Льды и пожары

♫ Birdy - Tee Shirt Sufjan Stevens - Mystery of Love Земфира - П.М.М.Л. ♫

Поздно. О чём-то думать слишком поздно, Тебе, я чую, нужен воздух, Лежим в такой огромной луже, Прости меня, моя любовь...

Ромка резко распахивает окно, отдёргивая занавески и впуская тёплый греческий воздух, чуть отдающий морской солью, такой непривычный после российских весенних заморозков, который приятно обволакивает кожу, щекочет ноздри, рассеивается по лицу, и Антон вдыхает его полной грудью, чувствуя себя намного счастливее, чем в такой далёкой Москве, в которой еле-еле начал сходить снег. Расстёгивает спортивную кофту, пиная куда-то под кровать свой белый рюкзак, и расплывается в блаженной ухмылке, выходя на небольшой, но такой уютный балкон: отсюда заметно, как вдалеке возвышаются афинские сине-зелёные холмы с расположившимися на них крошечными домиками, деревьями и кустарниками, а на всё небо - голубое, громадное, как купол храма, освещённое золотистым солнцем - растянулись белые пушистые облака, медленно плывущие вдаль и небрежно подгоняемые потоками лёгкого, почти неощутимого ветерка. — Красотища! — Ковалёв хлопает в ладоши, как маленький мальчик, впервые в жизни увидевший парк аттракционов, и подпрыгивает, тут же всем телом наваливаясь на перекладину балкона и разглядывая окрестности. Антон, недолго думая, присоединяется к другу, осторожно ступая босыми ногами по разогретой потрескавшейся плитке, и свисает вниз, чувствуя себя слегка пьяным от эмоций, накрывающих с головой. — Да, великолепно... — проникновенно шепчет он, восхищённый уже далеко не прекрасными видами, воспламеняющими что-то в душе. А Арсением Сергеевичем, мирно бредущим по узкой тропинке, ведущей от гостиницы к пенящемуся фонтану, скрытому за громадным фруктовым садом. Попов даже не оборачивается. Спокойно, размеренно, неторопливо шагает, как всегда, по старой излюбленной привычке взирая на залитый светом мир сквозь стёкла затемнённых очков, и, кажется, даже слегка улыбается уголками рта - отсюда не разглядеть. И Антон невольно улыбается сам, отчего-то уверенный, что Арсений наконец попал в свою стихию. Ему, чёрт побери, так идут эти очки, эта тёмно-синяя рубашка с коротким рукавом в гавайском стиле, этот едва-едва обгоревший кончик носа, эта чистая, какая-то наивная и совершенно простая человеческая радость, это море, поблёскивающее неподалёку сквозь шуршащие пальмовые листья и зазывающее окунуться в свои воды. Это всё идёт ему гораздо больше, чем российский иней и голые ветки деревьев. Гораздо больше, чем холод. Гораздо больше, чем льды. — Поговаривают, тут уже клубника и черешня начали спеть. Не могу дождаться, когда нас выпустят за пределы территории, — Ромка облизывается, по-кошачьи потягиваясь, и опускается в подвесное кресло, жалобно скрипнувшее под его весом. Антон опускается рядом, прямо на пол, в позу йога. Довольно прикрывает глаза, подставляет лицо мягким, ослепительным лучам, позволяя бризу путаться и петлять в кудрявых волосах, и думает о том, как им повезло оказаться на Чемпионате Мира именно здесь. В этом райском уголке Вселенной, свободном от запретов, от предрассудков и от каких-либо негативных мыслей. Нарочито медленно, дабы насладиться сполна, вдыхает и выдыхает кислород, который ни капли не похож на московский. В Москве он перемешан с выхлопными газами, смогом, дымом, бензином и суетой, здесь же - с счастьем и вдохновением, а потому наполняет такой силой, такой энергией, что хочется, раскинув руки, бежать вперёд, постепенно отрываясь от земли и взлетая. — В джакузи пойдёшь ближе к ночи? Всё равно тренировок сегодня, вроде как, не планируется, — предлагает Ковалёв, украдкой взглянув на часы, показывающие 19:36. — Благо, не стали после перелёта нас мучить, — он усмехается, — я и не рассчитывал на такую щедрость. — Да уж, — нерасторопно соглашается Шастун, которого разморило под этим непривычным солнцем, с каждым Ромкиным словом всё больше теряя нить разговора, и лениво приоткрывает один глаз. — Что ты предложил до этого?.. Прости, я замечтался. — Такой ты, Шаст, рассеянный, — посмеивается над ним Ромка, слезая с кресла, и тянется вперёд, прямо к апельсиновому дереву, крона которого почти достаёт до их балкона. Срывает плод, с каким-то остервенением сдирая с него кожуру, и вгрызается в мякоть зубами, разбрызгивая сладкий сок во все стороны. — В джакузи, говорю, погнали. Устал я от женского общества, — театрально заключает он, и Антон громко хмыкает в кулак, зная, что Ромка лукавит: он от Миланы с момента выхода из самолёта и вплоть до гостиничного номера не отходил ни на шаг. — Да неужели? — Шастун вновь закрывает глаза, поддавшись соблазну, но играет бровями, понимая, что Ковалёв на него смотрит. — Так я и поверил. — Ну и не верь, — Ромка, похоже, не особо расстраивается, тыльной стороной ладони вытирая с губ щиплющий сок, и полностью ложится на плитку, закидывая руки за шею. — Так что, пойдёшь? — Пойду, надо вкусить все удовольствия, — Антон, бросая взгляд вдаль, с какой-то неведомой грустью поджимает губы, внутренне терзаясь и каждой клеткой души желая оказаться сейчас на расстоянии нескольких десятков метров от этого балкона, на котором он будто ещё с момента заезда всё изучил: каждый уголок, каждое пятнышко, каждую присаживающуюся на перекладину птицу. Где-нибудь на диком пляже, в окружении лазурных волн и крикливых чаек, идиллически парящих прямо над головой. Посидеть в одиночестве, поразмышлять о вечном, может быть, даже осуществить давнюю мечту семилетнего Антона и построить гигантский замок, упирающийся башнями в небо. И помолчать. Огородившись толстенной стеной из мокрого песка от всех этих забот, толп спортсменов и вечных нервотрёпок перед важными соревнованиями. — Слу-у-ушай, — Тоха осведомлён, что выходить за пределы отеля без сопровождения им строго-настрого запрещено - другая страна, как-никак, неизведанная и незнакомая, живущая по своим правилам и обычаям, всё что угодно случиться может, но идея, внезапно возникшая в сознании, загорается яркой лампочкой и уже не даёт покоя. Плевать на запреты. Только нарушив их, он может ощутить себя ещё счастливее, чем сейчас. — А прикрой меня перед тренерами. Я хочу к морю сгонять. — Шаст, — Ромка мгновенно серьёзнеет, и Антон еле удерживается от того, чтобы не показать другу язык. — Сказали же: нельзя... — Тоха показательно фыркает на его наставнический тон, вставая на колени и складывая ладошки в умоляющем жесте. — О превеликий Роман Юрьевич, о невероятнейший из невероятнейших, прошу вас искренне позволить мне удалиться на песчаный берег, дабы утолить печали сердца моего заблудшего, — пафосно, подобно самому отвратительному артисту, начинает причитать Шастун, и Ромка ржёт, сгибая ногу и легонько пиная его в бедро, но всё ещё не сдаётся. — Иначе друг ваш дражайший сгинет в муках смертельных, — Тоха смекает, что его театр одного актёра не срабатывает должным образом, как ни выкладывайся, и, закусив щёку изнутри, предпринимает последнюю попытку: — Ну Ковалёв, ну реально, что ты ломаешься! Давай я тебе клубники куплю по дороге назад... — лукаво тянет он, с победной ухмылкой подмечая, как у Ромы загораются глаза. Прямо-таки сияют, оттеняя это смутное сомнение на лице. — Хрен с тобой, вали на все четыре стороны, — Ковалёв машет на него так, словно Антоновы уговоры давненько осточертели ему, и орёт вслед: — И чтобы самую спелую выбрал. Придёшь без ягод - будешь спать на балконе. — Замётано, — Антон, в быстром темпе обувая кремовые тряпичные кеды, будто страшась, что Ковалёв может передумать, выскакивает за дверь и беспорядочным вихрем проносится по коридору, уже через пару секунд восторженно выскакивая за ворота гостиницы. Первое время озирается, с трудом замедляет ход, убедившись, что погони нет и не предвидится, оказавшись на долгожданной свободе, ощущает себя Мцыри, как минимум, расстёгивает белую рубашку, в порыве эйфории чуть не вырвав пуговицы с корнем, и задыхается от восторга, когда видит перед собой его. Море. Огромное необъятное море, раскинувшееся на несколько тысяч километров синим шелковистым бархатом, с переливающимися волнами, в которых резвятся белые птицы, охотящиеся за рыбой. В разы красивее, чем в тревел-блогах, чем на фотографиях знакомых, чем на открытках. Красивее даже, чем в самом лучшем, самом красочном сне. У Антона аж дух захватывает от этой картины, и он идёт к этим могучим прибрежным волнам, словно в трансе, очарованный, околдованный этой стихией, так смело и ловко играющей со всеми его самыми сокровенными, самыми потаёнными чувствами, со всеми его неосуществлёнными доселе детскими фантазиями и молчаливыми грёзами. Шастун, шумно выдохнув через нос, устраивается меж скал, отбрасывая куда-то назад свою обувь, ставшую абсолютно бесполезной, и ведёт ступнями по песку, ощущая, как мелкие песчинки застревают между пальцами. И всё в мире - от тревожности за собственные выступления и бытовых проблем, оставшихся в Москве, до развода родителей и смерти близких людей - становится вдруг таким крохотным, таким незначительным по сравнению со всей гаммой эмоций, которые он испытывает. До заката ещё долго - часа полтора, не меньше, но Антон понимает, что готов сидеть под этим палящим солнцем хоть несколько суток. Хоть целую вечность, если понадобится. Парень ещё сильнее оголяет верхнюю часть тела, спуская лёгкую льняную рубашку до предплечий и норовя снять её совсем, греется о раскалённые скалы, слушает манящие, чарующие звуки морского прибоя, заставляющие забывать обо всём на свете, и, словно постепенно хмелея от смеси наслаждения с трепетом, окончательно растягивается на песке, совсем не боясь того, что его могут хватиться, и думает о том, что счастье-то, раньше казавшееся недостижимым, оказалось до ужаса простым. Даже очень близким. Лишь бы только оно не рассыпалось от малейшего дуновения ветерка, обратившись лишь в песочную пыль... Антон не следит за временем. Старается не вспоминать о том, что его, быть может, уже с собаками ищут по всей территории, и, лыбясь сквозь какую-то полудрёму, плюёт на свою неосторожность и на то, что благополучно оставил в номере телефон. А какая разница? Российские операторы здесь всё равно бессильны, даже если очень захотеть - не дозвониться. Лежит, заворожённый бьющимся в лёгких солёным воздухом, отключившись от реальности по максимуму. И подрывается с места, чувствуя, как тело каменеет, когда рядом с ним раздаётся отчётливое бульканье вод. Словно кто-то рассекает их. На диком пляже. Принадлежащем одному только Антону. Шастун отряхивается, пока предательский страх так некстати клокочет в груди, выбирается из своего надёжного укрытия, аккуратно, как призрак, выскальзывая из-за скал, и не может отказать себе в улыбке, не владея собой. Потому что жизнь, по всей видимости, решила подкинуть ему ещё один драгоценный подарок. И вовсе не в виде какого-нибудь отшельника-нелюдима, шныряющего в поисках наживы, а самого Арсения Сергеевича, пилящего возникшего из ниоткуда Антона широко раскрытыми голубыми, в оттенок моря, глазами. — Господи, Антон, ты так меня напугал, — Арсений, дабы подтвердить свои слова, шуточно хватается за сердце, а затем убирает со лба, на котором уже выступила испарина от жары, непокорную тёмную чёлку. — Уже готовился драться, — мужчина усмехается, следя за тем, как Антон подбирается всё ближе и ближе, пока не оказывается в паре метров от него - слегка сонный, но при этом полный энтузиазма, который из него чуть ли не гейзером плещет, переминаясь с ноги на ногу на песчаном берегу. Снисходительно улыбается подопечному в ответ и вдруг, когда достигает очевидной истины, щурится, с намёком на строгость приподнимая одну бровь и упирая руки в боки. — Так, я что-то не понял. Шастун, а что это мы тут делаем?.. — Ой, — только и вырывается у Тохи, и он отводит виноватый взор, давя лыбу и рассчитывая вероятность того, что можно скрыться, засунув голову в песок, как страус. — Простите, вообще не смог удержаться... — парень подходит всё ближе и ближе, убирая ладони в карманы шорт, всё ещё не поднимая глаз, и инстинктивно ёжится от холода омывающих его волн, вступая в море, встречающее его ласковым шорохом пены. — Хотел взглянуть... на это всё... — он ведёт пальцем по линии горизонта, служащей местом слияния бесконечных шумящих вод и предвечернего неба, и украдкой бросает взгляд на Арсения Сергеевича, который совершенно беззлобно цокает языком. — Будь ты у моего тренера - одной словесной взбучкой не отделался бы, — Попов склоняет голову набок, по-кошачьи наблюдая за Антоном, ничуть не смутившимся и таким близким: сделай всего один ничтожный шаг - тут же очутишься рядом. — Нельзя наказывать за стремление быть счастливым! — возмущается Шастун, импульсивно взмахивая руками, и делает бровки домиком, жалостливо взирая на тренера, который, в общем-то, даже не собирается отчитывать его. — Нельзя, — без уговоров соглашается Арсений и чуть морщится от слепящего солнца, вновь открепляя очки от шлёвок брюк и водружая их себе на переносицу. — Даже спорить не стану, вот честно. Сам такой же был. Буйный и своенравный. — Серьёзно? — Антон недоверчиво хмурится, сильно сомневаясь в том, что педант-перфекционист-паинька Арсений Сергеевич мог вытворять что-то подобное. У него это даже в голове не укладывается: Попов всегда производит впечатление человека, не смеющего нарушать правила и живущего по всем установленным законам. Старший утвердительно кивает в ответ. — Ещё как серьёзно, — Арсений, чувствуя, что становится чертовски жарко, следуя примеру Антона, распахивает синюю рубашку, оголяя торс, выставляя напоказ все рассыпавшиеся созвездиями родинки, и Шастун неосознанно облизывает моментально высохшие губы. — Во время Олимпиады в Турине нас тоже без провожатых из гостиницы не выпускали. И гулять не давали. Мол, нечего энергию растрачивать почём зря. Но я настолько хотел город посмотреть, прямо горел этим - Италия же, чёрт возьми! - что слинял из-под носа тренеров за час до выезда на соревнования, — Попов усмехается, и Тоха буквально разевает рот, не веря словам, которые из уст Попова звучат более чем дико и странно. — И потерялся... — Ну них... — слишком впечатлительно реагирует Антон и замолкает прежде, чем успевает договорить, понимая, что субординацию, как-никак, надо сохранять. Арсений, не сдерживаясь, смеётся в голос. — Обалдеть! — исправляется парень, округляя глаза, и сам лучезарно улыбается. — Долго плутали? — Еле успел к своей произвольной, — Арсений отводит глаза, даже немного краснеет, искренне поражая этим Антона, зарывается пальцами в шевелюру, взъерошивая тёмные волосы, но отнюдь не выглядит как человек, раскаивающийся в содеянном. — Я ни с кем этим раньше не делился, но меня буквально за шкирку притащили в "Палавелу". Зато выступил отлично. На адреналине, видимо, — он выразительно вскидывает брови, перескакивая на другую тему, и Антон складывает ладошки лодочкой у подбородка и сам не знает, чему он умиляется больше: тому, что Арсений Сергеевич в молодости слишком похож на него самого, или тому, что Попов откровенно стесняется рассказывать о своих похождениях. — И что вам за это было? Если не секрет, конечно. — Вызвали на ковёр. А потом - запирали в номере каждый день, пока соревнования не закончились. Но знаешь? Я вообще ни о чём не жалею, — Тоха понятливо кивает, приподнимая уголки губ. — Это была лучшая вылазка в моей жизни, наверное. — Арсений снимает очки, и Антон замирает, видя, как в спокойных, внушающих доверие васильковых глазах напротив шаловливо отблёскивает солнце и отражается бездонное лазурное море, время от времени игриво всплёскивающее волнами. И вдруг Антон впервые замечает: льды у Арсения во взгляде безбожно тают. Теперь уже окончательно. Растворяются, растекаются, плавятся, как подпалённый на костре зефир, под воздействием высоких температур Антонова огня. Антон победил. Его пожары победили. И от этого осознания хочется танцевать прямо на этом мокром песке, спотыкаясь и падая. Воздух, который, кажется, стал ещё более тёплым, несмотря на приближение вечера, пробирающийся в лёгкие до приятной хрипоты, опьяняет, дурманит и заставляет задуматься о том, что всё на этой планете, зависшей во тьме безмолвного космоса, - только суета и хаос. И, может быть, жизнь - на самом деле, штука простая, а люди всего лишь привыкли всё усложнять?.. Тоха оглядывает тренера с головы до пят, не прекращая наивно и даже глуповато улыбаться. У Арсения нижняя часть штанин промокла насквозь, прилипнув к ноге, и Антон, сам не ведая, что творит, наклоняется, погружаясь в воду по пояс, не обращая ни малейшего внимания на то, что промокает сам, и подгибает его бежевые брюки практически до колен, едва различимо горячо шепча: — Ну грех такие красивые ноги скрывать, Арсений Сергеевич! — Учту, — тихо хохочет над его фразой Арсений и протягивает Антону руку, помогая подняться, тут же вытаскивая его обратно на песок и стряхивая со стоп солёные капли, немного разъедающие кожу. Улавливает восторженный взор зелёных глаз, окидывающих всё морское пространство, и ласково интересуется бархатным урчащим голосом: — Ты любишь море? — Я до этого никогда на нём не был, — признаётся Тоха, укладываясь на песок животом и скрещивая ноги, и Арсений мотает головой, опускаясь рядом, упираясь ладонью в землю. — Только на картинках видел. Да и в тв-шоу всяких типа "Орла и решки". — Вау. Правда? — Попов загребает в кулак песок, глядя на то, как он сочится меж пальцев звёздной пылью. — Ага, — Антон не моргает, лишь бы ничего не упустить, мысленно оценивая масштабы этого простора, будоражащего душу, и даже не может приблизительно прикинуть, где начинается и где кончается его счастье, распирающее грудную клетку. — Всё думал, какое оно - море. А оно вон какое... красивое, — он с беспечной улыбкой, не сходящей с лица, наблюдает за стаей чаек, скользящих по небу, за сгущающимися красками, знаменующими закатный час, за тем, как солнце не спеша спускается вниз, собираясь провалиться за тонкий размытый горизонт. — Спокойное такое, безмятежное, — он хлопает позолочёнными ресницами, думая, что ещё одна подобная мысль - и ему придётся смахивать невольную слезу. — И безбрежное. Вы видите края? — Нет, — на выдохе произносит Арсений, целиком охваченный этой вдохновенной речью, и сам погружается в прострацию. — Вот и я не вижу. Может быть, их нет?.. — парень наконец прикрывает глаза, расслабляется, прислушиваясь к ощущениям, чувствует, как колючие сухие песчинки отпечатываются на груди, рисуя незамысловатые узоры. — Теперь даже не знаю, что мне нравится больше: Питер или море... — он усмехается, приподнимаясь на локтях, и украдкой бросает взгляд на Арсения, тоже сомкнувшего глаза и наслаждающегося этими короткими минутами мимолётного счастья, испытывая гремучую смесь эйфории и нежности. — Расскажи, что ты вообще любишь, — неожиданно просит Арсений Сергеевич, вгоняя младшего в краску от интимности вопроса, и Антон дрожит от электрического покалывания где-то у рёбер. Словно по всему организму пустили непрерывный ток, не заботясь о том, что сопротивляться этим разрядам невозможно. — Мы знакомы столько лет, но складывается впечатление, что я о тебе совершенно ничего не знаю. А хотел бы, — честно признаётся Попов, щурясь от солнечного света, и Антон почти воет - то ли от радости, оплетающей тело вьющимся плющом, то ли от струящегося из голубых глаз исцеляющего тепла. Но внешне никак не демонстрирует своё смятение, тут же начиная перечисление. — Булочки с маком, пончики с ванильным кремом, — Антон загибает пальцы, всё ещё внутренне подрагивая от удовольствия, слившегося с волнением, — палящее солнце, снег, как ни странно, — он чешет затылок, осознавая, как противоречиво и несовместимо звучат последние два, и старший хмыкает. — Путешествовать, друзей, музыку, сти... — он на автомате почти договаривает, резко догадываясь о том, что сдаст себя с потрохами. Нет, о его склонности к поэзии Арсению Сергеевичу лучше не знать... — Стивена Кинга, — находится он, шумно выдыхая от облегчения, и не испытывает угрызений совести: отчасти, это правда, и парочку произведений этого писателя Шастун действительно читал. Лет так пять назад... "А ещё вас, — на огромной скорости бегущей строкой проносится в голове, и Антон дёргается от этой мысли. — Я безумно люблю вас. Для вас в моём сердце всегда найдётся самое укромное место". — Неплохой разброс, — добродушно смеётся Арсений и провожает задумчивым взглядом огромный оранжевый шар, подобно величайшему художнику разбрызгавший наверху всю палитру красок, и даже с какой-то горечью подмечает, что Антон, рассеянно зависнув, не смотрит на этот невероятный закат, потрясающий до самых фибр. — Ребёнок, ну-ка отвлекись от списка. Хотя бы ненадолго. — Зачем? — заторможенно вопрошает Антон, несообразительно изогнув бровь, и ахает, когда Арсений, закатив глаза, сам бесцеремонно поворачивает его лицом к закатным небесам. — Подумать только... Отсюда солнце выглядит как раскалённая, искрящаяся блёстками ёлочная игрушка, слепящая своими янтарными бликами, у которой по ниточке рвётся крепление, заставляя гигантское огненное светило рухнуть вниз и исчезнуть в море, отливающем сразу всеми существующими цветами. И у Шастуна, и у Попова внутри что-то вспыхивает, рассыпаясь медово-жёлтыми брызгами, но ни один из них не может распознать, что именно. Потому что Антону кажется, что это любовь. Такая же необъятная, как это море, такая же большая, как это пылающее солнце, такая же сильная, как неуправляемая стихия, и такая же живая, как он сам. А Арсений тайно именует это счастьем. Таким же светлым, как песок, подсохший на ступнях, или как развевающиеся от ветра кудрявые волосы Шастуна, таким же коротким, как время, проведённое здесь с Антоном, которое отчего-то приравнивается к вечности. Попов вдыхает побольше кислорода, смакуя эти закатные минуты, выпивая их до дна, прямо до позолоченного осадка, сиянием звёзд застревающего где-то у солнечного сплетения. Антон смотрит на небеса, окрашенные в малиновый и огненно-рыжий, размышляя о чём-то своём, тайном и недоступном Арсению Сергеевичу, и рефлекторно заламывает руки в локтях, отдаваясь каждому дуновению прохладного освежающего бриза, нарушающего неземной покой этого мгновения, и стремительно опускается за спину с явным и абсолютно спонтанным желанием сделать что-то вроде песочного ангела. Арсений едва-едва дёргает уголком губ, на самом деле терпя, чтобы не рассмеяться в голос. — Ну вот мелочь мелочью ведь, — он щёлкает распластавшегося на песке Антона по лбу, на что тот никак не реагирует и не дуется даже, продолжая свои манипуляции. — Поверить не могу, что тебе через несколько дней двадцатник стукнет. Два. Максимум. — Вы просто не можете себе такого позволить, — фыркает Антон, за что получает ещё очень совсем слабый, почти неощутимый щелчок - теперь уже по носу, — вы же у нас типа "взрослый", — он открыто издевается, не тая никакой злобы, когда показывает пальцами кавычки, — вот и завидуете. А я, может, хочу свой след в истории оставить. Арсений поднимается с земли, встряхнув головой, дабы справиться с растрёпанной непокорной чёлкой, так и норовящей залезть в глаза, и теперь уже взирает на наивно ликующего Шастуна сверху вниз. И сам не понимает, что такого особенного находит в этом простом и даже чуть придурковатом действии младшего. Потому что, как ни странно, у него самого возникает этот соблазн - лечь рядом и сотворить такого же песочного ангела. Показать, что он ещё достаточно молод душой, чтобы тоже заниматься подобной ерундой. Доказать, что ему тоже не чуждо всё это детское и человеческое, дарящее чистый, истинный кайф, который подвластен лишь самым необыкновенным людям. Но по какой-то непонятной даже для самого себя причине отбрасывает эту затею так же быстро, как она родилась. И не без печали рассуждает о том, что взрослые - это просто грустные, озлобленные на весь мир дети с разбитыми надеждами, втоптанными в грязь, и рассеявшимися, как прах, мечтами. Дети, нацепившие на себя строгие, серьёзные, сосредоточенные маски, дети, отметающие всякую веру в чудо, дети, на деле травмированные и израненные. Совсем не такие, как Антон, который всё так же свободно дышит полной грудью, звонко смеётся и создаёт этих незамысловатых песочных ангелов, которые всё равно развеются порывами ночного афинского ветра. Несмотря на все револьверные пули, засевшие глубоко в теле. Несмотря на все кровоточащие шрамы, терзающие душу, о которых он старается никому не рассказывать. Несмотря на какое-то безутешное отчаяние, которое временами проскальзывает в его не по годам умном взгляде. И Арсений внутренне признаётся себе, что не хочет, чтобы Антон когда-то взрослел... — Пойдём. Скоро стемнеет. Станет гораздо холоднее, — говорит сдавленно, обрывисто и где-то внутри по-настоящему переживает за то, что если сейчас уйдёт в одиночестве, то где-то потеряет Антона. Эту ходячую, почти двухметровую, почти двадцатилетнюю катастрофу, привыкшую влипать в разного рода неприятности и буквально растворяться в воздухе. Потеряет и больше никогда не найдёт. От этой мысли становится страшно. Почти до колик. — Ребёнок, я по десять раз не повторяю. И так без спроса из отеля сбежал - ещё и сейчас не подчиняешься. Тохе даже язвить не охота. И спорить. И умолять оставить его здесь ещё хотя бы на парочку часов. И он, разделавшись с миссией, встаёт, отряхиваясь, оценивает свою работу взором сощуренных лукавых глаз, и, довольно ухмыльнувшись, покорно равняется с Арсением Сергеевичем, который уже сделал шаг по направлению к заросшей травами тропинке, показательно скрестив руки на груди и всем своим видом говоря: "Я жду". Плетётся рядом с ним несколько секунд на негнущихся от приятной усталости ногах и вдруг иронически усмехается. — И что, мне даже ничего не будет? За нарушение запрета? За то, что ушёл без сопровождающего? — А я, по-твоему, кто? — неподдельно изумляется старший, похоже, даже оскорбившись, и машет на него ладонью. — Забей, Шастун. Гуляй на свободе, пока я добрый, — он расплывается в улыбке чеширского кота, и добавляет - гораздо тише, почти неразличимо, и интимнее: — Наверное, иногда жизнь и некоторые моменты стоят того, чтобы идти против правил. Антон негласно соглашается, ничего не отвечая, и поднимается на холм, к гостинице, пока по обе стороны от них зажигаются крошечные уличные фонари. Подбирается к Арсению почти вплотную, едва касаясь ладонями, и мечтает о том, чтобы эта минута тишины и абсолютного спокойствия не кончалась никогда. Чтобы она длилась лет сто, не меньше, а лучше - тысячу, чтобы времена года сменяли друг друга, чтобы завывающие зимние бураны уступали место первым весенним капелям, чтобы на деревьях желтели, опадая, листья, заново рождаясь, терпеливо отряхнувшись от серебристых снегов. Чтобы планета вертелась, крутилась, совершала оборот за оборотом, чтобы зодиакальные созвездия плыли по небу, тёмному, как чёрная дыра, но такому манящему и такому недостижимому, а они всё шли по этой дороге, никуда не сворачивая, и никогда не достигли пункта назначения. Чтобы не расходиться. И не расставаться. Даже на долю миллисекунды. И чтобы навечно остаться в этих по-апрельски согревающих закатных лучах, рикошетящих от прибрежных скал. — Завтра в восемь на первом этаже, — ни с того ни с сего напоминает Арсений Сергеевич, когда они оказываются в нескольких метрах от гостиницы, вдребезги разрушив все Антоновы мысли, и Шастун едва слышно рычит сквозь зубы, разъярённый то ли выходкой Попова, то ли эфемерной красотой и хрупкостью собственных грёз. И уже готовится натурально возмутиться тому, что Арсений ни на миг не забывает о тренировках, как вспоминает о том, что наобещал Ковалёву клубники, и хлопает себя по лбу. — Я всё знаю, Арсений Сергеевич, не переживайте, — тараторит он, украдкой поглядывая на наручные часы Арсения, стрелка которых слишком явно оповещает о том, что ближайший рынок закрывается через пятнадцать минут. — Мне надо отлучиться, — он виновато отступает, и Попов тянется к нему, дабы поймать, но не успевает, потому что Антон искусно уворачивается, отстраняясь. — Куда?! — с недоумением кричит ему вслед Попов, ошарашенно следя то за убегающим вдаль Антоном, то за тем, как небо торопливо заливается иссиня-чёрным, и уже на полном серьёзе готовится рвануть за ним. — За клубникой! — не оборачиваясь, отвечает Антон, и Арсений, вообще не понимая, в чём дело и на кой чёрт фигуристу срочно-обморочно понадобились ягоды, хохочет над ним, не сдерживаясь, и провожает подопечного расфокусированным взором утомлённых и в то же время беспредельно счастливых глаз. Да. Взрослость Антону определённо не к лицу.

***

Арсений крупно вздрагивает, словно очнувшись ото сна, когда слышит разносящуюся по арене фамилию Антона, приглашающегося на лёд, и может поклясться, что не видел всех предыдущих выступлений. Вздрагивает, когда Антон уверенно выкатывается на середину катка, принимая нужную позу, и терпеливо ждёт, когда из динамиков польётся мелодия. Вздрагивает, когда Шастун пересекает поле, готовится и прыгает безупречный каскад из акселя, ойлера и флипа. И замирает, не чувствуя в себе сил дышать, когда ближе к концу программы Антон, разгоняясь до неприлично высокой скорости и устремив сосредоточенный взгляд куда-то вперёд, выходит на четверной аксель. И делает его. Безукоризненно, идеально и абсолютно чисто. Как будто был рождён для этого наисложнейшего элемента. Подбрасывает тело в воздух, вращается, прокручивает все четыре с половиной оборота, прикладывая максимум усилий и выглядя при этом благородно и грациозно, словно такая работа ничуть его не утруждает, и опускается на правую ногу, вытягивая назад левую, вкруговую скользя назад. Трибуны взрываются аплодисментами, оглушающим грохотом, гудящим в ушах, как белый шум в неисправном телевизоре, и Арсений бессознательно вскидывает руки в умоляющем жесте, словно призывая замолчать, дабы не отвлекать Антона, но сам Шастун будто и не слышит всего, что происходит вокруг. Спокойно, с непринуждённым утончённым изяществом, свойственным только ему, заканчивает выступление, до самого последнего мгновения отдаваясь музыке, и замирает в конкретной точке, когда звук динамиков замолкает, сменяясь взбудораженными возгласами. И только тогда прозревает, возвращаясь в реальность, тяжело дышит, восстанавливая пульс, смотрит на мир широко открытыми глазами, наблюдает за тем, как люди, не переставая хлопать, подрываются со своих мест. Даже несмотря на то, флаги каких стран держат в руках. Ему машут, улыбаются, бросают на лёд цветочные букеты, несколько из которых Тоха смущённо приподнимает, крепко прижимая к груди. Вытирает пот со лба и вдруг прикрывает губы тыльной стороной ладони, когда до него долетает громогласное гулкое всеобщее "браво!", не умолкающее ни на секунду. Раскланивается, абсолютно неожиданно ловя ещё один букет, угодивший прямо ему в руки, непроизвольно смеётся, чувствуя, как нервозность отпускает его, и покидает каток, расцветая, когда замечает Арсения Сергеевича, таращащегося на него с таким неподдельным удивлением, с такой гордостью, с такими искрами в глазах, что сердце заходится в рваном неумолимом ритме. — Я восхищён, Тош! — шепчет ему на ухо Попов, протягивая фирменную спортивную кофту с триколором, и Антон чувствует, как по спине бегут мелкие мурашки. Он совсем не привык слышать что-то подобное в свой адрес. Особенно от Арсения Сергеевича, который ещё осенью раз за разом обливал его ледяным безразличием и даже не думал хвалить. От Арсения Сергеевича, который души не чаял в других спортсменах и никогда не уделял должного внимания Антону, кажется, только сейчас заметив, как его уникальный потенциал распускается бутоном лотоса. — Я так тобой горжусь, чёрт возьми, — Арсений, слегка закрывая обзор оператору, снимающему их, продолжает говорить всё так же тихо, но даже этот проникновенный, пронзительный шёпот оказывается гораздо отчётливее и громче, нежели ликующая, обезумевшая от радости, многотысячная толпа, всё ещё не способная угомониться, и Антон тает и млеет от счастья. Он сделал это. Он прыгнул четверной аксель, стоящий ему бесконечных изматывающих тренировок и дикой невыносимой боли во всех конечностях, обидных до зубного скрежета издёвок шайки-лейки Творского, не верящей в его успех, но отчего-то с недавних пор позорно заткнувшейся, долгого, многолетнего равнодушия тренера, который при любом удобном и неудобном случае грозился исключить его из команды и выставить за дверь. И эта фраза - "Я так тобой горжусь, чёрт возьми" - отпечатывается на душе, как штамп, как несводимая печать, как клеймо, и Тоха не может вспомнить, был ли он когда-то настолько же счастлив. — Пойдём, — Арсений легонько подталкивает его к зоне съёмки, где спортсмены дожидаются оглашения результатов, и уже готовится собственноручно убивать каждого, кто посмеет занизить Шастуну баллы, каждый из которых он заслужил честным трудом и своим самобытным талантом, своим редким даром, открывающимся только избранным. Всех золотых медалей мира, всех кубков, всех главных наград мало для Антона. Даже если все звёзды с неба сорвать и подарить ему, всё равно будет недостаточно. Антон всё ещё глохнет от воплей людей и дружных продолжительных оваций и, трясясь, опускается на мягкий диван, устремляя испытующий взгляд на табло. И размышляет о том, что, впрочем, ему плевать на результаты. Главного - расположения Арсения Сергеевича, его искренней, щемящей похвалы и его безусловного восхищения - он уже добился. Смотрит на экраны, ничего не видя, спохватывается лишь тогда, когда Арсений порывисто тормошит его, с чем-то поздравляя, и не верит в то, что всё это - не сон, когда видит возникшие цифры. Потому что это не только его личный рекорд. Это рекорд, резко отодвинувший всех остальных российских спортсменов куда-то в хвост. Куда-то на задний план. — Ты понимаешь, что это значит? Ты понимаешь?.. — Арсений машинально сжимает и разжимает его дрожащие плечи, с каждой секундой разгораясь всё сильнее и сильнее и, похоже, радуясь гораздо больше Антона и даже немного сетуя на его рассеянность и на то, что парень совершенно не ориентируется в пространстве, и Шастун вымученно улыбается, неопределённо кивая. Баллы его, признаться честно, почти не интересуют. Потому что весь свет сходится клином на мягких родных руках, соскальзывающим с плечей на лопатки, и Тоха щурится, зная, что зрители никогда не догадаются, что цифры на табло для Антона - это просто цифры. — У тебя есть все шансы стать Чемпионом Мира после произвольной, — Попов поднимает глаза вверх, изучая потолок, и не моргает добрых секунд двадцать, опомнившись только тогда, когда их деликатно просят оставить локацию. — Не забегайте вперёд, — неуверенно дёргая вверх уголками губ, только и просит его Антон, складывая пальцы в замок и похрустывая косточками, и едва-едва уклоняется от репортёров, уже разыскивающих его по всему помещению. Ловко увиливает от микрофонов, скрывается за дверьми, оказываясь в сером коридоре, освещённом яркими лампочками, и переводит дух, сползая спиной по стене и прислушиваясь к скрежету страз от костюма. Вновь и вновь прогоняет в памяти голубые глаза, смотрящие на него с таким восторгом, с такой любовью, глаза без айсбергов и даже без беспокойных штормовых океанов, глаза, в которые он так безрассудно и так безнадёжно влюбился несколько лет назад. Вспоминает опять и опять и по-настоящему жалеет, что зрение невозможно превратить в фотоаппарат. Иначе он хранил бы снимок этих глаз в альбоме и никогда, никогда никому бы не показывал. Садится на пол, мотая головой из стороны в сторону, чтобы хотя бы ненадолго избавиться от мучительных и таких сладких и вязких раздумий, немо взирает на свой телефон, который выхватил из Ромкиных рук прямо после проката, и, не медля ни секунды, открывает новый пустой лист в заметках, набирая текст: [Я твой человек. Хоть меня отвергай, хоть бей - Я вряд ли смогу отказаться от этой муки. И, яд протянув, ты украдкой шепнул мне: "Пей". И я его выпью, пусть даже мне свяжут руки. Я твой человек, и я с радостью крест несу, Хоть в этом кресте и запрятано море боли. Я стану скулить у порога подобно псу, Я буду глотать этот воздух, что полон соли. Я твой человек. Моя вечность - твои глаза. И я в них гляжу, словно в зеркало, в тихой дрожи. Укрой меня нежно, когда нас убьёт гроза, Укрой меня нежно, ладонью ведя по коже. Я твой человек. Я навеки чертовски пуст. И сердце замкнуло, ведь в нём неисправен провод. Но ты меня спас, одолев ледяную грусть. И чтобы любить, мне не нужен мотив и повод...] Антон заканчивает, трясясь всем телом, вывернув душу наизнанку и поделившись с гаджетом самым сокровенным, и вновь облокачивается о стену, боясь сделать лишний вдох, который отдаёт острой болью в грудной клетке. Чувствует спиной, лопатками, предплечьями холод безликих одиноких стен и невесело ухмыляется мысли о том, что он, по всей видимости, самый везучий и самый несчастный человек на всей этой громадной планете. Потому что, по правде сказать, при всей нежности, при всей заботе Арсения Сергеевича он до сих пор упорно не понимает, что испытывает мужчина. И испытывает ли он всё то же самое...

***

Арсений, погрузившись в собственные размышления, растерянно здоровается с воодушевлённым и как всегда донельзя энергичным Ромкой, пулей летящим вниз по лестнице с тяжеленным чемоданом, неосознанно притормаживает у приоткрытого номера Ковалёва и Шастуна, слыша, как в нём ещё копошится Антон, и резко, чтобы не передумать, отворяет дверь. — Ром, подожди меня ещё немного, не могу зарядник найти... — Антон, уловив скрип открывшейся двери, повернувшись к Арсению спиной, шарится во всех ящиках прикроватной тумбы и даже не подозревает, что сзади него стоит, обаятельно улыбаясь, вовсе не Ковалёв. — Блять, да куда я мог его деть?! В душе не ебу, сука! — Антон открыто психует, бессильно всплёскивая руками, и разворачивается со страдальческим выражением лица, тут же прикусывая язык и морщась - то ли от боли, то ли от ужаса. Сглатывает, желая, как минимум, немедленно провалиться сквозь землю и не видеть этого насмешливого взгляда напротив. — А-а-арсений Сергеевич, — он выдыхает, чувствуя, как сердце озверело пульсирует в груди, гоняя кровь, — п-простите, я... я не знал, что это вы, простите... — он отчаянно краснеет до цвета спелого помидора, пялясь прямо в эти строгие иссиня-чёрные глаза, и уже готовится к тому, что ему отругают на чём свет стоит, но Арсений лишь хмыкает и цокает, вздымая брови. — Даже не буду комментировать, — Попов выставляет вперёд одну ладонь, вторую пряча за спиной. — И сделаю вид, что ничего не слышал. — Спасибо, — Тоха садится на кровать, закрываясь руками и стирая краску с горящих щёк, проклиная себя за такой грубый промах. За такую страшную оплошность. Ещё бы чуть-чуть - и Арсений решил бы, что Антон - дитя заборов, и больше никогда не стал бы с ним общаться. И даже в его сторону бы не посмотрел. Но, кажется, обошлось?.. — Вон твой зарядник, — искренне посмеивается над ним Попов, снимая провод с пустой деревянной вешалки в пыльном шкафу, и протягивает Антону, который смущается ещё сильнее. — И как он там оказался, интересно? — Я не знаю, — парень виновато жмёт плечами, стыдливо отводя взор, и кивает улыбающемуся Арсению Сергеевичу, сматывая зарядку, — благодарю... — он справляется с делом, запихивая провод в боковой карман рюкзака, и робко уставляется в одну точку, не осмеливаясь мигать. — А вы зачем пришли? — А что, прогоняешь меня? — с живостью любопытствует Арсений, изображая глубочайший шок, и фыркает, следя за тем, как Антон активно мотает головой. — Нет-нет, ни в коем случае, — Тоха чувствует, что снова краснеет, ещё интенсивнее, чем в предыдущий раз, и еле, из последних сил сдерживается, чтобы не завыть. Арсений действует на него, как керосин: распаляет сильнее вместо того, чтобы начать тушить. И вот-вот прожжёт в нём дыру. — Просто удивился. Вы и чемодан не взяли, а нам выезжать через пару минут... — Я никуда не еду, — без зазрения совести прерывает его бессвязный сбивчивый лепет старший, а Антон мгновенно вздёргивает подбородок, округляя глаза и стремительно мрачнея. — Что? Как?.. — у Шастуна от разочарования даже сердце ухает вниз без предупреждения, и он автомате подаётся вперёд, по избитой и ненавистной им самим привычке закусывая губы. — Что-то случилось? — парень сводит брови к переносице, произнося вопрос таким траурным и чуть ли не слезливым тоном, что Арсений умильно улыбается. — Второй тренер грузинской сборной - мой старый друг. Помнишь, рыжий, высокий такой, с усами? — беззаботно вещает Арсений, и Антон напрягает все мозговые извилины, чтобы припомнить хотя бы одного человека, находящегося на соревнованиях, кроме Арсения Сергеевича, и зачем-то утвердительно кивает, на деле даже не представляя, о ком идёт речь. — Лет семь уже не виделись, если не больше. Решили остаться на пару недель, обсудить былое. А послезавтра ещё и девушка моя прилетает, ей наконец-то отпуск дали, — мужчина, уже предвещая прекрасные выходные, свободные от тренировок и льда, даже не замечает, как меняется лицо Антона с озадаченного на вымученное, вытянувшееся от горя. — У вас в Москве всё равно будет время для заслуженного отдыха, я вам точно не понадоблюсь, — он усмехается, и Антон пытается хотя бы слабо улыбнуться в ответ, но выходит как-то криво и фальшиво. — Но я пришёл не за тем, чтобы попрощаться, — Попов намеренно подходит ближе, и Шастун только сейчас обнаруживает блестящую коробку за его спиной. — Меня не будет в Москве в твой день рождения, но я бы очень хотел тебе кое-что подарить. — Что?! Арсений Сергеевич! — Антон хнычет, чувствуя себя максимально неловко, и в который раз за вечер заливается пунцовой краской, ощущая, что ещё чуть-чуть - и у него сгорит лицо. Руки предательски трясутся, пальцы охватывает нервозностью, и парень уже готовится просто-напросто сбежать из этого номера, исчезнуть из этой Вселенной, потому что его опутывает прочными цепями тепла. Из которого уже не удаётся вырваться. Тепло, к которому Антон привыкает, привязывается с каждым днём всё больше и больше, панически боясь, что погибнет, захлебнувшись в луже собственной крови, если что-то пойдёт не так. Попов, не обращая внимания на все его беспорядочные пререкания, суёт ему презент прямо в распахнутые подрагивающие руки и ослепительно улыбается во все тридцать два, взглядом намекая на то, чтобы Шастун сорвал с коробки обёртку прямо сейчас. А Антона почти распирает от радости и уюта, и ему приятно до мурашек. Приятно, что Арсений вновь позаботился о нём и даже заранее подготовил ему подарок, не забыл о его дне рождения и, скорее всего, тащил этот презент от самой Москвы, даже переплатив за вес багажа. Тоха возвращается на постель, распаковывая подарок, и Арсений садится напротив, на Ромкину кровать, с нескрываемым интересом контролируя происходящее. У него даже голубые глаза начинают сверкать, как два звездчатых сапфира, будто эту вещь дарят ему, а не Антону. И в его обычно сдержанной, даже скептической улыбке, проскальзывает что-то совсем детское и наивное. Тоха тем временем, разделавшись с упаковкой, убирает ошмётки на тумбочку и так и застывает, разинув рот. Глядит на Арсения, переводит взгляд на огромную коробку, потом - вновь на Арсения, и снова на коробку. Окончательно срывает с подарка фольгу и высоко поднимает брови, изумлённо водя подушечкой пальца по рёбрам коробки, словно потеряв дар речи. — Это... это коньки?.. — шепчет взволнованно, чувственно, ощущает, что воздух в комнате накаляется и становится солёным до предела, и лишь спустя полминуты ошеломлённого молчания осознаёт, что по щеке сползает незаметная для тренера одинокая капля, которую Тоха тут же слизывает языком, напугавшись, как бы его не поймали на этом. — Новые коньки?.. — Да, — Арсений скрещивает руки на груди, довольный тем, что угадал с подарком, потому что Антон буквально сияет, дрожа от восторга. — Ты меня извини, конечно, не хочу показаться бестактным, но твои старые уже объективно никуда не годятся. Ты всё-таки теперь серебряный призёр Чемпионата мира. Хотя, признаться честно, для меня - абсолютный победитель. Шастун очаровательно смущается, прикрывая губы ладонью, пока детально рассматривает изображённые на увесистой коробке шикарные коньки, на которых ему теперь предстоит кататься. Теперь Арсений точно будет с ним всегда. Да ещё и в чём-то осязаемом. На любом прокате, на любом выступлении, даже при походе на ГУМ-каток с друзьями вне тренировок. Не только в каждом его вздохе. Не только в буковке "А" на запястье. Не только в любящем, преданном сердце. — Там ещё на дне где-то сертификат в Dunkin` donuts. Пришлось срочной посылкой из России заказывать. Я правда старался, как мог, чтобы найти в Афинах пончики, но, похоже, их тут не пекут. Как назло, — он кажется по-настоящему расстроенным, опуская взор, и Антон, спеша заверить его в том, что подарок и без того прекрасен, хотя бы по той причине, что он преподнесён Арсением, накрывает тёплой рукой костяшки пальцев старшего, нежно оглаживая. — Вы и вообразить не в состоянии, насколько счастливым вы меня сейчас сделали. Правда, — Попов возвращает на него взгляд и улыбается так по-родному, так по-семейному, что Антон окончательно и бесповоротно убеждается в том, что он без Арсения уже и суток не протянет. Слишком прочно тот въелся под кожу, слишком основательно вошёл в его безжалостную жизнь, привнеся в неё только самое лучшее, и расставание будет до чёртиков болезненным. В этом Тоха не сомневается. — Спасибо, серьёзно, спасибо огромное. У меня слов нет, я совершенно не ожидал... — произносит он на выдохе, сыпля благодарностями, и Арсений Сергеевич, на короткий миг сжимая его пальцы в своих, выпускает его руку. — Беги к остальным. Увидимся уже совсем скоро. Набирайся сил, с друзьями развлекайся, в общем. И удачного полёта, — брюнет неуверенно, будто нехотя сам приоткрывает дверь, выпуская Шастуна наружу, и глядит на него так, словно не может отпустить. Даже на эти несчастные две недели, которые пройдут совсем быстро - не заметишь. А Антон глядит на него в ответ, не желая разлучаться. Не желая прощаться ни с Арсением Сергеевичем - безмерно тёплым и уютным, ни с морем, разбушевавшимся под конец их путешествия, ни с птицами, ни с высоченными фруктовыми деревьями, ветви которых достают до балкона. Топчется на месте, переминаясь с ноги на ногу, взмахивая своими длинными ресницами, и делает всё, чтобы остаться. И Арсений, сопротивляясь собственным порывам задержать своего подопечного хотя бы на лишнюю ничтожную секундочку, читает что-то странное в его глазах: — Давай, ребёнок, не вынуждай меня отводить тебя за руку к автобусу, — он хмыкает, но как-то невесело, безрадостно, и прослеживает за тем, как Тоха выходит за порог. А Антон, коротко простившись и пожелав хорошего отдыха, спускаясь по лестнице и заставляя себя не оборачиваться, чтобы не выглядеть совсем слабым и бесхарактерным, удерживая в дрожащих руках коробку с новыми коньками, которые вмиг стали для него дороже всего на свете, внутренне признаётся себе, что он не против того, чтобы Арсений довёл его до автобуса. Потому что ни за что не отказался бы, если бы Арсений предложил стать ему спутником на всю его длинную жизнь.

***

— Ты хочешь сказать, что твои фигуристы сидели по номерам на протяжении всех соревнований? В таком раю?! — Арсений с усмешкой кивает своей девушке, снимая рубашку. — Кошмар, я бы точно сбежала! — Женька, сидя в соломенном кресле и подогнув под себя ноги, извлекает косточку из сочного абрикоса и откусывает фрукт, плавясь от удовольствия. — Один такой смельчак нашёлся, — хмыкает Попов, переодевая джинсы на пижамные штаны, и располагается на кровати, пялясь в потолок. Женя, разделавшись с абрикосом, опускается рядом, угождая прямо в его мягкие объятия. — Дай-ка угадаю: Антон? — предполагает она, на самом деле ничуть не сомневаясь в собственной правоте, и издаёт нечленораздельный победный клич, когда Арсений кивает. — Как он, кстати? Его прокат был просто сногсшибательным. Готова поспорить, что его засудили, — она неопределённо поджимает губы, переплетая их с Арсением пальцы, и устраивается щекой на его плавно поднимающейся и опускающейся груди. — Надеюсь, он не разочаровался в спорте, заняв второе место? — Трудно сказать, — Арсений отодвигает тёмные пряди с лица девушки и с трепещущей нежностью, слегка потянув на себя Женьку, вовлекает её в поцелуй, на который она отвечает - так же страстно и всепоглощающе. Отрывается от неё против воли, глядя в её мудрые, всё осознающие карие глаза снизу вверх, и манит обратно к себе. — Его как будто все эти баллы не беспокоят. Он опять какой-то не такой. Несобранный. Рассеянный. Безответственный. — Как и всегда, — заливисто смеётся Женька, ещё крепче обнимая Арсения, и, как игривая кошка, тычется носом к его щетинистую щёку, чуть прикусывая мочку уха, вызывая у Арсения сдавленное шипение. — Даже больше! — восклицает Попов, с заразительной улыбкой пытаясь отделаться от Женьки, в которой по приезде в Афины будто активизировались повадки хищницы. Женька недоумённо вскидывает брови на такое заявление. — Ты опять свою шарманку заводишь? Что за откат в октябрь прошлого года? — Арсений тупит взор, который становится стеклянным. Почти непроницаемым. — Да ладно тебе, Арс, ну правда, это же его типичное состояние. Лучше вспомни себя в его возрасте. — Вспомнил, и? — Как ты тренировки прогуливал, с пар линял и по стриптиз-клубам шарахался вусмерть пьяный, спортсмен недоделанный, — Женька усмехается, норовя поддеть брюнета слишком хорошей осведомлённостью о его прошлом, а Арсений морщит лоб, насупившись. — Успокойся, Попов. Может быть, парень просто влюбился. Давно пора. — В кого? — глупо спрашивает Арсений, поднимая заинтересованный взгляд на Женьку, но та таращится на него, как на идиота, и стучит кулачком по его затылку, не выдержав этой моральной пытки. — У вас что, девочек там мало? Так ещё и все подтянутые такие, красотки, одним словом. А может, вообще в какую-то другую, не из клуба… Ой, не бери в голову, — она отмахивается и ложится в постель, откидывая одеяло. — Подростки и юноши всегда такие. Восстановится обязательно. Вот увидишь. Брюнет слабо мотает головой в ответ, не прекращая следить за тенями, бродящими по потолку, и думает, думает, думает, будучи не в состоянии заснуть… А через полчаса уже прижимает сопящую Женьку к себе, чувствуя её обрывистое, какое-то неровное дыхание, и обнимает ещё сильнее, стараясь успокоить и целуя в плечи. Нет, он правда любит её. Больше жизни любит. Каждую её проекцию, каждую её изюминку и каждый её недостаток. Наверное, она права. И Шастун тоже влюбился. Вот только в кого?.. Попов сонно прикрывает глаза, до боли сжимая ноющие виски, едва-едва проваливается в лёгкую полудрёму и мысленно прокручивает в голове образы всех людей, с которыми Антон, так или иначе, контактирует в течение недели. Перебирает всех - от репортёров до фанатских группировок. И, с ужасом распахивая глаза в кромешной мгле и ощущая сокрушительный и неожиданный удар прямо в переставшее перекачивать кровь сердце, нещадно бьющий по оголённым нервам, с содроганием осознаёт, что был чертовски слеп все эти годы. Потому что из всей ледовой арены, до отказа переполненной болельщиками и спортсменами, Шастун всегда смотрит лишь на него одного.