Льды и пожары

♫ Ночные снайперы - Секунду назад Sam Tompkins - Whole Три дня дождя feat. Лали - Космос ♫

Ты подаришь целый космос — Я включу его в комнате. За окном зима и твой голос на проводе, И снова без тебя я умру в этом городе...

Утром идёт мокрый противный снег. Закрывает собой тёмно-серое небо, бесформенными кляксами падая на промёрзшую землю, и навевает такую тоску, что хочется ногтями обои царапать. Солнце скрылось где-то за беспросветными тучами. Антону кажется, что оно вообще больше не светит. И не согревает. Шастун собирается на тренировку в каком-то коматозе. Сидит подолгу, полуголый, пялясь в одну точку, и думает. Много. Настолько много, что от собственных мыслей почти тошнит, едва ли не выворачивая. Ему не хочется никуда идти. От слова "совсем". Охота только завернуться в несколько одеял, уткнуться носом в стену и спать до конца этого ужасного века. А лучше - вообще никогда не просыпаться. За окном визгливо сигналят машины, сталкиваясь друг с другом в таких отвратительных погодных условиях, и Шастун, устало потирая переносицу, всё же пересиливает себя, кое-как натягивая джинсы и мешковатый свитер болотно-зелёного цвета с крупной вязкой. Вытаскивает из-под кровати спортивную сумку, зачем-то проверяя наличие коньков, которые он никогда оттуда не выкладывает, встаёт и, сгорбившись, бредёт в коридор, присаживаясь прямо на пол и с вселенским трудом надевая ботинки. И замирает всем телом, ощущая, как горло сдавливает боль, когда слышит доносящуюся из-за закрытых дверей ругань родителей, звучащую приглушённо и слишком отчётливо одновременно. Кажется, камнем преткновения в очередной раз стала бытовуха. У Антона дрожат губы и руки, когда он покидает квартиру под нарастающий гул разражающегося скандала. Рывком распахивает подъездную дверь и несётся к метро, превозмогая тянущую резь в лёгких, посильнее натянув на шапку капюшон, желая спрятаться и не возвращаться в этот дом. В этот дом, который когда-то был тёплым, уютным и принимающим, а сейчас превратился в настоящее поле битвы с тремя ранеными: мамой, отцом и самим Антоном. В подземке почти нет людей. И у Антона даже нет сил этому удивляться. Он просто бредёт вдоль платформы, сжимая и разжимая ладони, которые свело нервным напряжением, и изредка огибая остальных присутствующих, ждущих своего поезда. В вагоне - всего четыре человека, включая самого Шастуна, и Антон, изнемождённо свалившись на одно из сидений, утыкается в телефон, подсоединяя наушники и ища подходящую под настроение мелодию, как назло натыкаясь только на весёлые. Такие весёлые, что блевать тянет. Едва-едва находит что-то соответствующее его внутренней печали и уже собирается нажать на значок "play", как останавливает палец на полпути, глупо пялясь на мелькнувшее вверху экрана короткое сообщение:

Арсений, 08:47 Здравствуй. Как ты?

Смотрит на смс-ку добрую минуту, переваривая происходящее, хмурится и, скрепя сердце, набирает: Антон, 08:49 Сойдёт. Кладёт гаджет экраном вниз, всё-таки включая трек, мазохистки наслаждаясь надрывными завываниями певца, и тяжело выдыхает, чувствуя вибрацию телефона, оповещающего о новом уведомлении. Закусывает щёку изнутри, крепко зажмуривается, удерживая предательски подступающие слёзы, и всё-таки проверяет сообщения.

Арсений, 08:50 А если честно?

Антон, 08:50 А если честно, то паршиво. Отвечает быстро, буквально вбивая буквы в экран, запрокидывает голову, глотая горечь, и вырубает передачу мобильных данных одним лёгким касанием. Чтобы мессенджер больше не испытывал его и без того измученную душу. Рассуждает о том, что Арсений Сергеевич, наверное, будет ругаться, ведь Антон пропал из сети с космической скоростью, но сейчас на это отчего-то совершенно плевать. Антон злится, когда встречает Алину на выходе из метро, злится, когда поскальзывается на какой-то луже в нескольких метрах от Дворца Спорта, злится, когда расстёгнутая куртка цепляется за перила лестницы, ведущей в раздевалку. Злится настолько, что ему хочется заорать на всю Ледовую Арену, истошно и громко, чтобы все поняли, как его всё достало. Алина щебечет рядом, рассказывая о том, как её - чемпионку России - по приезде встретили друзья, с которыми она не виделась уже несколько месяцев, вещает так радостно и одухотворённо, что Шастун раздражается ещё больше, периодически тормозя и делая вид, что он очень занят содержимым своей спортивной сумки. — Я ещё никогда не была так счастлива, серьёзно, — девушка улыбается, хлопая длинными густыми ресницами, и вопросительно выгибает бровь, когда Шастун в очередной раз останавливается. — Антон, всё хорошо? — Лучше не бывает, — сквозь зубы цедит Антон и прикладывает максимум усилий, чтобы придать своему лицу более-менее доброжелательное выражение. — Я, кажется, в куртке кое-что забыл. Ты иди, не жди меня. Алина щурится, жмёт плечами и, забив на парня, вприпрыжку бежит к женской раздевалке, весёлая и настроенная на работу даже в этот холодный, по-зимнему мерзкий день. Антон ждёт несколько секунд и, дождавшись, пока девушка окончательно скроется за поворотом, следует в сторону мужской раздевалки. Толкает массивную дверь, на ходу нехотя отбивая "пять" Ромке и Ярику, и плюхается на скамейку, освобождая тело от свитера и сразу же начиная зябнуть. Глядит куда-то сквозь спортсменов, параллельно влезая в чёрную водолазку, и не успевает опомниться, как рядом с ним оказывается ехидно скалящийся Творской. — Ну привет, чемпион, — Стас приобнимает Антона за плечо, и Шастун дёргается, как будто его ошпарили кипятком. — Ну чего ты?.. — Стас ухмыляется, упиваясь сладким вкусом власти. — Я ж только поздравить хотел, в Красноярске не успел, — он прислоняет Антона, начинающего метаться и вырываться, к себе под дружный гогот его шайки-лейки. — М-да, Шастун, по тебе психушка плачет... — Отъебись. Отъебись, Творской, иначе я втащу тебе, — угрожающе шипит Антон, с каждой секундой становясь всё бледнее и бледнее - то ли от раздражения, то ли от безысходности, но Стас не выпускает его из хватки, чувствуя явное физическое превосходство. — Какие мы после чемпионата стали смелые! — с поддельным восхищением ахает Творской, всё ещё удерживая Антона, который даже перестал сопротивляться, лишь слабо пытаясь отодвинуть руку Стаса. — Творской, отвали от него, сказали же тебе! — встревает Ромка, сверкая разъярёнными глазами, и все приспешники Стаса умильно улюлюкают, взрываясь смехом. Антон облокачивается спиной о шкафчик, восстанавливая дыхание, и прикрывает глаза, борясь с желанием раскрошить Творскому и его компании череп. И думает о том, что помощь Арсения Сергеевича сейчас была бы очень кстати. Вот только брюнета рядом нет, и спасти его никто не сможет. Это осознание заставляет едва различимо заскулить сквозь плотно сжатые зубы. Арсений, тем временем, уверенно шагает к раздевалкам, дабы сообщить, что тренировка откладывается на полчаса из-за каких-то организационных проблем, и уже намеревается открыть дверь, как улавливает всеобщий гам и припадает к небольшой щели, не торопясь входить. — Тотошка, что с лицом? — Стас не унимается, докапываясь до Антона всеми возможными способами, а Шастун взирает на него, как на полнейшего идиота, ненавидя до такой степени, что кровь в жилах закипает. — У тебя такой вид, будто кто-то умер. И Антон не выдерживает, решительно поднимаясь и одним движением припирая Творского к стене, настолько давя на глотку, что Стас начинает задыхаться и заходится хриплым кашлем. У Шастуна руки чешутся, потому что он хочет превратить лицо в беспорядочное алое месиво. Разукрасить так, чтобы на каждом миллиметре этой слащавой физиономии гематомы и подтёки расцвели. Он-то Арсению Сергеевичу ничего не обещал касаемо рукоприкладства, и Творской заслужил каждый грёбаный удар. Но у Антона нет сил. Из него за последние несколько дней всю жизнь выкачали, словно погиб не Лёша, а он. Тоха пилит Творского вымученным, погасшим взором и вдруг жмурится, медленно отодвигая свою ладонь, позволяя Стасу высвободиться, и шумно выдыхает через нос, маша ладонью на Творского, потирающего горло, на котором явно появятся синяки. — Слабак ты, Шастун, — всё ещё сипло иронизирует над ситуацией Творской, и к нему тут же слетаются все члены его хищной стаи, приставая с бесконечными расспросами. И Арсению хочется ворваться в помещение и врезать Стасу самостоятельно, раз уж Антон этого сделать не может. Будь его воля, Попов бы в Творского выстрелил, не пожалев даже. И не переживая о своей репутации. Потому что нельзя позволять кому-то обижать Шастуна. Потому что Антон не заслуживает такого скотского отношения к себе. И только здравый рассудок подсказывает, что так делать недопустимо. Запрещено. И даже опасно. Хотя бы для самого Антона, которого Творской потом доконает, стерев в порошок. Арсений и не подозревал даже, что между Творским и Шастуном всё так накалено. Настолько накалено, что аж искрит, рассыпаясь жгучими вспышками. И мужчине хочется влепить себе пощёчину за то, что пару месяцев назад он со всей уверенностью бы поклялся, что именно Антон задирает Стаса. И Попов, убедившись, что Шастуна больше никто не цепляет, стремительно удаляется, совсем позабыв о том, что пришёл сюда сообщить какую-то значимую новость. А Антон вздыхает, шнуруя коньки и с благодарностью принимая мягкие похлопывания по спине от Ромки, который явно сочувствует, но ничего не говорит. И Шастун в тысячный раз себе признаётся в том, что такое существование уже осточертело ему. Вот только никак это не исправить.

***

Арсений замечает, что боль Антона подпитывает, потому что он катается так, как не катался никогда, полностью абстрагируясь от жестокой реальности и работая на пределе возможностей. И, с одной стороны, Попов восторгается им, видя такой прогресс, а вот с другой... С другой стороны, Арсению Антона жалко до мурашек. Шастун плавно передвигается по катку, не зажимаясь перед сложными прыжками, чисто и аккуратно выполняя каждый поворот, каждое вращение, и все движения у него получаются грациозными и медленными. Антон отключается. Антон не видит мира вокруг себя, изящно раскручиваясь вокруг своей оси и простирая худые руки к потолку, и вся планета цепенеет, внимая его прокату. Такими навыками обладают только профессионалы. Так чувствуют музыку только те, у кого в клочья разодрана душа. — У нас Шастуна случайно не подменили? — смеётся Пётр Николаевич, теребя в руках записную книжку и карандаш и периодически делая пометки, касающиеся катания фигуристов. — Он за последние недели две так прокачался, что не узнать. Арсений ничего не отвечает, только согласно мотает головой, не отрывая очарованного взгляда синих глаз от Антона, заканчивающего своё выступление, стоящего на льду на одном колене. — Антон! — орёт второй тренер, и Попов невольно отшатывается от него, на деле не желая, чтобы Шастуна сейчас кто-то трогал. Не до этого Антону сейчас. — Ну-ка подойди сюда... Шастун поднимается со льда, отряхиваясь от белых брызг, жмёт плечами и, тут же растеряв всю свою лёгкость и утончённость, плетётся к бортику, тяжело дыша и облокачиваясь на деревянную поверхность, чуть ли не скатываясь по ней от переутомления. — Антон, признавайся, это точно ты? — Пётр Николаевич ухмыляется в усы, прощупывая Шастуна в попытке проверить, настоящий ли он, и Антон, мечтая закрыться руками, лишь выдавливает смущённую улыбку, бросая короткий, но пронзающий насквозь взор беспокойных глаз на брюнета, негласно моля о поддержке. — Катаешься блестяще! — хвалит парня второй тренер, и Антон кивает, неспособный даже на скромное "спасибо". — Зато всё ломался: "Не хочу-у-у, не пойду-у-у!", — шутливо передразнивает Антона Пётр Николаевич. И явно собирается сказать что-то ещё, как Арсений Сергеевич, глядя на тускнеющего с каждым мгновением Шастуна, деликатно прерывает его: — Пётр Николаевич, там у Гриши, кажется, проблемы, — брюнет показательно сдвигает брови к переносице, указывая вдаль, и второй тренер спохватывается, тут же улетая к другому спортсмену. — Спасибо, — подавленно произносит Антон, снизу вверх признательно взирая на Арсения Сергеевича, который только дёргает уголком губ, тщетно пытаясь запихнуть подальше и поглубже свою печаль при взгляде на такого разбитого Шастуна. — Не смотрите так, — обессиленно укоряет его Антон, и Арсений выставляет ладони в защитном жесте, как бы извиняясь за своё поведение, даже несмотря на то, что видеть Антона в таком состоянии действительно тошно до колик. — Спасибо, — вторит сам себе Тоха, опускаясь, чтобы перешнуровать коньки, и спустя несколько секунд ускользает от бортика обратно на середину катка, не вынося этой молчаливой тоски в глазах старшего. Арсений встряхивается, отгоняя от себя мрачные, совершенно бесполезные в сложившейся ситуации мысли, и насильно заставляет себя взглянуть на кого-нибудь другого, оставив, наконец, Шастуна в покое. Цепляется взором на Ромку, потом - за Ярика, затем - за Милану с Костей, не замечая хода времени, и, в конечном счёте, переходит к Стасу, рассекающему ледяную гладь искусно, но абсолютно равнодушно. В Творском нет ничего, что есть в Шастуне, - в нём только природное мастерство, наработанные элементы. И яд. Много яда, сочащегося отовсюду. Даже катая свою собственную программу, Творской умудряется иногда касаться Антона, который, однако, на него никак не реагирует. Арсений Антоном гордится. И постепенно выходит из себя, следя за этими манипуляциями со стороны Стаса, впадая в такую ярость, что из ушей почти пар валит. Делает всё возможное, лишь бы наблюдать исключительно за катанием Творского, подмечает пару ошибок, откровенно злясь, и настолько погружается в раздражение, что не обращает ни малейшего внимания на подобравшегося к нему сбоку человека. — Арсений Сергеевич, а можно я сегодня пораньше с тренировки уйду? — Это с какой-такой стати?! — негодуя, довольно резко интересуется у неизвестного фигуриста Попов, разворачивая к нему корпус, и разом проглатывает все гневные фразы, затыкаясь. — Я... мне... — Антон, сжавшись в комок, подбирает слова, еле контролируя дрожащие губы, и в конце концов и вовсе отводит взор. — Я хотел до наступления темноты... на могилу... к другу сходить, — он перебирает пальцами низ водолазки, волнуясь, и Арсений громко вздыхает, потирая переносицу, и замолкает на бесконечно тянущуюся минуту. — Так можно?.. — тихий голос Шастуна разрезает повисшее безмолвие, и Арсений еле вспоминает, что он здесь не один. — Хочешь, я с тобой пойду? — вдруг предлагает старший, заставляя парня приоткрыть рот в изумлении. — Хочу, — произносит Шастун без колебаний. Единственное, что ему нужно, - это чтобы в такой сложный и хаотичный период его жизни рядом с ним кто-то был. Кто-то, кто мог бы успокоить и защитить от этого мира, мечущего копья и бомбы. — Тогда пойдём сейчас, — Арсений привстаёт, проверив время, и жестом просит Петра Николаевича, копошащегося на другом углу катка, подойти к нему. — Буду ждать тебя на первом этаже. Антон кивает, покидая помещение и тут же плавясь от тепла, охватившего его и снаружи, и изнутри. На душе кошки скребутся, в мясо раздирая плоть, но это понимание в нежных синих глазах греет настолько, что весь негатив улетучивается. Пусть совсем ненадолго. Но исчезает.

***

Арсений и вправду спокойно дожидается его внизу, засунув руки в карманы длинного серого пальто. Антон понятия не имеет, как выразить всю благодарность мужчине, ни с того ни с сего согласившемуся тащиться с ним в такую мокрую неприятную погоду в метро, а потом ещё и шататься по кладбищу в поисках могилы человека, до которого Арсению Сергеевичу, по сути, никакого дела нет. — Готов? — осторожно спрашивает у Антона Арсений, прекрасно понимая, как глупо звучит этот вопрос: разве можно быть готовым к такому?.. Антон в ответ лишь криво улыбается, вынуждая старшего позорно замолчать. — Всё нормально будет, — подбадривает Шастуна брюнет, пропуская фигуриста на улицу вперёд себя, и удивлённо замедляет шаг, видя, как Антон тащится в сторону подземки. — Ты куда? — В метро, куда ещё?.. — Антон притормаживает, оборачиваясь к тренеру, и изумлённо хлопает ресницами, пялясь на Попова в непонятках. — А как вы собрались... — Какое метро, с ума что ли сошёл? — поражается Попов и показывает на свой автомобиль, удерживая пальцами ключи. — Давай-давай, ребёнок, живо. И не надо стесняться. Антон закрывает глаза, переставая следить за рассеивающимся в сыром воздухе паром. Его одолевают флэшбеки, напрямую связанные с новогодней ночью, когда его ужасное состояние даже не поддавалось описанию. И парень, уже готовясь отказаться от этой затеи и съездить в одиночестве, едва открывает рот, чтобы сообщить об этом Арсению Сергеевичу, как его тут же перебивают, используя секретное оружие: — Тош, — Попов уже распахивает перед ним дверь машины, одним только проницательным взором и этим ласковым прозвищем веля послушаться, — хватит, а? Прекрати выпендриваться и садись. Антон набирает в грудь побольше кислорода, мнётся ещё секунд десять, но всё-таки, проигрывая и Арсению Сергеевичу, и самому себе, плетётся к автомобилю, пару мгновений не решаясь залезть. Что-то шепчет жалобно, мирясь с чувством стыда, накатывающего благодаря всё тем же воспоминаниям, и резко протискивается в салон, дабы не передумать. — Умничка, — тепло хвалит его Попов, начиная прогревать машину, и Антон отводит взгляд, изучая им спрятавшиеся за туманом высотки. У него в душе - полнейший диссонанс, от которого его разрывает на крохотные частички. — На какое кладбище ехать? — голос старшего вырывает Антона из транса, и парень на мгновение даже теряется, забывая, где он находится. — Адрес, Антон. — А... да-да, — Шастун крупно вздрагивает, копошась в заметках в телефоне, и протягивает Арсению гаджет, проследив за тем, как тот вбивает локацию в навигатор и как искусственный интеллект самостоятельно выстраивает маршрут. — Далековато... — сетует Антон, ещё больше расстроившись, но Арсений, покидая парковку, мягко гладит его по плечу, ухитряясь ещё и дорожное движение контролировать. — Пустяки, — сдержанно, с ноткой едва уловимой грусти улыбается Попов и убирает ладонь, без которой Шастуну тут же становится чертовски холодно. — Радио?.. — Нет, не стоит, — Тоха припадает к слегка запотевшему окну, в который раз убеждаясь в том, что Арсений Сергеевич - одновременно лучшее и худшее, что могло с ним случиться. С ним и легко, и тяжело, и радостно, и невыносимо грустно, и тепло, и больно. Факт остаётся фактом: ему без Попова уже не справиться. Не выжить. И не выкарабкаться. Потому что Арсений за последние несколько месяцев научился дарить Антону такую необходимую ему нежность и собирать его - больного, настрадавшегося и беззащитного - по кусочкам, как пазл. Антону не хочется думать о том, что всё это может запросто измениться в одночасье. Что однажды они проснутся, позабыв друг о друге, как совершенно незнакомые люди, которые никогда не встречались и никогда не переживали вместе все эти до колик грустные моменты. — Сообщения не проверял? — участливо интересуется у него Арсений, прерывая череду сумбурных размышлений младшего, и Антон отрицательно мотает головой. — Я тебе написал, чтобы ты не приходил на тренировку, если... ну... не можешь. Или не хочешь... Как ты? — Антон с надломом дёргает уголками губ, пялясь на грязные, заснеженные дороги. — Вы уже спрашивали, — вымотанно заявляет он, вгоняя тренера в прострацию. — Всё так же. Паршиво. Не пытаюсь давить на жалость, но серьёзно: очень плохо. Как будто меня убили, — признаётся он, сплетая пальцы в замочек, и Арсений вздыхает, понурив голову и устремив взор на блестящие разноцветные фары потока машин. — Всё ещё не могу прийти в себя. Вы говорили, это пройдёт. Не проходит... — с упрёком добавляет он, и Арсений правда не представляет, что говорить в таких случаях. — Может быть, дело в том, что дней совсем мало прошло, — сам доходит до очевидной истины Антон, погружаясь в рассуждения, и Арсению остаётся только изредка кидать на него печальные взгляды, боясь спугнуть. — Знаете, такое ощущение, будто эта боль со мной навечно. — Поначалу всегда так кажется, — утешает его Арсений, плавно прокручивая руль, и мирится с ураганом, бушующим внутри, где-то под рёбрами, отдаваясь мощной пульсацией. Потому что на Антона жалко смотреть: белый, как бумажный лист, с опухшими глазами и влажными ресницами, лишённый всякой надежды и абсолютно неживой. — Вскоре она ослабнет, эта боль. Не знаю, уйдёт ли совсем, скорее всего, нет. Но ты точно не будешь вспоминать о ней каждый Божий день. Это я тебе гарантирую. Антон, уставившись вперёд, не моргает, чувствуя себя неважно. Будто на него нападает нестерпимый жар и молниеносно поднимается температура, вынуждая биться в ознобе. Охота кричать и плакать. Даже не плакать, а рыдать, срывая голос, и крушить всё на своём пути, превращая в щепки светофоры, автобусы и прохожих и взбивая эти мокрые серые хлопья, сыплющиеся с неба, как чёртову пену. Вот только слёз больше нет. Они все высохли и застыли, мучительно скопившись где-то в горле и вовсе не собираясь выходить наружу. Оставшуюся часть дороги они едут в тишине, прислушиваясь к каждому шороху, каждому гудку, каждой песне, доносящейся из динамиков многочисленных торговых центров. Арсений, заботясь об Антоне, ведёт машину ровно, без толчков, чтобы не заставлять младшего испытывать ещё бо́льший стресс от передвижения. Шастун, поглощённый автомобильным рокотом и скользящими по переднему стеклу гигантскими снежными ошмётками, смываемыми дворниками, жмурится, начиная засыпать, и с недоумением открывает глаза, теряясь во времени и пространстве, когда Арсений, чувствуя себя крайне неудобно, тормошит его за лопатки. — Я... задремал... — Антон, осознавая, что его знатно укачало даже при таком темпе езды, не рассчитывает расстояния и легонько ударяется головой о бардачок, вызывая у Арсения Сергеевича беглую невольную ухмылку. — Смешно вам?! — бурчит он себе под нос, потирая ушибленное место, и Попов, негромко хохотнув, выходит из салона и открывает перед Антоном дверь. Шастун, разминая затёкшую шею, перемещает ноги на снег, но не спешит вставать, мутным взглядом изучая простирающееся неподалёку кладбище, кресты и могильные плиты. Смотрит на это всё, с трудом сглатывая, и не имеет ни малейшего желания идти туда. Конечности будто наливаются свинцом, не позволяя встать, да и вдох сделать элементарно больно. Настолько больно, что Антона распирает, и он переводит растерянный, объятый бесконечным страхом взор на Арсения Сергеевича, стоящего неподвижно. — Не хочешь идти? — сразу же догадывается Попов, и Антон активно кивает, непонятно откуда взяв в себе силы. — Надо, ребёнок. Даже если очень тяжело. Хотя бы ради Лёши. Антон выгибает бровки домиком, жмётся к двери, чуть не выпадая из салона, кусает обветренные губы, которые не успевают заживать, и останавливается только тогда, когда вновь чувствует на языке металлический привкус. Омерзительный, тошнотворный металлический привкус. — Я буду с тобой, — заверяет его Арсений, неторопливо подбираясь ближе, и садится перед ним на корточки, беря ледяные юношеские руки в свои и начиная поглаживать и растирать так же бережно, как и тогда, после награждения. И Антон даже не находит в себе энергии, чтобы вырвать ладони, хоть и знает, что Арсений Сергеевич не вкладывает в этот жест ничего, кроме стремления помочь. Для Антона эти прикосновения мгновенно приравниваются к самой светлой, самой необъятной в мире любви, и парень, недолго думая, обхватывает своими подрагивающими пальчиками чужие и делает всё возможное, чтобы не трястись и не настораживать старшего ещё сильнее. В голове набатом гремит короткая, выстраданная сознанием фраза: "Боже, я так вас люблю...", которая тонет в сыром январском снегу и отдалённом гуле дороги. Антон сжимает руки Арсения ещё сильнее, словно отдавая мужчине всю свою горечь и все свои опасения, укромно хранящиеся в разорванной грудной клетке, и подрывается с кресла, всё же не без сожаления выпуская из своей цепкой хватки чужие горячие ладони. — Знаешь, как к могиле идти? — Арсению больно задавать этот до жути простой вопрос, но Антон реагирует на него на удивление спокойно: молча кивает, вспоминая наставления Позова, наблюдает за тем, как Арсений ставит машину на сигнализацию и блокирует двери, и зябко ведёт плечами, натягивая шарф до самого носа, мечтая спрятаться. Арсений равняется с ним, параллельно переключая телефон на беззвучный режим, чтобы его никто не отвлекал, и думает о том, что Антон, переживший за эти дни столько небеспочвенных истерик, достоин ощущать эту поддержку с его стороны. Хотя бы на ментальном уровне. Шастун, как ни старается, не может смотреть только вперёд и частенько бросает полные апатии стеклянные взоры на чужие могилы, спрятанные за оградами. Едва различимо без слёз всхлипывает, натыкаясь взглядом на неприметный серый памятник в честь какой-то шестилетней девочки, разбившейся в автомобильной катастрофе, и поспешно, выравнивая дыхание, отводит глаза. — Совсем маленькая была... — он крепко зажмуривается, в который раз за эти сутки, чуть не угодив в сугроб, и Арсений аккуратно приобнимает его за плечо, прислоняя к себе и помогая идти. Размышляет о своём, следя за тем, чтобы подопечный не впадал в беззвучную панику, и останавливается, когда Антон резко тормозит перед низким черным забором, пялясь в пустоту и перестав моргать. — Я... туда... не пойду... Я не... не могу... — Шастун отделяет слова друг от друга, говорит траурно, на грани слышимости, заметив за забором Лёшину фотографию на гранитной плите, и тут же, противореча самому себе, делает размашистый шаг в сторону могилы, непроизвольно потянув за собой Арсения, который только крепче сжимает его предплечья. Они оба застывают. Антон - от шока и накрывающего его осознания того, что Лёша действительно мёртв и лежит прямо здесь, в этой сырой, занесённой снегом земле. Арсений - от тоски, опутывающей его своими цепями. Кладбище - и без того место чересчур мрачное, навевающее вселенскую скорбь. А приходить сюда ещё и по случаю смерти или гибели кого-то из близких - втройне тяжело. Арсений это знает не понаслышке. Антон только сейчас вспоминает о том, что напрочь забыл купить цветы, и ему становится перед Сурковым настолько совестно, что Шастун посильнее стискивает зубы, почти до хруста. Дрожащими в треморе пальцами выуживает из нагрудного кармана их совместную фотокарточку и кладёт к уже завядшим, припорошенным белыми хлопьями букетам, оставшимся с похорон. В сердце что-то щёлкает, будто шестерёнки перестают крутиться, и Антон сгибается пополам, рухнув прямо Арсению в объятия. С адским трудом обрывисто дышит, сдерживая вопли, но всё ещё не плачет, всем телом прижимаясь к Арсению Сергеевичу и ощущая, как брюнет гладит его по спутавшимся взъерошенным волосам, не прикрытым шапкой, которую он благополучно оставил в автомобиле. У парня подгибаются колени и трясутся руки, душа и вовсе проваливается куда-то вниз, в пропасть, в чёрную зияющую дыру, и Шастун, еле придя в себя, осторожно отстраняется, шмыгая носом и благодарно хлопает глазами, когда Арсений заботливо накидывает ему на шевелюру капюшон. — Простите, — тянет Антон, обращая всё своё внимание на могилу и всеми силами стараясь не думать о том, кто именно здесь похоронен. — Я не знаю, что сказать в своё оправдание. — Ничего не говори, за такое не извиняются, — Арсений озадаченно жмёт плечами, подбираясь к подопечному, и встаёт рядом, тоже глядя на гранитную плиту. Разбито окидывает взором потемневших синих глаз гравировку со скромно улыбающимся молодым юношей и цифрами снизу и сдавливает виски, потому что память подкидывает до мурашек знакомую картину: маленький Арсений, кладбище его родного города и такая же гранитная плита. Только мальчик другой. И цифры другие. — Молодой был... — Да... — шумно вздыхает Антон, отряхивая небольшую скамейку, присаживается на неё, неспособный больше стоять, и без зазрения совести достаёт из кармана джинсов пачку сигарет, даже не заботясь о том, что может получить хороший втык от Арсения Сергеевича. Поджигает, смотрит в туманные, начинающие блекнуть небеса, с которых не прекращает падать сырой крупный снег, и впускает в лёгкие слишком много табачного дыма, поперхнувшись. Арсений разворачивается к нему, только поняв, чем занимается его подопечный, и Антон съёживается, думая, что ему пришёл конец. — Ещё сигарета есть? — вдруг спрашивает Арсений, располагаясь рядом, и не отрывает взгляда от свернувшихся и окоченевших цветов на могиле. — Вы же спортсмен, Арсений Сергеевич, — с горькой улыбкой подкалывает старшего Антон, но, тем не менее, послушно протягивает сигарету. — Берите, конечно. Мне не жалко, — раскурив одну, парень принимается за вторую, и Попов, кажется, не возражает даже. Только возмущённо и вместе с тем абсолютно устало цокает языком, демонстрируя своё негодование. — Что?.. — Ничего, ребёнок, — цедит он, выдыхая в воздух клуб серого дыма, и подносит сигарету ко рту настолько эстетично, что Антон замирает, пялясь на отчитывающего его мужчину. — Давай начистоту: насколько часто куришь? Антон мнётся, перебирая пальцами и удерживая сигарету между зубов. Следует примеру старшего, выпуская дым, и тихо сознаётся во всех своих грехах: — Последнее время каждый день... Замолкает, рассуждая о том, стоит ли продолжать, и, вдруг догадываясь, что хуже уже точно не будет, заканчивает предложение, выворачивая израненную душу наизнанку: — И не последнее тоже. Много курю. И давно. Несколько лет. Видимо, больше нет смысла скрывать это от вас. Арсений тушит сигарету о снег, закрывая глаза, и на его лбу проступают морщины. То ли возрастные, то ли мимические - Антон, как ни пытается, понять не может. Но явно выражающие настоящее недовольство - в этом Шастун убеждён наверняка, а потому невольно отодвигается, всего на пару сантиметров, на деле зная, что не сбежит от Арсения Сергеевича, даже если тот вздумает его бить. — Дурак, — с досадой выплёвывает Арсений Сергеевич, но не сердится и кулаками не машет. — До рака лёгких хочешь докуриться?.. — Ну и плевать. — Как это - плевать? — Арсений таращится на Антона, едва у виска не крутя. — Хочешь к двадцати пяти годам с жизнью распрощаться? — А какая разница? — парирует Шастун, поджигая уже третью сигарету, которая незамедлительно летит в снег благодаря Арсению Сергеевичу. — Всё равно я никому не нужен. — Не говори так, это неправда, — строго осаживает его Попов, конфисковав мозолящую ему глаза пачку из рук юноши, который, тут же насупившись и пнув комок снега, выпускает иголки, как самый настоящий ёж. — И не надо дуться. Ты можешь ненавидеть меня за то, что я читаю тебе все эти нотации и капаю на мозги, но я делаю это не просто так, пойми, пожалуйста. Ты не только мой фигурист - я несу за тебя ответственность, и поверь мне, ребёнок, это не шутки. Кури, сколько влезет, травись алкоголем, без проблем, только потом не плачь после посещения пульмонологов и наркологов, ясно тебе?! Антон притихает, проклиная Арсения Сергеевича за то, что тот безбожно, до неприличия прав, и демонстративно обнимает себя руками в мечтах согреться. Арсений постепенно отходит, переставая злиться, и теперь молча глядит вперёд, всё ещё сражаясь с чередой своих собственных воспоминаний, которые оглушают его и тянут на дно. — О чём думаете? — первым нарушает густую тишину Антон, соображая, насколько сильно сглупил, и ловит на себе какой-то отсутствующий бездонный взгляд. — О том, что общая боль сближает. И о том, что её меньше, если ей делиться. Поэтому, если хочешь, можешь рассказать о том, что чувствуешь. Я выслушаю всё, серьёзно. До последней капли, — совсем обрывисто говорит Арсений и удивлённо вздымает бровь, когда Антон отрицательно мотает головой, явно не согласный. — Мне кажется, это плохая идея, — откровенно заявляет Шастун и беспомощно трёт переносицу. — Я бы вам доверился. Правда. Но я даже себе не доверяю. И не понимаю, что именно испытываю сейчас. А вам, мне кажется, и своей боли вполне достаточно. Арсений едва приоткрывает рот, желая возразить, но понимает, что нечем и не на что. Антон в свои девятнадцать гораздо лучше взрослых опытных людей разбирается в том, как устроен этот мир. Арсений, вроде как, и готов принять всю его печаль, все его страдания, вот только у самого в таком случае горечь через края выплеснется. Потому что сколько ни старайся залатать, вылечить, перевязать бинтами и заклеивать пластырями старые ссадины, нарывы и шрамы, оставленные памятью, они всё равно мучительно болят, не позволяя даже швы наложить. — Хотите, я вам о Лёше расскажу?.. — тихо предлагает Антон, сдерживая смущённую, но отнюдь не весёлую улыбку, и Арсений, тоже робко улыбаясь, кладёт руку ему на локоть. — Если тебе станет легче, то конечно. — Он был настоящим другом. Возможно, самым лучшим, — начинает Тоха, в упор взирая на лицо Суркова, запечатлённое на плите, и собирается с духом. — Такие, как Лёшка, никогда не осуждают. Всегда разбираются в ситуации и не отвергают и не критикуют тебя, даже если ты к его порогу вусмерть пьяный приползёшь. — Такое бывало? — настороженно задаёт вопрос Арсений, и Антон подтверждает это коротким кивком. — Пару раз, — честно отвечает парень и даже не переводит тему, не беспокоясь о том, насколько сильно может отхватить в конце своего рассказа. — В особо трудные периоды... Я уже предвещаю, что вы скажете, — грустно хмыкает он. — "Какие трудные периоды в твоём возрасте?" Они были, Арсений Сергеевич, и не раз. Арсений внимательно вслушивается в его рассказ, даже не планируя встревать или как-то журить Антона за его необдуманные импульсивные поступки. Тот факт, что Антон обнажает перед ним все свои кровоточащие сквозные раны, является для брюнета настолько ценным, что по спине даже мурашки пробегают. — Всегда принимал. Всегда впускал. И даже кормил, представляете? — Антон посмеивается, раскачивая ногами вперёд-назад, и ощущает такое мощное энергетическое и моральное единение с Арсением Сергеевичем, что ноющие порезы души затягиваются сами собой - без врачей и хирургических ниток. — Я ему так благодарен... если бы вы могли представить... Парень несколько секунд теребит в руках телефон, снимает блокировку с гаджета, роется в галерее и вдруг кладёт устройство прямо Арсению в раскрытые ладони. Брюнет переводит взор на экран с фотографией Антона и Лёши и покрепче сжимает гаджет, боясь выпустить. Оба парня здесь на пару-тройку лет младше. И оба совершенно другие. Радостные, беззаботные, изображённые безудержно смеющимися. Такие, что сердце щемит. Потому что один из них сейчас сидит рядом, выкурив за последнюю неделю, наверное, сотню сигарет, подавленный, выжатый, как лимон, и не надеющийся на счастье. Бледный, как полотно, и настолько разбитый, что в глазах - ни одного проблеска веры. Веры хоть во что-то. А второй... второй на гранитной плите. Застывший, обездвиженный, улыбающийся, как назло, и вечно молодой. Погибший слишком рано. И слишком несправедливо. Арсений в который раз осознаёт, что жизнь - в принципе штука не особо справедливая. Забирающая и ломающая лучших. Тех, кто этого заслуживает меньше всего. — Сурков в Бауманку хотел поступить, — Антон забирает у Арсения Сергеевича телефон и убирает его обратно в карман, часто и обрывисто дыша. — Всё свободное время посвящал учёбе, по репетиторам и курсам носился, как сумасшедший. Можем считать, что мир науки потерял наиталантливейшего физика... — Тоха с несмелой усмешкой вспоминает о стопках тетрадей и листах с расчётами, которыми была заполонена вся Лёшина комната. — Я так жалею о том, что никогда не разделял его любви к точным наукам. Только смеялся над ним... Теперь не особо смешно. Арсений, даже не спрашивая разрешения, одним лёгким движением заставляет Антона прижаться к его телу, и Шастун устало кладёт голову старшему на плечо, тая от этой защиты и этой поддержки. Когда-нибудь Арсений Сергеевич точно убьёт его. Своим теплом, которого никогда не ожидаешь, прожигающим внутренности, и своим холодом, который внезапно появляется после этого долгожданного, приятного тепла. Антон обманывается раз за разом, мысленно бьёт себя по щекам, заставляя проснуться, очнуться от этих сладких, призрачных снов, непременно разбивающихся вдребезги о суровую реальность, презирает себя за эту податливость и ведомость. И всё равно тянется к нему каждой молекулой. Каждым атомом. Так, как плюс тянется к минусу в магните. Так, как Луна притягивается к Земле. — Помните тот день, когда вы оставили меня после общей тренировки? В качестве наказания?.. — едва слышно осведомляется Антон и приникает к размеренно оглаживающей его чужой ладони. — Да, — нахмурившись, шепчет Арсений, не понимая, к чему клонит Шастун. — Меня в тот день Лёшка звал кататься по Москве, — бесцветной интонацией выдаёт Антон и смыкает веки. — Я отказался. Кости ломило. Плевать я хотел в тот момент на тачку его, если честно. Теперь чертовски стыдно. Потому что после того случая я больше с ним не виделся. И больше никогда не увижусь. Арсения охватывает стыд. Эффект бабочки сработал "на ура": Арсений заставил Антона заниматься с лонжей - Антон был изнемождён, а потому и не поехал с Лёшей. Если бы только всё можно было вернуть назад, исправить, с чистой совестью и спокойной душой отпустить Шастуна домой и дать ему возможность встретиться с другом в последний раз... — Мне так жаль, Тош, — сдавленно произносит старший и вздрагивает, когда парень встаёт, махнув на него рукой, мол, забудьте и забейте, и медленно, неторопливо подбирается к могиле, глядя прямо на Суркова, который на фоне их двоих выглядит подозрительно радостным и умиротворённым. — Лёшка, прости меня, пожалуйста, — Антон почти падает в снег, опускаясь на колени, и закрывает глаза, упорно сдерживая слёзы, которые уже готовы водопадами покатиться по щекам. — Если бы я только мог предугадать, что всё обернётся так... Лёш, я знаю, что я плохой друг, наверное, худший друг на всей планете, я столько раз обижал тебя... Но я буду приходить, ладно? Обязательно буду! — его беспомощный крик летит куда-то вверх, как револьверный выстрел, разделяя напополам оглушающую звенящую тишину, и Арсений оказывается рядом, как по щелчку, прижимая к себе содрогающееся в агонии слабое, истерзанное, болезненное тело, и терпеливо ждёт, пока парень успокоится. Зарывается пальцами в волосы, осторожно гладит по спине и лопаткам, мягко шепчет что-то и обнимает настолько крепко, что у Антона в лёгких заканчивается воздух, и он давится: то ли от накрывающей его с головой нежности, то ли от недостатка кислорода. Арсений понимает, что они вдвоём сидят на мокром притоптанном снегу, кутая друг друга в самых горячих, необходимых и таких правильных объятиях, только спустя пару минут. Антон боится лишний раз сделать вдох и только льнёт к мужчине, уткнувшись ему куда-то в грудную клетку, выводит трясущимися пальцами какие-то незамысловатые узоры и мало-помалу приходит в себя, наконец силой заставив себя распахнуть глаза и нехотя оторваться от мужчины. — Поехали домой, Тош, — сокрушённо вздыхает Арсений, стряхивая с себя серые комья, прилипшие к одежде, и подаёт Шастуну ладонь. — Давай лапку. Антон поддаётся без лишних слов, хватаясь за руку Арсения Сергеевича, хлюпает носом, подозревая, что вскоре сляжет с ангиной после таких приключений, и первым выходит за калитку, тут же заметно расслабляясь. Тащится вперёд, попутно пиная ботинком снег, и возвращается в реальность только тогда, когда чувствует запах машины Попова. Пристёгивается, еле управляя неслушающимися вкрай онемевшими пальцами, и забывается на добрые полчаса. Неподвижным, безжизненным взглядом следит за пролетающими мимо деревьями, автомобилями и людьми, парками, бутиками и блестящими витринами, с которых ещё не сняли новогодние украшения, и в какой-то момент смеётся сквозь боль с какой-то забавной рекламной вывески, которую Арсений даже заметить не успевает, а у самого слёзы по лицу непрерывным потоком катятся. Стекают по бледным впалым щекам, смачивают скулы и, повиснув на подбородке, падают на ткань светлых джинсов, оставляя влажные неровные разводы. И Арсений, поначалу пытаясь это игнорировать, не выдерживает, резко останавливая машину у какой-то заурядной "Пятёрочки" в незнакомом Шастуну районе. — Жди меня. Я сейчас вернусь, — наставляет старший, бесследно исчезая из зоны видимости уже через несколько секунд, и Антон даёт волю всем своим чувствам и, заслоняя губы ладонью, начинает биться в беззвучной истерике, которая напрочь парализует все остальные эмоции. Он рыдает взахлёб, ни капли не смущённый тем, что Арсений Сергеевич увидит его в таком состоянии, не рассчитывая силу, что есть мочи ударяет кулаком по двери машины, морщится от охватившей его острой боли и с недоумением, сквозь пелену слёз, глядит на расцветающий на тыльной стороне ладони фиолетовый синяк. — Ну и поделом тебе, блять! Сам виноват! — вопит он и тут же позорно замолкает, когда Арсений открывает свою дверь, протискиваясь внутрь, и вываливает парню на колени сразу пять здоровенных "Сникерсов". — Вы же не-е... р... разрешаете... — Антон недоверчиво щурится, пару раз всхлипнув и сглотнув подступившую к горлу новую порцию слёз, и переводит взор мутных зелёных глаз на мужчину. — Не разрешаю, — кивком головы мгновенно подтверждает старший, плюхаясь на своё место и заводя автомобиль. — Но сейчас можно. — Спасибо... — сдавленно, перебарывая нервную икоту, пищит парень, даже не узнавая собственный голос, абсолютно отрешённо снимает обёртку с одного из батончиков и так и застывает с открытым "Сникерсом" в плотно сжатой руке. — Хотите, я с вами поделюсь? Арсений, пораскинув мозгами, пожимает плечами, мол, почему бы и нет, и уже тянется пальцами к шоколадке, как удивлённо замирает, видя, что Антон уже держит батончик прямо перед его губами. — Кусайте! — лукаво улыбаясь, выдаёт Антон, полностью распрощавшись с недавней истерикой, и распускается, как вишнёвый сад, когда Арсений, без какой-либо задней мысли облизнув сухие губы, слегка подаётся вперёд, отламывая кусок шоколадки зубами. Тоха смотрит на него, робко и восхищённо, пока старший тщательно пережёвывает шоколадку, и даже не пытается убрать из глаз этот влюблённый блеск, разгорающийся фейерверком. — Так, ну-ка сам ешь, ребёнок, — упирается Арсений, когда Антон, зависнув, продолжает совать ему батончик. — Ещё не хватало, чтобы ты с рук меня кормил. Как собаку какую-то. Тоха не сдерживается и заразительно хохочет, тоже откусывая шоколад, и, кажется, даже забывает о пережитом им стрессе. Его взгляд постепенно теплеет, проясняется, переставая быть таким стеклянным и отсутствующим, и Арсений искренне радуется этому. Радуется так, что внутри впервые за столько лет начинают порхать бабочки. — Полегчало? — заботливо вопрошает старший, с какой-то щемящей тоской подмечая, что они подъезжают к дому Антона, что может означать лишь одно: совсем скоро им придётся расстаться. — Значительно. Всё благодаря шоколаду. Все дементоры улетели, — заявляет Антон, раскачивая ногами взад-вперёд, чем вызывает у тренера настоящее недоумение. — Вы что, "Гарри Поттера" никогда не смотрели? — Тоха изумлённо ведёт плечами, хлопает ресницами и выглядит настолько комично, измазав губы в шоколаде, что Арсений прыскает, отрицательно мотая головой. — Не-а. — Ну вы отсталый... Арсений, признаться откровенно, даже смысла не видит ругать его за этот выпад. Антон в последнее время настолько истощённый, что даже злиться на него толком не получается. — Не люблю сказки. — Что?! — чересчур эмоционально верещит Шастун, и его глаза лезут на лоб от шока, увеличиваясь до размеров пятирублёвых монет. — Какие сказки! — он негодует настолько натурально, что на его лице впервые за несколько дней проклёвывается что-то живое. — Это... это шедевр! Посмотрите, пожалуйста. — Не буду, — игриво сопротивляется брюнет, дабы ещё больше насладиться реакцией подопечного, и не прогадывает: Антон скрещивает руки на груди, нахохлившись, как воробей. — Ну и ладно. Много теряете. Арсений смеётся над ним в кулак, делая вид, что откашливается, и подавив в себе желание шаловливо потрепать парня по пушистым волосам. Замедляет ход, останавливаясь прямо у подъезда Шастуна, и глядит на юношу снизу вверх с какой-то нескрываемой печалью, клокочущей в груди. — Шоколадки не забудь, — напоминает так вкрадчиво, по-отцовски, что у Антона в душе раскрывают бутоны самые нежные, самые хрупкие цветы, внимательно наблюдает за тем, как Шастун сгребает батончики в спортивную сумку, благодаря одними губами, и вдруг протягивает руку, хватая Антона за плечо и вынуждая обернуться на себя: — Тош, как бы то ни было, я с тобой, хорошо? Плохо - пиши. Грустно - пиши. Больно - тоже пиши. Я отвечу. Только умоляю: не копи в себе. Хуже будет. — Да, я понимаю, — Антон тяжело вздыхает, осознавая, что после того, как он покинет автомобиль, жестокий мир ударит по нему с новой силой. — Спасибо вам. Это самое важное, что я могу услышать, правда, — он приоткрывает дверь, чувствуя, как ледяной январский воздух пробирается под куртку, вызывая судорожную дрожь, и комкает в руках ручку сумки, не спеша уходить. С небес опускаются всё те же мокрые серые хлопья. Как будто с утра ничего не изменилось. — До завтра, Арсений Сергеевич. — До завтра, Тош, — эхом вторит ему Попов, не отводя взора полных уныния синих глаз от удаляющейся чёрной мрачной фигуры. Пялится на подъездную дверь ещё не менее пяти минут в какой-то прострации. И вскоре скрывается за поворотом. Антон поднимается по лестнице, едва передвигая замёрзшими, ноющими ногами. Щёлкает дверной ручкой, заходя внутрь, и сползает спиной по стене, так и оставшись в куртке. Сидит так, потеряв счёт времени, и встаёт, словно на автомате, освобождаясь от одежды. — Антон, — из родительской спальни появляется мама, и Тоха тут же впивается взглядом в её осунувшееся заплаканное лицо, — мы с твоим отцом разводимся. Антон поджимает губы и лишь коротко кивает, произнеся на рваном выдохе лишь одну струящуюся отчаянием фразу: "Делайте что хотите..." Не потому, что ему всё равно. И отнюдь не потому, что он давно смирился с положением дел и регулярными ссорами. Просто концентрированная боль сдавливает тело настолько, что сил на восклицания, споры, выяснения отношений и очередные истерики у Антона нет. Шастуну кажется, что он самый неудачливый человек на всей Земле. В последние несколько месяцев ему не везёт настолько, что хочется только выть белугой и реветь от того, насколько всё на этой планете нечестно. Он не знает, чем он заслужил такую жизнь. И как в таких условиях держаться молодцом, не знает тоже. Потому что элементарно не получается улыбаться и не выглядеть при этом фальшиво. Не работают в реальности эти идиотские актёрские приёмы. И всё тут. Потому что мир, вопреки всем мнениям, не театр, а арена для сражений, на которой во время боя обязательно погибает хоть один человек. И Антон, несмотря на то, что в машине Арсения Сергеевича выплеснул все до одной отрицательные эмоции, молча закрывается на замок в своей комнате, изнемождённо ложится на кровать и плачет, до мелких ранок закусив костяшки пальцев.

***

Арсений бродит из комнаты в комнату, переодеваясь на ходу в домашнее. Антон за сутки из него буквально все остатки моральных и физических сил выжал, но парень в конце вечера так искренне и очаровательно смеялся, словно позабыв про всю свою необъятную тоску, что у Попова на душе тепло. Почти жарко. Несмотря на метущий за стеклом буран. Женька лишних вопросов не задаёт, хоть и удивляется его загадочному и одновременно совершенно подавленному настрою. Только печатает что-то в ноутбуке, изредка бросая на таинственного Арсения задумчивые взгляды. Потому что знает, что такого Арсения ни при каких условиях тормошить не стоит. Попов таким бывает крайне редко. И обычно только после того, как пережил мощную эмоциональную бурю. Женька к этому относится ровно: захочет - сам посвятит её во все подробности; не захочет - его право. Арсений роняет тело рядом с ней, коротко целует её в обнажённое плечо, заставляя хихикнуть, и облокачивается на спинку дивана, избегая резких движений, потому как шея и поясница ужасно болят. — Посмотрим что-нибудь? — девушка отодвигает ноутбук, хлопая крышкой и разобравшись со всеми делами, и Арсений лениво прикрывает глаза и трёт переносицу. — Я только "за", — он хватается за пульт и включает огромную плазму, нажимая на значок поиска. — Жень, напомни, как там первая часть "Гарри Поттера" называется? — Ты же всегда скептически относился к этому фильму... — Женька аж вздрагивает, не соображая, куда дели её Арсения, воротившего нос от любого рода фантастики - даже самой безобидной. — Арс, не пугай меня, Бога ради... — Прозрение наступило, представляешь? — брюнет негромко посмеивается, вспоминая выражение лица Антона, узнавшего, что Арсений выступает против "Гарри Поттера", и добавляет едва различимо: — Маленькое такое, зеленоглазое прозрение... — он добродушно ухмыляется и повышает тон голоса, чтобы Женька могла расслышать его речь: — Просто захотелось. Мало ли. Вдруг понравится. Девушка пожимает плечами, пристраиваясь рядышком, обхватывая его за поясницу, всё ещё ошеломлённая, и шепчет: "Философский камень". Арсений без раздумий жмёт на "play".