит брови к переносице и, вопреки собственным убеждениям касаемо этого мальчишки и остаткам былой неприязни, сдавившей рёбра и таящей по крупицам, аккуратно, по-семейному укрывает Антона одеялом. Антон хмурится, слабо ворочаясь, и у него по щеке сползает одинокая, почти незаметная слеза. Арсений отводит взор, словно заметив нечто запретное и слишком интимное, присаживается рядом, в который раз за этот мрачный вечер, пахнущий безысходностью, гладит юношу по шевелюре и по лопаткам, боясь нарушить покой и видя, как тот немного расслабляется, тушит торшер и выходит из комнаты, стараясь не хлопать дверью. "Это не твоя потеря, Арс. Не твоя, — с покалыванием где-то в области солнечного сплетения размышляет он, следуя обратно к своему номеру по мрачному коридору и воспоминаниями снова и снова возвращаясь к уязвимому, болезненному парню, совсем одинокому на этой огромной чудовищной планете. — И боль эта - тоже не твоя. Просто забей и спи спокойно..." Но этой ночью Арсений не смыкает глаз.

***

Сидя на интервью, Антон даже радуется, что Творской перетягивает на себя всё внимание, отвлекая дотошных репортёров, которые всё никак не могут угомониться, сыпя вопросами, как из рога изобилия. Шастун помнит, что пресс-конференции - обязательное условие в случае завоевания медали, а потому покорно терпит - всё равно от этих любопытных взглядов никуда не деться. Они, кажется, даже из-под земли способны достать. Пётр Николаевич и Арсений Сергеевич негромко переговариваются совсем рядом, буквально в паре метров, и негласная поддержка главного тренера, периодически устремляющего взор пронзительных до мурашек голубых глаз прямо на Шастуна, даже немного окрыляет, доказывая, что всё не так плохо. Медаль режет шею, оттягивая бледную кожу, и Антону, уставшему от этого золота, за которое он заплатил слишком высокую цену, хочется поскорее освободить грудную клетку от этого тяжкого гнёта. А ещё хочется вернуться домой. Обнять родителей. Обоих. Крепко, насколько возможно, чтобы лёгкие внутри от тепла сдавило. Младенцем разрыдаться в подушку, насквозь пропитав её влагой, не боясь, что кто-то осудит его за такое поведение. Покурить вместе с Позовым, сидя на промёрзших заснеженных качелях их родного двора. И никогда, никогда не пересекать улиц, хоть как-то связанных с Сурковым. Хоть как-то напоминающих о нём. — Антон, я вижу, вы заскучали, — один из журналистов - мужчина-кавказец с густыми седыми усами - добродушно усмехается, и все присутствующие мигом переключаются с закусившего щёки Творского на потерявшегося в прострации Шастуна, который до глухого хруста стискивает в ладонях бутылку воды. — Пришло время и с вами поговорить... Тоха вскидывает голову, пытается выдавить из себя нечто наподобие улыбки, только получается из рук вон плохо. Потому что нет сил на это. И настроя нужного тоже. Абсолютно. Если бы Антон мог, он бы лучше завопил. Все эти наигранные ухмылки представителей прессы вызывают у него исключительно рвотные позывы. — Я весь ваш, — сделав над собой усилие, выдаёт Антон, провоцируя смешки по всему залу, и каждым атомом озябшей души ощущает присутствие Арсения Сергеевича, точно зная, что в крайнем случае тот обязательно придёт ему на помощь. — Откройте нам всё-таки вашу тайну, — одна из репортёров обнажает белоснежные зубы, выглядя настолько неестественно в этой фальшивой заинтересованности в его персоне, что у Антона тело судорогами сводит. — Вчера вы катались так, будто во время собственного номера переживали гигантскую, настоящую потерю, — Антон сглатывает, чувствуя мощнейшие импульсы, с которыми слёзы подкатывают к горлу, но искусно держится, не позволяя себе расклеиться на публике. — Откуда такая... осознанность программы? Или вы умелый актёр? — Если что-то сильно болит внутри, не составит никакого труда отыграть это на льду, — эта фраза вырываются прежде, чем Тоха успевает задуматься об её смысле, а потому плотно смыкает губы, пока нестерпимое отчаяние обгладывает его кости. Потому что в таких ситуациях надо молчать. Потому что такими личными вещами не делятся с первыми встречными. — Что вы имеете в виду? — подхватывает уже третий репортёр, слегка хмурясь, и Антон с ужасом осознаёт, что угодил прямо в ловушку, в которой вскоре загнётся. — Вы хотите сказать, что ваш номер целиком и полностью связан с какими-то вашими личными переживаниями? — Тоха держится молодцом, внешне сохраняя невозмутимость, но изнутри его трясёт, словно где-то прямо под сердцем, в районе рёбер крутится проклятый торнадо, превращающий в ошмётки всё, что попадается ему на пути. — Н-н-нет, нет, я совсем не это... хотел сказать, — Антон стушёвывается под десятками настороженных взглядов, теребит рукава спортивной куртки неслушающимися пальцами, оглядывает присутствующих, моля о спасении, и репортёры невольно подаются вперёд, готовясь к очередным шокирующим новостям для их скандальных статей, состоящих из сплетен и слухов спортивного мира. Арсений впивается в него глазами, зная, что в одиночку Антон уже не выкарабкается. По нему всё и без слов понятно: ему настолько больно, что его буквально колотит, как при лихорадке. — Антон говорит об умении пропускать через себя свой номер, — голос Попова звучит эхом как будто откуда-то издалека, и Тоха, уже готовящийся позорно всхлипнуть от сковавшего его страха, слившегося с безнадёгой, сначала не догадывается, кто именно отвечает на каверзный вопрос вместо него. — В конце концов, — продолжает Арсений Сергеевич, складывая ладони лодочкой у груди, лучезарно улыбаясь и на деле волнуясь не меньше Шастуна - его выдают с потрохами только проступившие на шее зеленоватые вены, — наша профессия - это не только рекорды, постоянные тренировки без времени на еду и сон, падения и ошибки. Наша профессия - это ещё и чувства. Искренние и красивые. Антон вздыхает со странным облегчением, изнемождённо облокачиваясь о спинку стула, и всё-таки аккуратно, стараясь не привлекать внимания прессы, убирает с шеи медаль, стягивающую горло, которая уже душит его, как петля. Плевать он на неё хотел с высокой колокольни. И на всех этих зевак, гонящихся за первыми полосами. — ...Кстати, — неловко помявшись и вгоняя в шоковое состояние большую часть репортёров, отнюдь не привыкших к такому Попову, добавляет Арсений тихим, чуть охрипшим голосом, и становится ясно, что каждая буква, каждый ничтожный звук даются ему нелегко, — я бы хотел извиниться. Публично. За перепалку, которую вы все лицезрели на видео из аэропорта... Антон дёргается, как ошпаренный, буравя брюнета расширившимися от потрясения зелёными глазами, из которых тут же исчезают застывшие слёзы, и впервые за столько дней улыбается непринуждённо, благодарно, давя в себе желание броситься прямо к Арсению и заключить в самые мягкие объятия. Самые необходимые и правильные. Потому что такая банальная попытка попросить прощения превращается в нечто настолько значимое, что Шастуну хочется кричать. — Я был неправ. Это было идиотское недоразумение. И мы с Антоном уже всё обсудили, — Арсений тоже улыбается ему, ободряюще и ласково, и что-то внутри Шастуна едва различимо ёкает, начиная ныть, утягивая в пучину собственных эмоций. — Вы пытаетесь очистить свою репутацию? — рот какой-то блондинистой журналистки расплывается в мерзком оскале, и Тохе, вопреки этикетному правилу "на женщин руку не поднимают", хочется ударить её, впечатывая в стол. — Потому что понимаете, что отношение спортивного сообщества к вам значительно ухудш... — Потому что я виноват перед Антоном, — обрывает её на корню Арсений Сергеевич, сжимая руки в кулаки до побеления костяшек, и Антон глядит на него с нескрываемым восхищением, хотя бы на пару минут позабыв о всей терзающей его внутренней тревоге, — который этого не заслужил. Ответ необычно прост. Не додумывайте. Журналистка затыкается, явно раздосадованная, и Арсений вытирает пот со лба, возвращаясь на своё место. — Спасибо... — робко, словно пугаясь перспективы быть замеченными, шепчет Тоха одними губами, когда Арсений, избегая слепящих вспышек камер, бросает на него короткий, но проницательный взор, который успокаивает гораздо лучше чашки мятного чая и бархатного пледа, от которого сердце заходится в бешеном ритме, устраивая какие-то скачки. Антон первый раз за долгое время по-настоящему ощущает его внутри себя: бьющееся, перекачивающее кровь, заботящееся о нём, до покалываний в грудной клетке любящее. Живое. Пережившее столько горестей, столько обид и бед, столько недомолвок и какого-то наивного юношеского бреда, столько неразделённой симпатии, но всё ещё живое. Благодаря одному-единственному человеку. — Спасибо вам...

***

А в аэропорту весь былой настрой сходит на "нет". Потому что Антон осознаёт, что уже совсем скоро он будет в Москве, телом возвращаясь к рутине, а мыслями - к собственной боли, которая, всё-таки, никуда не девается. Не испаряется, не исчезает, не убирается прочь, обещая больше никогда не мучить его. И Шастуну кажется, будто эта боль - хрупкая, как заледеневшая миниатюрная снежинка, и огромная, размером с какое-нибудь из зданий Москвы-Сити - останется с ним навсегда. До тех пор, пока он не испустит свой последний рваный вздох, навеки закрывая глаза. — Мне уже не терпится отведать бабушкиных пирогов с капустой, — делится своими сокровенными желаниями Ромка, уткнувшийся в иллюминатор и, по правде сказать, смертельно наскучивший Антону своим необъятным позитивом, рвущимся наружу из всех щелей. — И по катку соскучился. По нашему. Антон лишь кивает, сонно потирая лицо, и надевает капюшон, убирая в карманы закоченевшие руки. В салоне самолёта почти жарко, но Антон не чувствует даже крупицы этого тепла. И всё мёрзнет, мёрзнет, мёрзнет. И не может избавиться от этого мороза, пробегающего по коже, от которого волосы дыбом встают. — Ром, можно с тобой местами поменяться? — Тоха уже не различает звуков реальности, скатывающихся в большой снежный ком, и никак не реагирует на подобравшегося к их местам Арсения Сергеевича. — Что-то случилось?.. Конечно! — Ромкин тон звучит всё так же весело, как и до этого, словно Ковалёв ничуть не возражает, и Антон, окончательно потеряв связь с внешним миром, втыкает наушники, врубая на полную громкость какой-то рандомный плейлист, уже совсем не понимая, что происходит, чувствуя себя предельно паршиво и совершенно теряя контроль. В эйрподсах - песни "Зверей", никак не соизмеримые с его состоянием. "Танцуй" сменяется "Дождями-пистолетами", которые уступают место треку "Всё, что тебя касается", и Антон проваливается в сон - неглубокий, нервный и даже какой-то безумный, бесконечно вздрагивая, и в конце концов роняет тяжёлую чумную голову на чьё-то плечо, всем телом прижимаясь к сидящему рядом, даже не подозревая, что это уже не Ковалёв. И вымученно дёргает уголками губ в неровной улыбке, когда на его продрогшие плечи ложится чья-то заботливая, мягко поглаживающая в такт мелодии песен в его наушниках ладонь.