Льды и пожары

♫ NЮ - Кури 5 Seconds of Summer - Lonely Heart R.A.SVET - Бездомное сердце ♫

Мне больше не страшно. Мне больше не больно. Кричу в пустоту. Я ранен тобою, Несу свое сердце в руках палачу. Мне больше не больно. Сжимаются пальцы разбитые в кровь. Это любовь, это любовь...

Арсений напряжённо сводит брови к переносице, шумно выдыхает и выруливает на проспект, ведущий к Женькиному офису. Девушка, примостившаяся рядышком, заранее кутается в ветровку, не имея ни малейшего желания вылезать на улицу, где резко похолодало несмотря на конец апреля. Вырваться из солнечной Греции, такой манящей, такой чарующей, что душа трепещет, оказалось не так-то просто. И даже как-то болезненно. Для обоих. Для Жени - потому что пришлось расстаться с этими красотами, к которым она уже успела прикипеть. Потому что пришлось покинуть скалистые песочные пляжи, фруктовые деревья и белоснежных южных чаек, парящих над водой с радостными воплями. Потому что пришлось мгновенно вычеркнуть из жизни ставший привычным уклад, когда они с Арсением просыпались в обнимку под отдалённый шум прибоя и целовались с рассвета до заката, обнажив все свои самые головокружительные чувства, словно никого, кроме них, в этом мире отныне не существует. Для Арсения - по тем же самым причинам. А ещё потому что в Москве его наверняка ждёт Антон. Антон, который, очевидно, привязан к нему чуть больше, чем того требуется. И как бы Арсению ни хотелось выкинуть все эти мысли из измученного сознания, запрятав их куда подальше, на самую пыльную, самую недоступную полку, он продолжает думать об этом, каждый пасмурный день, каждую бессонную ночь, искренне веря в то, что он заблуждается. Потому что неправильно это всё. Потому что как это вообще возможно - чтобы Антон, таящий в груди столько ослепительного света, такой по-детски наивный, улыбчивый и вечно влипающий во все неприятности подряд, мог когда-то быть с Арсением - серьёзным, сосредоточенным, строгим, холодным, как ледяная глыба, и не терпящим никакого ребячества?.. Они же абсолютно не созданы друг для друга, чёрт возьми. Это всё ошибка, чья-то дурацкая, совершенно глупая ошибка. В их противоречивых отношениях слишком много "но", чтобы быть вместе. Всё это - лишь бред, который Арсений сам себе надумал. По-другому и быть не может. Им не суждено. Не суждено, не суждено!.. Арсений встряхивает головой с такой силой, что невольно выпускает руль из пальцев. Женька, до этого мирно зависающая в планшете, дёргается от неожиданности, машинально стянув на себе ремень безопасности. — Арс, всё в порядке? — она смотрит на него как-то странно. Испытующе. Будто понимает всё, что творится у мужчины внутри. Будто видит, что с каждыми сутками он всё больше крошится до молекул, не оставляя от себя ничего, тая на глазах. — Ты же в курсе, что ты всегда можешь поделиться со мной всем, что у тебя происходит?.. — она заглядывает ему в лицо, и Арсений, не вынося этого напора, отворачивается, отводя взор и делая вид, будто очень заинтересовался стройкой, кипящей вдоль железного забора. — Я теряю тебя... — тихо произносит она, закусывает губы, и, кажется, в её карих глазах собираются слёзы, которая девушка стойко сдерживает, чтобы не показаться слабой. — С тех пор, как мы приехали домой, ты сам не свой, я... — она сглатывает и трёт ресницы тыльной стороной ладони, смахивая непрошенную влагу, — я не знаю, как это исправить... Невыносимо видеть тебя таким. Арсений вздыхает так громко, что, по ощущением, весь автомобильный салон встряхивает. Без лишних слов паркует машину рядом с массивным многоэтажным зданием - местом Женькиной работы - и бережно отстёгивает её ремень безопасности, наконец осмелившись поднять на неё взгляд. Девушка скрещивает руки на груди, всё ещё поджимая губы - то ли от обиды, то ли от боли, и не отрывает от него поблекших шоколадных глаз. — Солнце, прости меня, пожалуйста, — Арсений, беря её ладони в свои, подносит их к губам и заботливо, с нежностью целует каждый подрагивающий пальчик. — Я пока не могу тебе всего объяснить - сам не разобрался, — он выпускает её руки и вместо этого ласково гладит её по голове, пока Женька беспомощно льнёт к его пальцам. — Я обещаю, что больше не буду заставлять тебя нервничать. Ты, главное, не расстраивайся, — девушка растерянно улыбается ему и чуть подаётся вперёд, даря ему короткий поцелуй в щетинистую щёку, а затем - в губы. — Твоей вины во всём этом нет. Даже не думай об этом. — Я не могу. Не могу не думать, — признаётся Женька, застёгивая молнию ветровки, и утыкается в его плечо, позволяя мужчине бережно водить ладонями по её спине. — Не хочешь - не рассказывай. Я ведь не настаиваю. Просто ответь: когда это всё прекратится?.. — Скоро, Жень, скоро, — бездумно произносит брюнет, на деле даже не зная, правдивы ли его слова, и надеясь, что однажды всё образуется и развеется, как жуткий, до ужаса тягучий кошмар. В последние месяцы в жизни всё так перепуталось, встало с ног на голову, перемешалось, что единственное, чего Попову хочется, - это чтобы всё наконец вернулось на круги своя. Чтобы всё было, как раньше. Как в злополучном октябре. Когда Арсений был Антону - никто, и Антон Арсению - никто. — Постараюсь тебе поверить, — шепчет Женя и, будто боясь, что Арсений исчезнет, крадёт у мужчины ещё один поцелуй. — Удачного дня тебе, Арс, — с какой-то непередаваемой грустью желает она и выскакивает из машины прежде, чем Арсений успевает сориентироваться. Разом становится ещё хуже. Потому что теперь он вновь остался наедине со своими сумбурными, беспокойными размышлениями, которые вьют из него верёвки и заставляют прогибаться под своим гнётом. Размышлениями, давящими с неистовой мощностью и заставляющими тонуть. Арсений запутался. Окончательно и бесповоротно. Его, всегда держащего ситуацию под контролем, научившегося за долгие годы без труда справляться со всеми сложностями и неудачами, это убивает. И он знает только, что ему не нужны эти терзания. Но ничего не изменится, пока он не увидит Антона. Пока он не поговорит с ним. Как бы ни был силён соблазн избегать его общества. Мужчина глухо рычит и срывается с места, с горечью подмечая, что теперь он вынужден двигаться по направлению к Ледовому Дворцу. У него нет выбора. Только встретиться с этой опасностью, с этой неопределённостью, со своим страхом в образе лучезарного зеленоглазого парня лицом к лицу и перебороть. Хотя бы попытаться. Чего бы это ни стоило. В конце концов, быть может, всё это - ерунда полнейшая и Арсений ошибается? Быть может, и нет у Шастуна никакой безнадёжной влюблённости в него? Быть может, ничего не надо чинить, ведь ничего не сломано?..

***

Антон утыкается в окно в холле Дворца Спорта, наблюдая за каждым, кто появляется на горизонте и ища одного-единственного. Вертит в руках телефон, еле-еле справляясь со своей тревожностью, каждую минуту растущей и углубляющейся, и вспыхивает оранжевым пламенем, когда вычленяет из по-утреннему оживлённой толпы народа Арсения, нехотя вылезающего из машины. Вскакивает с диванчика, напрочь забыв про верхнюю одежду, оставленную в гардеробе, и не обращая ни малейшего внимания на возмущённое цоканье уборщицы тёти Лиды, несётся по намытому полу, едва не поскальзываясь, и с остервенением толкает от себя тяжёлую массивную дверь, замирая от счастья и почти хлопая в ладоши. Арсений идёт ему навстречу, пялясь в асфальт, и, кажется, даже не замечает Антона, дрожащего от радости и восторга, у которого глаза светятся в разы ярче новогодней гирлянды из миллиардов огоньков. Попов, словно почувствовав перед собой преграду, поднимает мутный взгляд почерневших глаз и застывает, не в силах ни слова сказать и даже поприветствовать. Чёрт. Только бы его предположения не оправдались... — Здравствуйте! — бодро выпаливает Антон, переступая с ноги на ногу, и даже не ощущает позднего апрельского холода, сковывающего тело. — Здравствуй, — сдержанно отвечает Арсений и предпринимает попытку шагнуть вперёд, но Антон, будто нарочно, сам о том не догадываясь, не даёт ему сделать этого, преграждая путь. — Я скучал, — откровенно признаётся парень, до крови кусая и без того обветренные губы, и еле сдерживается, чтобы не кинуться тренеру на шею, хоть и знает, что нельзя - субординация, как-никак. Но под своей ёмкой фразой подразумевает нечто гораздо большее. "Я скучал". "Вы мне нужны". "Я больше не вынесу такой разлуки". "Мне вас катастрофически не хватало". "Я без вас не могу". И ещё сотня, тысяча, миллион признаний, которые не получится произнести вслух, как бы ни было велико это желание. Антон топчется на месте, улыбается глупо, но по-настоящему, и весь чуть ли не дрожит. Он ведь и вправду не способен дышать и жить без Арсения Сергеевича. Арсений - и есть его воздух. И есть его жизнь. Его кислород, его спасательный круг, последняя причина, по которой он не падает духом. И не падает в пропасть. Брюнет медленно сглатывает и промаргивается. У него в голове не укладывается, что его догадка может быть верной, а пазлы отказываются собираться в единую картинку. Нет, нет, нет!.. Нельзя позволить этому случиться. Это неправильно, неправильно. Всё, что между ними творится, - неправильно!.. — Понятно, — еле-еле выжимает из себя Попов, нервно перебирая в пальцах ключи от машины и не без испуга глядит на Шастуна в упор, ожидая хоть какой-то реакции. А у Антона взгляд меняется разом, словно его, как минимум, пронзили клинком прямо в уставшее от бесконечных пыток, жаждущее любви сердце. Или настолько мощно ударили током, что он пробежался по всем костям и затронул все фибры души. "Понятно", — набатом отдаётся в мозгах, и Тоха отводит взор, хмуро бегая глазами из стороны в сторону и судорожно вспоминая, в чём он согрешил перед вылетом из Афин или во время одинокого пребывания в Москве, что оттолкнуло бы Арсения от него. И ловит себя на том, что не способен найти ни одного довода. У тренера во взгляде - опять высоченные айсберги. Но не айсберги равнодушия, а айсберги отчаяния и полнейшей неопределённости. Айсберги, которые увеличиваются в размерах с каждой несчастной миллисекундой. У Арсения во взгляде - льды и разбушевавшийся Северный Ледовитый океан, несущий ужасную смерть каждому заблудшему моряку, поднимающий штормовые волны до небес. У Арсения во взгляде - ни одного проблеска былой нежности, пронизывающей насквозь. И это загоняет Антона в угол. В тупик, из которого он, как ни старается, не может выбраться. Не может выкарабкаться. Обезоруживает. Раздевает догола. И убивает. Не физически, а морально. Неторопливо, по крупице, постепенно забирая всё самое светлое, самое сокровенное. Всё самое ценное. Конфискуя всё. До последней крошки. — Антон, у меня много дел, — с адским усилием выдавливает Арсений, обходя подопечного с такой осторожностью, словно боится даже лишний раз прикоснуться к нему. Словно обожжётся до громадных волдырей, если заденет его. А Антон таращится в рекламную вывеску перед собой, так и продолжая стоять спиной к мужчине, и испытывает такую гремучую смесь невыносимой печали с апатией, что ему кажется, будто в нём разрушаются все эмоции до единой, будто у него мгновенно отказывают все чувства - и он теряет слух, голос и зрение, и вся Вселенная облачается в угольно-чёрный. Находится какое-то время в таком положении, не мигая, и, осознавая, что Арсений отчего-то не сдвинулся с мёртвой точки, силой надевает на лицо маску, выражающую абсолютную невозмутимость, и разворачивается, чуть улыбаясь. — Да, конечно, — улыбается сильнее, уже далеко не искренне, а фальшиво, неестественно, натянуто, изнемождённо, что не укрывается от Арсения, и выглядит как психопат, слетевший с катушек. — Тогда... на тренировке увидимся?.. Арсений даже не находит в себе энергии, чтобы ответить словесно. Лишь неопределённо мотает головой, ведёт плечами и скрывается за дверьми с такой скоростью, будто его с крыльца прогнали. А Антон ощущает, как его мутит до мельтешащих перед глазами звёзд, перемешанных с белым шумом, и садится прямо на ступеньки, погружаясь в полную прострацию. Шарится по карманам в поисках сигарет, матерится, понимая, что забыл их в куртке, и обхватывает колени. И всё ещё не чувствует этого уличного холода. Потому что в грудной клетке что-то замерзает, зябнет гораздо сильнее. Оплетает своим морозом все внутренности, сковывает сердце настолько, что в нём приостанавливаются шестерёнки, что оно замедляется и вскоре перестаёт биться совсем. По венам и артериям скользит ледяная кровь, а в душе идёт снег. Несмотря на приближение мая - зелёного и цветущего - в душе идёт снег. Крупный, рыхлый, заметающий все дороги, все равнины, все трассы, все многочисленные дома, опускающийся на землю сплошной бледной стеной, сквозь которую не видно ничего. У Антона внутри - сплошная кровавая неразбериха. Погром. Обвал. И виной всему - эти айсберги, вновь появившиеся из ниоткуда. Что он натворил и почему всё изменилось так некстати? Почему всё опять перевернулось, куда подевалось то тепло, которое помогало существовать, помогало выживать в этой Вселенной, не щадящей никого? Почему Арсений вновь стал таким безразличным и неприступным?.. И Антон, обняв себя как можно крепче, мучительно умирает. Рассыпается, измельчаясь, захлёбывается в гамме глушащих чувств, и с горем пополам сдерживает рыдания, которые норовят насквозь прорвать грудь, но всё ещё не выплёскиваются наружу. И ему не хочется думать о том, что всё опять рухнуло, потому что трепыхающаяся у солнечного сплетения надежда - единственное, что пока не умирает в нём. Единственное, что подталкивает его подняться со ступенек и, глубоко вдохнув, вновь войти в это помещение, резко ставшее сосредоточением жгучей боли.

***

Антон катается, отдаваясь ритму и делая всё как положено, но впервые не замечает ни насмешек Творского, которому всё же позволили вернуться на лёд после Чемпионата Мира, ни Ромку, периодически подъезжающего к нему с очередной историей, ни замечаний Петра Николаевича, звучащих даже строже, чем обычно. Потому все его мысли занимает один-единственный человек, стоящий чуть поодаль, на которого Шастун, дабы не рвать свою и без того истощённую душу в клочья, даже не смотрит. Или старается не смотреть, демонстративно выполняя то прыжки, то вращения. А Арсению это на руку. Он даже выдыхает с облегчением. Потому что его гипотезы о влюблённости в него подопечного снова становятся бессмысленными, нелепыми и ложными. Возникшими на пустом месте. Попов даже сдавленно хмыкает, коря себя за неразумные подозрения и мысленно нарекая себя сумасшедшим. Потому что всё логично и очевидно до смешного: Антон ведь всего-навсего недополучил родительской любви и, увидев в Арсении наставника, человека с опытом, который способен решить все его проблемы до единой, который в состоянии дать ему то, чего парню не может дать никто другой, и направить на путь истинный, потянулся к нему. Бессознательно и совершенно бескорыстно, не ожидая ничего большего, кроме помощи. А потому и все странные предположения Попова не могут быть ничем иным, как чепухой. Чушью собачьей. У Арсения лишь разыгралось его воображение, свернув в ненужное русло, - вот и всё. И только до хрипоты сдавившие грудь сомнения дают понять, что Арсений не то что не верит - он пытается не верить. Потому что все грёбаные знаки, все намёки указывают на одно: Антон влюблён. Антон влюблён до колик, до горящих кострами глаз, до лихорадочной, не поддающейся контролю дрожи. Антон влюблён в него. И не признаётся в этом, потому что искренне боится то ли огласки, то ли отсутствия взаимности. И это всё кажется Арсению ещё более неправильным, нежели сама мысль о том, что парень может испытывать к нему хоть какие-то романтические чувства. Потому что Арсений, вопреки собственной привязанности к подопечному - совсем другой, отнюдь не сердечной, а скорее чисто родительской и опекающей - не может дать ему ничего из того, что Антон по-настоящему заслуживает. Парню бы переключиться со своей бескрайней, всеобъемлющей любовью на кого-то другого. На того, кто может ответить тем же, на того, кто знает, как с этой любовью обращаться. И раз и навсегда забыть о том, что Арсений для него что-то значит. Попов с силой сжимает переносицу и закрывает глаза, отворачиваясь от осточертевшего ему льда, а заодно - и от Шастуна, безупречно рассекающего серебристую поверхность и не останавливающегося ни на секунду даже ради того, чтобы слегка передохнуть. — Вам нехорошо? — участливо интересуется Пётр Николаевич, тоже оторвав взор от Ковалёва, выходящего на риттбергер, и кладёт Арсению Сергеевичу ладонь на плечо, которую Попову хочется сбросить. — Арсений, на вас лица нет. Идите в свой кабинет, мы тут как-нибудь справимся, — второй тренер нерешительно дёргает уголком рта в улыбке и рефлекторно отшатывается, замечая, какие войны идут у Попова в его болезненных иссиня-чёрных глазах. — Нет-нет, всё нормально, просто непривычно после Греции, — с короткой усмешкой спешит заверить Арсений Петра Николаевича и присаживается на одно из пластиковых кресел, пока второй тренер пожимает плечами и отходит, решая не трогать Арсения и оставляя его самостоятельно разбираться со всеми своими тараканами. Раскрывает свой ежедневник, перелистывая страницы, и дёргается, как от удара, когда натыкается на обведённое в лучики "Тоша". Бездумно пялится на эту надпись не меньше пары минут, не зная, как реагировать на собственное помутнение рассудка. А потом рывком выдёргивает лист, комкая его в ладони и пряча в карман. И клянётся, что выкинет при первой же возможности, и убеждает себя в том, что эта страница всё равно уже никому не пригодится. Продолжает перебирать листы, пробегаясь отсутствующим взором по собственным заметкам, сделанным аккуратно и впопыхах, за столом и на коленках, и с паникой и изумлением подмечает, что за последние два месяца этот самый "Тоша" обведён этими чёртовыми красными лучиками везде. В графе каждой тренировки, каждого соревнования, каждого Антонова проката. Арсений сам виноват. Он повёл себя безрассудно. Он проявил нежность, окружил теплом и поддержкой, и, сам о том не подозревая, дал Антону повод подумать, что их исключительно формальные отношения могут когда-то выйти на другой уровень. Арсений всё испортил. Антон поддался ему - так чисто и невинно, так, чёрт побери, по-детски, абсолютно незаслуженно угодив в прочные сети эфемерной заботы, разлетевшейся в щепки. Попов ощущает, как его трясёт, практически колотит, разбивая на части. И захлопывает блокнот с неукротимой, неконтролируемой яростью, еле сдерживаясь, чтобы не отбросить его на другой конец Земли, смять, затоптать, распотрошить и бросить в печь, чтобы сжечь, чтобы проследить за тем, как рыжий огонь беспощадно, безжалостно сжирает каждую страницу, каждую запись, каждое примечание, каждое "Тоша", каждый тщательно выведенный красный лучик, оставляя вместо этого всего только печную золу, которая не напоминала бы ни о чём. И Арсению хочется одного: кинуться в этот камин и сгореть дотла вместе с этим ежедневником. Чтобы больше никогда не дотрагиваться до Антона. Не перебирать шаловливыми пальцами его пушистые мягкие кудри, отливающие золотом в солнечных брызгах. Не смотреть в эти наивные изумрудные глаза, источающие безграничную и самоотверженную любовь, которой Арсений не достоин. Потому что эта любовь должна принадлежать не ему. Потому Антон ошибся, выбирая себе спутника жизни. Всё встаёт на места настолько быстро, что у Арсения заканчивается дыхание, и он закашливается, поднося ко рту кулак и активно отмахиваясь от Петра Николаевича, с волнением вопрошающего, что у него стряслось. Подрывается с сиденья, стремительно унося ноги подальше отсюда, трусливо сбегая от самого себя, как мальчишка, несётся по коридору, едва не задев стайку девочек-гимнасток, скопившихся у своей раздевалки, и впервые за столько лет ощущает себя так. Потерянно, запутанно, неопределённо. Закрывается в своём кабинете, только с третьей попытки попав ключом в разъём, и прислоняется спиной к двери, держась за сердце, стучащее, как бешеное. Грудная клетка вздымается, ходит ходуном, в голове - рой из таких ненужных в данной ситуации мыслей, а внутренности буквально распирает от рези, охватывающей целиком и полностью. Арсений залпом осушает небольшой графин воды и роняет тело в кресло, закрываясь руками и чуть ли не рвя на себе волосы. С силой сжимает виски, в которых пульсирует и ноет нечеловеческая, нескончаемая боль, и не без усилий выравнивает сбитое рваное дыхание, застрявшее в горле. Не выдерживая, спускает жалюзи на окно, открывающее ему вид на каток, и возвращается за стол, уставившись в скучный незатейливый узор на обоях. В нём с переменным успехом борются, раня друг друга, две противоположности. Одна - вооружённая острым мечом, утверждающая, что надо разом оборвать все связи с Шастуном, пока они оба не наделали глупостей, с которыми потом не смогут разобраться, пресечь влюблённость парня, вырвав её с корнем. Другая - защищающаяся щитом, крутящая пальцем у виска и недоумённо выгибающая брови, уверенная в том, что Арсений - идиот, каких свет не видывал, раз смог придумать себе эту страшную сказку и поверить в неё же. Эти противоположности шатают туда-сюда чаши весов, калечат друг друга, а заодно - и Арсения, и мужчина ощущает, насколько ему тяжело дышать, будто помещение внезапно наполнилось густым ядовитым дымом, насколько ему тяжело трезво думать обо всём том, что скопилось внутри. Брюнет ещё сильнее жмёт на виски, словно надеется найти там особую точку, нажав на которую, можно парализовать себя или и вовсе погибнуть. И Попов тщетно доказывает себе, что время покажет, что к чему. Что необходимо лишь немного подождать - и всё решится само собой. А пока стоит лишь максимально ограничить общение с Антоном, как бы ни ломало от нехватки этого звонкого и такого родного юношеского смеха, и посмотреть, что из этого выйдет. Быть не холодным, а осмотрительным. Держаться не отчуждённо, а соблюдая дистанцию и осторожность. Арсению кажется, что это единственный верный выход. Так или иначе, Антон либо признается и уничтожит их обоих, в осколки разбив устойчивую стену из доверия, выстраиваемую по кирпичикам в течение долгих месяцев, либо покажет, что Арсений беспокоился абсолютно зря. И тогда всё будет, как прежде. Так, как надо. Так, как правильно.

***

Антон случайно пересекается с Арсением у раздевалки, с ужасом подмечая, насколько потерянным, осунувшимся и изнемождённым выглядит мужчина. Даже несмотря на то, что не присутствовал на бо́льшей части тренировки, ни с того ни с сего ретировавшись в свой кабинет и даже закрыв окно. Антон всё видел. Видел, как Попов с раздражением захлопнул ежедневник. Видел, как он поспешно отвернулся, словно не в силах больше наблюдать за ходом тренировки. Видел, как мужчина исчез с катка - быстро и неожиданно, не оставив и следа. Никакого напоминания о том, что он когда-то там был. — До свидания, — тихонько, вполголоса бормочет Тоха, претерпевая разом несколько поражений подряд, потому что Арсений мало того, что никак не реагирует, так ещё и даже взглядом не удостаивает. Никаким. Уже даже холодным. Просто в очередной раз сбегает, скрываясь за поворотом. И парню хочется истошно заорать, потому что всякая беседа с Арсением Сергеевичем приравнивается к разговору со стеной, которую Антон скребёт, в которую озверело стучится кулаками и всё равно не получает никакого ответа. У парня даже нет желания пытаться догадаться, что же всё-таки случилось между ними. А точнее - случилось с Арсением, который закрылся, спрятавшись в свою раковину, и всем видом показывает, насколько ему плевать на Шастуна. После всего, что между ними было. После чая в номер. После перчаток во время съёмок "Доброго утра" на ГУМ-катке. После истеричных рыданий в плечо из-за гибели Лёши. После болезненных откровений и разговоров по душам на кладбище за тлеющей сигаретой. После фразы о парном катании. После совместного интервью и после незабываемых прогулок вдоль скал под шорох моря. После, чёрт возьми, всех ночей, лишённых сна, всех посвящённых Арсению стихотворений, после тёплых сообщений в мессенджерах, которые согревали лучше любых костров. Неужели, рассуждает Антон, до скрипа стиснув зубы, можно просто взять - и перечеркнуть всё, закрасив чёрной краской. Так просто, не прикладывая никаких усилий и не заботясь о его моральном состоянии? Неужели можно взять - и оставить парня погибать дальше в этом отнюдь не справедливом мире, в полнейшем одиночестве отбиваясь от врагов и от самого себя? Неужели можно взять - и втоптать в грязь все его чувства, от которых Шастуна чуть ли не разрывает изнутри?.. Антон ведь доверился ему. По максимуму. Он ведь нашёл в Арсении этот огонь, которого ему всегда не хватало. Он ведь смог завоевать его внимание и растопить эти гигантские айсберги. Так почему же они вновь здесь, в этих потухших, утомлённых, бесцветных глазах напротив, оглядывающих Шастуна с ног до головы то ли с жалостью, то ли с отвращением, а то и вовсе недоступные ему?.. И Антона так волнует то, что он не знает, в чём конкретно он провинился, чем задел Арсения настолько, что тот даже контактировать с ним не стремится, что он буквально распускается по нитке, оставляя после себя лишь ошмётки. Время, пространство, лица - всё летит мимо парня с космической скоростью, и Антон и сам не замечает, как оказывается в раздевалке совершенно один. В компании лишь собственных мыслей и опустошённой бутылки воды, неизвестно когда выпитой и от напряжения смятой во вспотевших ладонях. Из коридора доносится приглушённый, удаляющийся гул полилога других фигуристов, и Тоха в который раз за сутки жмурится и как можно крепче обхватывает себя руками, мечтая вновь ощутить это тепло, к которому он слишком сильно привязался. И, видимо, напрасно. Ведь это тепло, кажется фигуристу, уже никогда больше его не достигнет. Не укутает его в свои мягкие одеяла и не подарит чувства какого-то смутного и по-детски наивного удовольствия. Такого нежного, такого приятного, что мурчать охота. И Шастун, погрузившись в транс, даже сообразить не успевает, когда рядом с ним на скамейку опускается чьё-то тело. Интуитивно дёргается, уловив это шевеление, и широко распахивает глаза, тут же нахмуриваясь, но первым разговор начинать не спешит. Ещё не хватало на какие-нибудь колкости нарваться. — Сидишь? — безрадостно, но отбросив своё привычное злорадство, ухмыляется Творской, попутно расшнуровывая коньки, и Антон бросает на него неприязненный, чуть удивлённый взгляд, но отстраняться не собирается. Стас, конечно, мудак и мразь, способен и по роже заехать, но у Антона сейчас нет сил бояться его. Потому что есть вещи, которые в данный момент пугают его гораздо больше. — Как будто ты не видишь, — сомкнув челюсть, цедит Шастун, сжимая руки на краешке скамейки чуть ли не до побеления костяшек, и на его скулах начинают ходить желваки. — Творской, если тебе доебаться не до кого, это не мои проблемы. — Остынь, я тебе ни слова ещё не сказал, — тут же огрызается Творской, и Антон ещё сильнее сводит брови к переносице, не понимая, что происходит. Неужели Творской, всегда с такой искусной ловкостью играющий роль заклятого Тохиного врага и первого предателя, действительно не собирается выводить его на эмоции и провоцировать на конфликт? Шастуну в это верится с трудом, но он, заторможенно сглатывая, признаётся себе, что он и не прочь сейчас ввязаться в какой-нибудь спор, в какую-нибудь перепалку, а может быть, даже и в драку. Лишь бы выплеснуть всю эту боль, всё это отчаяние, тянущее его на дно. Стас тем временем расправляется со шнурками, но переобуваться в уличные кеды не торопится и всё сидит в одном положении, сверля неморгающим взором фотографию с Чемпионата Мира на стене. И вдруг вопрошает с недоброй улыбкой, закусывая щёку изнутри: — Ну и каково это - быть влюблённым в мужика? Антона прошибает удар, и он аж слегка подаётся вперёд, не имея возможности спокойно и свободно вдохнуть побольше воздуха. Его глаза мгновенно стекленеют, потому что Стас чересчур умело задел за нечто самое интимное, самое потаённое, самое больное и мешающее нормально жить, и Антон выкладывается на полную, чтобы громко и отчётливо усмехнуться, будто Творской спятил. — Чего? — тянет он, приподнимая уголки рта, и изображает самый искренний шок, на деле рассыпаясь на атомы. — Творской, тебе, может, к доктору? Ты температуру давно мерил? У тебя галлюцинации. — Ой, не отнекивайся, — Стас машет на него ладонью, как на прокажённого, и наклоняется, чтобы стянуть с себя коньки и растереть затёкшие пальцы ног. — Всё просто, как дважды два. Попов, конечно, мужик, что надо, — Шастуна бросает сначала в жар, а потом в холод, и кислород отравляет лёгкие. — Но только это гиблое дело. Потому что ты ему не нужен. Он сделает ради тебя всё что угодно. Любого порвёт. Но ты ему не нужен. — Стас, — дрожащим голосом начинает Тоха и даже не сразу осознаёт, что обратился к Творскому не по фамилии, — отвали от меня, пожалуйста. Что за хуйню несусветную ты несёшь? С чего ты вообще взял, что он мне нужен? Творской лишь пожимает плечами, будто ответ лёгок и очевиден некуда. — Невооружённым глазом видно, Антон. Тоже называет по имени. Не скалится, не иронизирует, не ехидничает. Не использует дебильных кличек, не пытается унизить "Тотошкой" или ненавистным "Шастуном". И разводит руками так, словно прекрасно знает, о чём говорит. — Это неправда, — отпирается, как может, Антон и ощущает, как мурашки пробегаются лютым морозом по коже. Интересно, сколько спортсменов успели заметить их с Арсением Сергеевичем необычную связь? И - в особенности - попытки Антона постоянно находиться рядом с тренером?.. — Но раз ты у нас такой, блять, проницательный, почему не скажешь Арсению об этом? — Антон криво улыбается с издёвкой, решая, что лучший способ солгать - пустить в ход сарказм. — Он бы меня мигом выкинул отсюда. Вышвырнул бы, как шавку позорную, если бы узнал. Ты же только этого и добиваешься, да? Поэтому и несёшь весь этот бред? Чтобы я не выдержал и сам свалил отсюда? Или чтобы меня исключили? — Ты что, Антошка, — Стас застёгивает пуговицу джинсов и привстаёт, нависая над Антоном, как коршун над бедной добычей, — в тебе такой потенциал! — он пародирует Арсения Сергеевича, наигранно рукоплеща, и Антон недовольно скрипит зубами, потому что их дискуссия постепенно скатывается в нечто настолько негативное, что хочется взвыть. — Не говори глупостей, Стас. Ты прекрасно знаешь, что ты фигурист ничуть не хуже меня. А по технике вообще - превосходишь во сто крат, — с трудом взяв себя в руки после всех этих насмешек, произносит Антон с абсолютной честностью. Он ведь правда не конкурирует с Творским. И зависти в нём никакой, в отличие от Стаса, нет. Творской и вправду шикарный фигурист. Человек ужасный, но спортсмен отменный, как ни крути. Что бы тот ни делал и о чём бы ни говорил. Творской на такое заявление только надменно фыркает и закатывает глаза. — Ага, фигурист, растерявший всех поклонников на пике своей карьеры и лишившийся родительской любви, блять... — Стас замолкает резко, сжимает ладони в кулаки, понимая, что взболтнул лишнего, и рычит - тихо, на грани слышимости, но Антон всё равно различает этот негласный крик о помощи в тишине раздевалки и резко вздёргивает подбородок. Потому что Творской, сам о том не подозревая, раскрывается перед ним не как больной на голову придурок, жаждущий денег и славы, а как человек с проблемами, которые он не может разгрести самостоятельно. И впервые Антон испытывает истинное сожаление по отношению к Творскому, который все эти годы казался ему настолько самоуверенным и уж точно не обделённым поддержкой со всех сторон, а на деле оказался таким же беззащитным и слабым, как сам Антон. — Поделишься? — не владея собой, просит Тоха и ловит на себе сердитый взгляд чужих глаз, метающих искры, который отпечатывается на нём, как хлёсткая пощёчина. Стас глядит на него вопросительно ещё несколько томительных секунд, продолжая прожигать насквозь, и Тоха, ощущая себя и без того крайне некомфортно, ёрзает на лавке, которая вмиг стала жёстче обычного. — С тобой? Много чести. — Ты уже заикнулся. Я всё равно теперь знаю больше, чем полагается. Так что выкладывай, — бесцеремонно требует Антон, простодушно полагая, что чужие беды дадут ему шанс хотя бы немного отвлечься от своих собственных. Личность Творского теперь интересует его явно больше, нежели раньше, и, видя, как Стас ломается, нерешительно закусывая губы и словно страдая от соблазна поделиться с кем-то своими переживаниями, Шастун предпринимает ещё одну попытку, уже не надеясь на удачу: — Давай, Стас, вывали это всё на меня. Мы оба пиздец, какие пропащие... — Да нечего мне тебе рассказывать! — вдруг взрывается Творской, перебивая ошеломлённого Антона, и рывком сдирает с себя тренировочную футболку, отходя от Шастуна на пару метров, стараясь отдышаться. Наматывает круги по помещению, не мигая, и останавливается перед Антоном с таким видом, словно вот-вот нападёт. Но отчего-то не нападает. — Нечего, слышишь?! Кроме того, что мне, нахуй, не повезло в жизни от слова "совсем"! Батя - в Федерации, мать - конченная перфекционистка, для которой все места, кроме первого - ничто. Просто пыль! Ты хоть представить себе можешь, как я заебался постоянно доказывать, что я чего-то стою?! Да они помешаны на идеальности! — у Антона глаза на лоб лезут от недоумения, и он тут же забывает о том, что умеет дышать, потому что Стас ещё никогда ему не открывался. Ни случая не было, ни доверительных или хотя бы приятельских отношений, ни обоюдного согласия на эти долгие беседы про хлеб насущный, а тут Творского как прорвало. Да ещё и всем самым личным и, похоже, зарытым глубоко внутри. Так, что не отыскать. — Всё было нормально. Всё. Было. Нормально. — Он делит предложение на отдельные слова, чеканя каждый слог, и Антону становится настолько страшно, что он невольно чуть отползает назад. — Пока не нарисовался ты! — Стас тычет в него пальцем, и Антон проворно уворачивается, чтобы не отхватить. Он и не предполагал, что его собственные успехи столько значат для Творского... — Весь такой талантливый из своего Воронежа. Без прыжков, как таковых, без коронных элементов. Зато одарённый, ёб твою мать. Особенно на Чемпионате Мира себя чудесно показал, браво, — он театрально хлопает, и горечь в его глазах мешается с неимоверной болью, заставляющей Шастуна вздрогнуть и на всякий случай отодвинуться ещё. — Меня отстранили из-за тебя! Я хотел как лучше, но Попов впрягся - и ты на олимпе. А я для них больше не сын! — Стас срывается на крик и со всей силы ударяет рукой по дверце чьего-то шкафчика, настолько мощно, что та вылетает из креплений. — И всё ты! Ты! — Творского буквально оглушает его собственными эмоциями, и он трясётся, пребывая вне себя от гнева. — Молодец, Шастун, возьми с полки пирожок и повесь на шею шоколадную медальку, потому что теперь публика любит тебя больше всех, — с нескрываемой злостью выплёвывает Стас, одним движением подхватывая с пола свою спортивную сумку, и выходит из раздевалки, раскатисто хлопая дверью. Антон промаргивается, сглатывая, и ощущает, как к горлу подступают солёно-горькие слёзы. — Да какая разница, кто меня любит, если меня не любит нужный мне человек?.. — спрашивает он у опустевшего помещения, и его вопрос растворяется в безмолвии раздевалки. Тает, как сигаретный дым, развеваясь по сквозняку, разгуливающему по полу. И Антону хочется уткнуться в чью-нибудь жилетку и разреветься, как ребёнок, но он не позволяет себе ни слезинки проронить. Ни Творской, ни Арсений Сергеевич этого не заслуживают. Не заслуживают того, чтобы Антон обвинял себя во всех смертных грехах и убивался, потому что не соответствует чьим-то ожиданиям. Потому что не может быть хорошим для всех. Потому что не может действовать, опираясь на советы разума, а не на советы своего глупого влюблённого сердца, всё время указывающего ему неверные пути. Шастун сидит, тщательно сдерживая рыдания, и таращится в мёртвую точку в виде застывшего на стене блика света. И рассуждает о том, что он окончательно запутался. Запутался в том, что на этой планете считается правильным, а что - неправильным. Почему любовь к Арсению Сергеевичу в глазах окружающих, в глазах целого мира - неправильная, но его тянет к мужчине, как магнитом? Почему вообще надо руководствоваться тем, что воспринимается как нечто правильное, но при этом и на один процент не соответствует тому, что ты чувствуешь, кем болеешь, с кем хочешь провести эту чёртову жизнь и с кем хочешь находиться рядом столько, сколько потребуется, чтобы излечить свою израненную душу? Откуда вообще взялись эти две категории - "правильное" и "неправильное"? Антон трёт глаза, сгоняя с ресниц капли, и покидает помещение, собравшись за пару секунд. И ощущает острую нехватку сигарет и хорошего, крепкого алкоголя, который отключил бы разум хотя бы на один вечер.

***

— Блять, братан, ты чего?.. — Дима с заразительным смехом отпихивает от себя Антона, лезущего целоваться и обниматься. Взъерошенного. Взмокшего от пота. И пьяного в стельку. Тоха вваливается в квартиру с блаженной улыбкой, припадает губами к пойлу, купленному по дороге из ледовой арены, и, расплёскивая жидкость, машет рукой изумлённому при виде такой картины Серёже, выглянувшему из-за спины Позова, который троится у него в глазах. Икает, пропихиваясь внутрь, и садится прямо на пороге, не давая закрыть дверь. Рывком сдёргивает сначала обувь, потом - лёгкую весеннюю куртку, встаёт, шатаясь и чуть не разбив несчастную бутылку о косяк, и проходит в гостиную, рухнув спиной на диван и продолжая запивать своё горе в положении лёжа, чуть ли не давясь алкоголем, который обжигает изнутри и неприятно горчит. Но обжигает и горчит явно не больше, чем бесполезная, такая ненужная любовь, норовящая вырваться наружу, оставляя сквозные раны. — История повторяется, — с беспокойством шепчет Диме Серёжа, убирая руки в карманы, изучая абсолютно нетрезвого Шастуна мутным взором и понимая, что такое поведение друга не предвещает им ничего хорошего. — Как тогда, под Новый год! — Я всё с...слышу, Ма-а-атвиенко, — Шастун истерически смеётся, хрюкая, и с пьяным трепетом осознаёт, что алкоголь на исходе. — Не н... над... надо... не надо меня о-осуждать! П..повод ес... есть! — он хрипло ржёт, и Серёжа незаметно для Шастуна молча крутит у виска. — Поз! — орёт Антон, отпинывая от себя бутылку, которая, к немому счастью Димки, падает не на голый пол, а на ковёр, а потому почти не повреждается - только слегка трескается у горлышка. — Поз, у тебя есть что покрепче? — Шаст, какое покрепче? Тебе уже хватит. Сейчас уже из ушей похлещет, — Димка, перекрестившись и вздохнув с облегчением, поднимает бутылку, ставя её на невысокую тумбу, чтобы Шастун, вставая, ненароком не споткнулся об неё, — ты и без того бухой пиздец, — он подходит к Антону, развалившемуся на софе, и приподнимает его за плечи, легонько встряхивая. Шастун поддаётся, как безвольная игрушка, как марионетка, которой мастерски управляет кукловод, и расплывается в сатанисткой ухмылке, мажа по Димке расфокусированным взглядом. — Поз, ты мне не указ! — Антон заходится безудержным хохотом и не без усилий высвобождается из железной Димкиной хватки, размахивая руками из стороны в сторону в целях защиты. — Тащи, сказал! — он буквально звереет, и в его расширенных глазах вдруг отражается такое неописуемое, агоническое бешенство, что Дима поражённо дёргается и отступает от обшарпанного дивана на пару внушительных шагов. — Поз, не смей... — только и произносит Серёжа - вымученно, устало и ошарашенно, не переставая следить за другом, который с каждой секундой всё больше и больше распаляется и свирепеет, не получив желаемого. — Дим, — он без колебания останавливает Позова, уже собирающегося ретироваться за очередной дозой алкоголя, за локоть и шипит чуть различимо, чтобы Антон не услышал: — У него опять будет передоз, мы не откачаем этого идиота! Надо оставить его в комнате, пускай проспится. Зуб даю - его уже через несколько минут отключит... — Если я не выполню его просьбу, он мне всю хату разнесёт, — сипит Дима и стушёвывается, поймав разъярённый вкрай взор Шастуна, наблюдающего за ними в томительном ожидании. — Не кипишуй, сейчас ему немного коньячка в бутылку с водой капну. Он пьяный вусмерть - даже разницы не почувствует... Может быть, сейчас даже супом удастся его накормить. Его так развезло, судя по всему, на голодный желудок набухался. Серёжа закусывает щёку изнутри, сдвигая брови к переносице, будто обдумывая положение дел и предложение Димы, и, наконец, обессиленно кивает и машет на Позова рукой, мол, делай, что душе вздумается. Дожидается, пока Дима загремит посудой, скрывшись на кухне, и присаживается рядом с Антоном, тут же морщась от мерзкого запаха алкоголя. — И что опять приключилось с тобой, друг мой сердечный? — вопрошает строго, но по-дружески, слишком сильно переживая за Шастуна, у которого такие срывы случаются редко, но метко. — Опять из-за Попова своего? — Антон улыбается во все тридцать два, утвердительно мотая головой, и подползает к Серёже, облокачиваясь о его предплечье и разрешая Матвиенко приобнять его за торс. И Серёжа ловит себя на мысли, что Антон при своём двухметровом росте и неплохих физических способностях (издержки большого спорта, как-никак) кажется сейчас таким крошечным, жалким, свернувшимся в клубок. И таким чертовски уязвимым: едва дотронься - распадётся на тысячи кусочков, которые воедино уже не собрать. Аккуратно, бережно, боясь навредить, гладит его по лохматой шевелюре и утыкается глазами в старенький, давно не работающий телевизор. — Я бы тебе, Шаст, в миллионный раз сказал, что не стоит того тренер твой, но ты ведь не слушаешь ни хрена, — Антон сдавленно хихикает, не сдерживаясь, и Серёжа невольно улыбается тоже, продолжая ворошить пальцами спутанные волосы друга. — Что он опять тебе сказал? — В э-эт.. этом и дело, что... что ничего, — Антон шумно выдыхает через нос, словно через этот жест пытается выплеснуть всю свою нескончаемую грусть, всю свою боль, туго стянувшую рёбра, и впервые за вечер не смеётся, не отшучивается. Говорит честно, сопровождая каждое слово вздохом и затруднённым сглатыванием, будто что-то застряло в глотке. Вовсе не алкоголь. — Я не знаю, что случилось, Серёж, — Антон, забив на все правила приличия, выбирается из Серёжиных тёплых объятий, и, ничего не стыдясь, ложится Матвиенко головой на колени, зная, что Серёжа воспримет это совершенно нормально, неотрывно рассматривая глядящего на него сверху вниз Матвиенко. И трезвеет с каждым предложением, с каждой фразой, с каждой ничтожной буковкой, дающейся ему нелегко. С какими-то адскими мучениями. — Может быть, это я виноват, и п... просто притягиваю... неудачи, неприятности какие-то, — он отрывает глаза от внимательного Серёжиного лица и устремляет отсутствующий взор в потолок, под которым кружит одинокая мошка, стремящаяся к лампочке, которая вот-вот перегорит. Вертится около источника света, но всё никак не может его достичь. Потому что знает, что дотронуться до раскалённого стекла означает опалить крылья. И сгореть к чертям. — Может быть, я просто порчу в... всем... всем жизнь. Арсению, родителям. Даже Лёшке умудрился испортить, — он заслоняет лицо руками, прячась от жестокости мира и своего собственного сознания, и по его щекам беспомощно сползают солёные слёзы, промакивая Серёжины брюки. Серёжа мягко сжимает его запястье, отворачиваясь, не вынося его душевных страданий. — Дурачок ты, Шаст, ни в чём ты не виноват. С чего ты вообще взял, что портишь кому-то жизнь? — он вынуждает Антона оторвать ладони от лица и посмотреть на себя, заставляя чуть приподняться на локтях. — Ну откуда, откуда в твоей тупой башке такие бредни?.. — У меня нет другого объяснения, Матвиенко, — Антон не захлёбывается, не утопает в своих рыданиях, но слёзы неукротимо катятся из его покрасневших от влаги обычно ярко-зелёных глаз. — Нет другого объяснения, почему Арсений вдруг вновь стал таким замкнутым. Таким недосягаемым. По-моему, он боится меня. Боится, что из-за меня всё пойдёт наперекосяк, — у Тохи больше не заплетается язык, словно он и грамма алкоголя не выпил, и только тихая истерика и туман в зрачках дают понять, что парень опустошил далеко не одну бутылку. Три - и то в лучшем случае. — Слушай, это ещё не повод загоняться. Кто знает, какие у этого человека в голове тараканы... — Серёжа помогает ему подняться и терпеливо ждёт, пока Антон устроится рядом с ним. — Шаст, прости за прямоту, — медленно произносит он, зная, что, потянув за неправильную ниточку, можно окончательно убить Шастуна, — но если бы он тебя любил, он бы от тебя не отказался. Никогда. Забил бы на все свои страхи, на все свои предрассудки, но остался бы с тобой. Антон тоненько всхлипывает, прокусывая губы до противного металлического привкуса во рту, и прослеживает за тем, как в комнате возникает Позов, летящий к нему с тарелкой рассольника, от которого исходит пар. — Ешь. Будешь выкобениваться - пойдёшь во двор собутыльников искать, понял меня? — жёстко осведомляется Дима, не делая никаких поблажек и скидок на не особо трезвое состояние Шастуна, и Антон, как ни странно, неожиданно даже для самого себя, послушно кивает, хватая в неподдающиеся пальцы серебряную ложку и чуть ли не роняя её на пол, на что Позов лишь цокает и закатывает глаза, но никак не комментирует. Поглощает пищу быстро, глотая и не ощущая вкуса, сквозь всхлипы, вздрагивания и не прекращающиеся невольные слёзы, от которых его уже физически тошнит, залпом допивает остатки и отдаёт пустую тарелку Димке, который умильно гладит его по затылку. — Я хочу спать, — объявляет обрывисто, с трудом справившись с глушащими эмоциями, зевает, подтверждая свои слова, и тут же получает от Димки одеяло и подушку, вытягиваясь на диване и сворачиваясь калачиком. Отворачивается к стенке, приблизившись к ней вплотную, и поджимает под себя ноги, с головой накрываясь одеялом, чтобы только не видеть и не слышать никого. Чтобы только перебить звуки этого идиотского мира, который с каждым мгновением всё больше и больше стирает его в порошок. — Мы в соседней комнате будем, Шаст, — с волнением предупреждает Серёжа, который вообще не уверен, что друга вообще можно оставлять одного сейчас. Того гляди загнётся. Умрёт от этих эмоций, обгладывающих его до костей. — Захочешь поговорить - сразу к нам. — Я тазик принесу, — информирует Позов, надеясь предотвратить самые ужасные последствия. Через минуту Антон различает в тишине комнаты приглушённый стук пластика по полу, и Димка выключает люстру, уничтожая Антона окончательно. Испепеляя его до самых углей. Дверь за друзьями закрывается, и Шастун поспешно, с каким-то отвращением отворачивается от стены, скрещивая руки на груди и даже не пытаясь сориентироваться в кромешной тьме. У него внутри тьма такая же кромешная. Даже чернее, наверное. Такой густой, могильный, вязкий, непроницаемый мрак, что внутри, прямо в грудной клетке разрастается огромная дыра, заживо сжирающая все планеты, последние немногочисленные звёзды и даже солнце, и без того неспособное светиться. Такая бездна, что уже ни боли, ни апатии, ни отчаяния, ни уныния, ни печали не остаётся. У него не остаётся ничего. Кроме звенящей бездонной пустоты. И это ощущается как прыжок в обрыв без страховки. Словно ты летишь в пропасть, хватаясь руками за ветки, пучки травы, камни, сажая занозы, обдирая ладони до крови, до ошмётков слезающей кожи, и всё ждёшь, когда хотя бы кто-нибудь скинет тебе заветную верёвку, благодаря которой ты можешь запросто выбраться наружу, на поверхность, залитую блеском созвездий. Вот только никто не скидывает. Потому что тебе суждено погибнуть где-то на дне. Потому что некому тебе помочь. Потому что ты никому не нужен. И никто не вспомнит о тебе, сколько столетий ты бы ни пролежал в этой бездне без сил - беспомощный и разбитый, лишённый всего. Антон, утопая в этой прострации, граничащей с безумием и депрессией, даже теряется во времени. И осознаёт, что прошло часа три, когда замечает, что за окном зажглись ночные фонари, а тревожные беседы друзей в комнате утихли. Приподнимается с дивана, стараясь шагать осторожно и не скрипеть дверьми, убеждается в том, что и Димка, и Серёжа заснули, и стремительно возвращается в комнату, запираясь на защёлку. Вновь врубает свет, чувствует, как его нещадно мутит, но игнорирует рвотные позывы, опускаясь на корточки и открывая шкаф, в котором Позов обычно прячет пару-тройку бутылочек настойки. С маниакальной, непередаваемой радостью находит самогон, откупоривает бутылку, заливая внутрь чуть ли не половину стеклянного сосуда, и морщится, вытирая губы рукавом. Рвотные позывы становятся в разы сильнее, но не настолько, чтобы склоняться над унитазом или тазиком, и Антон выуживает из заднего кармана телефон, на котором почти не осталось зарядки. Пять процентов - и всё тут. Даже на звонок не хватит толком. Максимум - на сообщение... У Тохи в одурманенных алкоголем мозгах лампочкой загорается совершенно дурацкая идея, и он, зажато хохотнув, дабы не разбудить друзей, переходит в диалог, находя нужного собеседника, почти не попадая по буквам, набирает: "Я вас люб..." Палец скользит по клавиатуре, и Антон, мотнув головой, чтобы вернуть зрению фокус, никак не может найти несчастную "л", чтобы продолжить. И сдаётся после второй попытки, стирая всё написанное и нахмурившись. — Нет, это, блять, слишком просто, — он чешет ногтями щёку и, сообразив, что нужно сделать, ставит телефон перед собой, нажимая на иконку камеры. Переходит на видео, переводит обзор на фронталку, без зазрения совести жмёт на красный кружок, сигнализирующий о губительной опасности, и притягивает к себе бутылку, зная, что монолог будет чудовищно долгим. Улица коротко освещается фарами, и Антон, проморгавшись, делает глоток, не задумываясь о том, что видео уже идёт, а зарядка гаджета садится. — Ну здравствуйте, Ар-р-р... Арсений Сергеевич. Вы, наверное, уже спите, но знаете? М-м-мне по-о-охуй, — он растягивает гласные, вновь обхватывая горлышко бутылки губами. Организм отважно сопротивляется, провоцируя рвоту, а воспалённое подсознание вопит что есть мочи о том, что Антон дорого заплатит за свою безрассудность, но алкоголь побеждает. — Блять, вы... вы такой слепой, Арсений Сер... Сергеевич. Вы такой слепой! — он кричит бессвязным шёпотом, делая очередной глоток. Глядит прямо в камеру взглядом, подёрнутым дымкой, устремлённым одновременно и в определённую точку, и в никуда, но произносит каждую фразу слишком осознанно и болезненно. — Если вы думаете, что меня интересуют какие-то жалкие баллы, какие-то награды, что меня хоть немного волнует спорт, то вы ещё и придурок. Не толь... не только слепой. Антон глухо воет, отпихивая от себя бутылку, несущую ему и смерть, и избавление от этих мучений. Проводит ладонями по лицу, растирая скулы, и только сейчас понимает, что снова плачет. Хотя казалось, будто он выплакал всё, что было внутри. Истерика и паника смешиваются и растут, и Шастун закрывает глаза, машинально пододвигаясь к телефону, уже готовящемуся вырубиться с концами. — Мне никакое золото на Олимпийских играх не нужно. И... и никакая роскошная знаменитая жизнь не нужна тоже. Мне бы только... только... — он громко и надрывно всхлипывает и тут же прикрывает губы руками, изо всех сил встряхивая головой, так, что боль импульсами распространяется по всему телу, — только с вами, блять, понимаете? Всего-навсего... Я вас люблю, Арсений Сергеевич. Я люблю вас, всегда любил, — он добирается до бутылки и с трагической горечью удостоверяется в том, что алкоголя осталось на один глоток. — И единственное, чего я хочу, это чтобы вы полюбили меня в ответ. Это ведь так... так легко... — телефон пищит, оповещая о том, что осталось всего два процента, и Антон нажимает на квадрат, быстро переходя в мессенджер и отправляя видео, которое, медленно загружаясь, всё же в целости и сохранности доходит от получателя, находящегося не в сети уже на протяжении пары часов. Не думает о последствиях. Потому что нет ни сил думать, ни желания. Да и думать нечем - мозг отказывается служить ему, и Антон смеётся - до хрипоты, переходящей в сипение и нервный приступ. Вплоть до конвульсий, до судорожных вздохов, до сдавленного стона, прорезавшего промозглую весеннюю ночь, до закусывания костяшек пальцев, до очередной порции слёз, которые обжигают потухнувшие, остекленелые глаза и слепят, слепят, слепят. Антон беззвучно смеётся, пока солёная влага беспорядочно струится по впалым щекам. И его рвёт на части от испытанных эмоций. От того, как ему хорошо. И от того, как ему до колик плохо. Так плохо, что охота только умереть. Он проваливается в сон слишком быстро. Прямо на полу. В обнимку с многострадальной бутылкой, облитой едкими безмолвными слезами. И беспокойно дрожит, как в лихорадке, когда ему начинают сниться айсберги.

***

Внезапное пробуждение ударяет по мозгам кувалдой. Да с такой силой, что Тоха дёргается и вскакивает, чувствуя, как у него кружится голова и как сильно его тошнит. Зажимает рот ладонями, спотыкаясь, несётся в уборную, совсем позабыв про таз, который Дима заботливо припас специально для него, и упирается в унитаз трясущимися руками, сгибаясь в три погибели до тех пор, пока вместо еды вперемешку с литрами алкоголя не начинает выходить мерзкая кислая слюна. Покачивается, с трудом стоя на ногах, умывается ледяной водой из-под крана, прополоскав рот, и понимает, что не помнит ровным счётом ничего, что происходило до того, как он провалился в дрёму. Память предательски подводит. Ни единого клочка воспоминаний, позволяющего хоть как-то восстановить череду событий. В сознании - только помехи. Которые давят на черепную коробку изнутри и мешают сосредоточиться хоть на чём-то. Антон, шаркая ногами по полу, вылезает из ванной, возвращаясь в гостиную, покинутую им несколькими минутами ранее. Включает небольшой светильник у окна, дабы не зажигать основной свет, здо́рово бьющий по зрению, и щурится, пытаясь нащупать телефон по всей комнате. Натыкается на него голыми ступнями, чуть не продавив стекло и выругнувшись, поднимает с ковра и с какой-то смутной тревогой замечает, что гаджет выключился. Без стеснения роется в потёмках в содержимом каждой полки Димкиного шкафа, ликует, когда обнаруживает старенькую зарядку, и подключает смартфон к сети. Топает на балкон, распахивает окно, переминаясь с ноги на ногу и извлекает из пачки, припрятанной в уголке, помятую сигарету. Курит, затягиваясь, кашляет, и даже не следит за ходом времени. Просто стоит в одной лёгкой серой футболке, которую умудрился порвать у шеи во время своих пьяных похождений, и по-кошачьи лениво наблюдает за периодически выезжающими из арок машинами. В ночи всё кажется прекраснее. Интимнее, что ли. И немножко правильнее, нежели днём. И Антон думает, что эта ночь слишком умело обнажает все его шрамы. Но отчего-то не надавливает на них, а накладывает бинты и клеит пластыри в попытке заживить все порезы, все самые жуткие раны. От окурка остаётся только мелкий оранжевый огонёк, и Антон, стряхнув пепел в пепельницу, плетётся обратно в комнату, проверяя оживший телефон. Помимо цифр "04:21", сигнализирующих о том, что приближается зябкое дождливое утро, на экране появляется табличка "память устройства заполнена", и Тоха, устало закатив глаза, лезет в галерею, дабы удалить ненужное и дать телефону возможность функционировать беспрепятственно. Зевает и вдруг застывает гипсовой статуей, натыкаясь на видео, которое он, по ощущениям, видит впервые в своей жизни. Нажимает на значок "play", жмурится, когда громкость воспроизведения нарушает покой и тишину квартиры, мигом убавляет звук и тут же задыхается, потому что очередной вздох застревает в горле. Тело наливается свинцом, ноги отказываются подчиняться, и Антон буквально падает на диван, неморгающим взором следя за происходящим на видео. Бесконечное "пиздец" наматывает круги в голове, как бегущая строка, и Антон еле-еле заставляет себя дышать, чтобы не словить паническую атаку. Пальцы дрожат в таком мощном треморе, что у Шастуна нет никакой возможности управлять своими движениями, и в сознании только раз за разом проносится: "Я ничего не помню. Я ничего не помню. Я ничего не помню". И парень даже наивно радуется, что смартфон отключился, будучи разряженным. При таком раскладе Антон вряд ли смог отправить что-то тому, кому категорически запрещено отправлять подобные видеозаписи. А если и смог, то Арсений, очевидно спит, и ещё есть шанс удалить всё без следа. Да и, если так порассуждать, у Шастуна духу бы, наверное, едва ли хватило. Он же, всё-таки, пьяный, а не конченный идиот, чтобы подвергнуть свою жизнь такому риску. Антон почти свыкается с мыслью о том, что ничего плохого не произошло. Он бы не успел. Не успел. Не успел. И только судьбоносное сообщение, мелькнувшее в строке уведомлений и расплывающееся в ещё замутнённых, полупьяных глазах, поступившее на телефон в режиме реального времени, разбивает вдребезги все его пустые надежды.

Арсений, 04:24 Тош... Умоляю, не надо этого...

Антон, невольно задержав дыхание, замечает боковым зрением, как в квартире напротив резко гаснет свет. И в этот зловещий миг Антону кажется, что свет померк вовсе не в другом доме. А в нём самом.