Оберег для чародея

      – Эмма, подойди!       Тяжёлая плошка с мелко нарубленным мясом в кипящем отваре дрогнула в руке Эдит, едва не ошпарив ей неприкрытое некрашенной тканью рукава запястье. Она обернулась на низкий голос старшей кухарки, и, заметив, что рядом больше никого, кроме неё не было, со вздохом вытерла ладони о запятнанный передник и направилась к плите.       Никто из старшей прислуги, или, тем более, из дворцовой знати и их гостей никогда не пытался запомнить имён младших помощников, точного названия работы которым не придумали, описывая все общим словом «слуга», и имена у них были такие же – общие.       Крепость шумела сейчас неспокойно, наполняясь поспешными шагами, звоном посуды и шелестом грубых одежд – даже сквозь закрытые плотно двери можно было различить струящийся отголосок ожившего с приходом тепла замка.       – Бери бадью за этот край...да возьми же прихватку, дура! – Матра всплеснула руками, швыряя засаленную тряпицу в лицо испугавшейся её окрика Эдит. – Неси к третьему столу, да поосторожнее, иначе за новой партией воды пошлю тебя.       Металлический край широкой миски обжигал пальцы даже сквозь ткань, а недовольная кухарка бурчала что-то возле локтя Эдит, вытирая своё вспотевшее от работы широкое лицо. Поседевшие волосы выбивались из желтоватой косынки и лезли в тускло-серые глаза, пока кухарка хмурым взглядом следила за каждым неровным движением Эдит.       С тех пор как второго сына Матры, четырнадцатилетнего Акера, забрали в дворцовую стражу, характер её, и без того не особенно приятный, испортился окончательно. Оттого работать на кухне приходилось чаще всего именно Эдит, как самой младшей среди «слуг».       Крепкие полки здесь были заполнены разнообразными пряностями и приправами, чей тонкий запах блуждал долго меж высоких столешниц и открытых очагов, и за сохранность которых всецело отвечала старшая кухарка – часть их можно было отыскать неподалеку, если знать куда смотреть и правильно высушивать травы, так что Эдит в последнее время нередко отправлялась вместо мытья посуды в лес, по просьбе не рассчитавшей запасов Марты, чем зарабатывала порой лишнюю порцию обеда и относительно хорошее расположение духа. Но не настолько, чтобы кухарка могла закрыть глаза на её чрезмерную рассеянность или запомнить имя растрепанной девчонки.       Как только днище широкой бадьи коснулось обшарпанного дерева столешницы, узкие двери, ведущие из верхнего подвала в кухню, со скрипом распахнулись. Почти по макушку спрятавшись за бесформенной кипой мешковины, полной сероватой, но, тем не менее, довольно покорной в тесте муки, в помещение протиснулся Паркус, младший помощник разносчика, и, вывалив свою ношу в самый дальний угол кухни, с насмешливым видом уставился на Эдит.       – Тебя Вокс наверх зовёт. Там людей для подносов не хватает.       На лице кухарки появилось недовольное и брезгливое выражение, но нож, рубящий толстые побеги молодой зелени, не дрогнул. Последним, что Эдит услышала, переступая порог кухни, был вопрос Матры о количестве вновь прибывших гостей, на что Паркус ответил возмущенным возгласом. А после дверь закрылась и Эдит оказалась среди бесконечного, шумного движения основных дворцовых комнат. Ей даже нравилось находиться в небольшом помещении, где из людей обычно была только одна старшая кухарка и несколько её помощниц. Там было тихо и пахло всегда довольно вкусно, свежесобранными её же руками травами и жареным мясом.       Зимой кухня являлась самым теплым помещением крепости, оставляя далеко позади даже королевские покои, а большая часть времени проходила в ожидании, позволяя ненадолго оставлять кипящие котлы – однажды Эдит засмотрелась в спокойный лес сковзь щель отошедшей кожи на коридорном окне, пропустив момент, когда бульон частично оказался на углях, погасив огонь, и лишилась на несколько дней ужина.       Сам замок стоял на холмистой возвышенности и носил имя прадеда нынешнего короля Тартона – Тенфельд. Узкая, мощенная крупным булыжником дорога вела прямо от внешнего дворцового кольца до самого Нижнего города, с его путанными улицами и лавками местных торговцев.       Эдит бывала там не часто, только по редким поручениям старших слуг, предпочитая другую сторону – густой лес, каждый день разный, изменчивый и бесконечный, с пугающими до восхищения тенями у корней высоких деревьев.       Замковая крепость была громоздкой, с низкими башнями и крохотными бойницами, завешанными полосками едва пропускающей свет овечьей шкуры, и от того факелы на стенах горели почти ежедневно, с семи утра до восьми вечера, в часы, когда король с семьёй бодрствовали. Только на обязательные праздники и гуляния их заменяли восковыми свечами – церковь назвала таковыми тридцать восемь дней в году, но в тёплые месяцы король почти постоянно принимал у себя гостей. Тогда каждый угол замка озаряли тонкие пламенные языки, а лавки в Нижнем городе ломились от разнообразия свечей.       Грисамунд – Страна Серого Мира, уже несколько столетий вступала в военные конфликты с западным её соседом, Империей Камиза за выход в Марейское море. Метательные механизмы и оружейные снаряды, предназначенные для обеспечения безопасности дворцовой крепости постоянно чистились, смазывались и возвышались на зубцах внешнего кольца.       Старые торговцы рассказывали о Великой Бойне, что случилась за несколько лет до рождения Эдит – Грисамунд лишился тогда почти половины своей действующей армии, а король Тирней слёг с Морброй – Теневой Болезнью, уступив престол своему единственному сыну – двадцатипятилетнему на тот момент Тартону.       Эпидемия тогда погубила четвертую часть всего населения страны, особенно сильно пропировав в Карвахале и Силбрисе, и послужила основной причиной для подписания мирного договора молодого короля с Империей Камиза.       Мод – мать Эдит, выходившая от Морбры тогда бесчисленное количество соседей, рассказывала, что узкие улицы были завалены трупами, число которых не успевала сжигать королевская стража, а местные архиепископы и отцы святой инквизиции искали причастных к посланному на страну проклятию, и обвиняли во всём колдунов.       Щели между камней мостовых были залиты алым, а вязкий гнойный запах поселился в каждом доме, не заглушаясь даже терпким дымом горящих перед дверью кип сушёного буртра́вника – единственного средства против распространения Теневой Болезни.       Мать Эдит всегда была крепкой женщиной, с хорошо развитыми мышцами рук и крупными, покатыми бедрами – она перенесла эпидемию на ногах и спустя два года выносила такую же здоровую и сильную дочь, пусть и зачатую совершенно случайно от заезжего торговца.       Жили они всё там же, где и работала Мод – в замке, под покровом остальной прислуги, чьих близких смогли спасти её травы и знания. Никто из королевских особ никогда не видел Эдит, ровно до тех пор, пока ей не исполнилось восемь, и она не была принята по рекомендациям кухарок и прачек – одной из которых и была её мать, – в младшие помощники.       Со стороны заднего двора разрастались крепкие деревья леса Лигнум, и в свободное от работы время мать отправляла её туда за сбором диких лекарственных трав и иных растений. Ей не исполнилось двенадцати лет, когда Мод указала все места наибольшего их скопления, заставив выучить каждое.       Позже Эдит сама нашла крохотный родник с невероятно чистой и вкусной водой, руками расширив его устье и ревностно охраняя от чужих глаз. Вода из колодцев во дворе замка всегда отдавала кровью и оставалась на языке металлическим привкусом невыносимой горечи, так что во время работы Эдит стоически терпела, глотая порой из старой и потрёпанной фляги родниковую воду и при первой же возможности сбегая в лес.       Однако сама Эдит впервые увидела всю королевскую семью в возрасте семи лет, когда сбежав от заваленной работой матери, девочка отправилась по уже знакомым тропам вглубь леса. Высокие и невероятно мягкие, словно птичье махровое перо, высокие кусты тене́риса ласково касались её босых ног и норовили зацепиться за подол потрёпанной котты, доставшейся ей от младшей дочери одной из помощниц кухарки.       Побеги тене́риса были мутного, словно тёмную зелень разбавили молоком, цвета, и тонкие, похожие на игольное ушко лепестки настойчиво тянулись вверх. Сок их пах насыщенно и горько, а концентрированный отвар помогал от головной и зубной боли и восстанавливал украденные болезнью силы.       Следуя по тропе его густых зарослей, Эдит заметила среди деревьев пёстрое мельтешение – тогда она и увидела их, от восторга забыв дышать: сам король Тартон восседал на великолепном гнедом жеребце и едва тронутые сединой его черные волосы росчерками разрезали мясистое, не старое совсем лицо, с упрямо выступающей вперёд нижней челюстью и тонким носом.       По левое плечо Тартона восседал младший из его детей – принц Висент, оказавшийся в свои тринадцать лишь на две головы ниже своего отца. Медные, вьющиеся побегами молодого черны́ка пряди украшали его вытянутое, строгое лицо, и Эдит не сдержала завистливого вздоха.       Во дворце ходили слухи – тихие, рассказанные украдкой, и никак иначе, не имеющие начала и конца, – о том, что принц был бастардом, сыном короля Тартона, но не ребёнком королевы Лакримы, и хотя Эдит не совсем понимала, о чём речь, но необычайную непохожесть Висента на остальных членов его семьи она не могла не отметить.       Женщин Эдит увидела уже позже, случайно разглядев их силуэты в густой тени деревьев – королева Лакрима и принцесса Фула держались вдали от мужчин, стараясь не мешать. Они обе были крупными, но с точёными, бледными лицами, узкими запястьями и роскошными волнами чёрных волос, с вплетенными в них живыми цветами.       Эдит почти почувствовала их сладковатый, увядший запах, как из противоположных тем, в которых пряталась она сама, кустов выпрыгнул ещё совсем молодой оленёнок, и Эдит восторгалась королевской семьёй ровно до полета тонкой стрелы, крохотного, окровавленного тела и веселого смеха совершенно не смущённых подобным женщин. С тех пор Эдит королевскую семью тихо ненавидела, прорыдав четверть часа под тем же деревом.       Возвращалась она в узкую каморку верхнего чердака уже после закрытия городских ворот, когда почти все факелы погасли, а большая часть прислуги занималась подготовкой материала и продуктов для следующего дня. Выходы заднего двора давно уже были закупорены ржавыми решётками и Эдит пришлось ужом проскальзывать в узкую щель раскрошившихся бетонных плит, которую нашла совершенно случайно – лаз высотой не более одного фута и шириной в два локтя. Она тогда получила кухонным полотенцем по спине и осталась заперта в комнате на три дня, без права прогулок по замку Тенфельд и за его пределами, и запомнила этот случай на длительное время.       Позже, уже спустя несколько лет, ту самую щель Эдит расширила своими же руками, в темноте расковыривая неподатливый камень, и, получив ободранные до крови ногти больших пальцев, осталась довольна результатом, спрятав свой запасной выход в густой траве возле колодца. С тех пор Эдит возвращалась во дворец только таким путём, засиживаясь в лесу и до самого отбоя, заставив своим постоянством смириться даже мать, которая после десятого наказания за месяц просто плюнула на строптивую девчонку и предупредила, что обнаружив её, продирающуюся в защищённый замок, да ещё и в ночное время, стража не оставит после порки на её теле и здорового места, даже если узнает в ней младшую из дворцовой прислуги.       В десять Эдит обнаружила под половицей на чердаке, который она делила ещё с десятком таких же «слуг», толстые, связанные бечёвкой кипы жёсткой бумаги, со странными грифельными и угольными пометками и сушёнными побегами между страниц, названия которым она не знала, и, убрав в свои же старые вещи, показала Мод только перед самым отбоем. Оказалось, это её давно забытые записи, оставшиеся ещё со времён Великой Бойни, хранящие в себе секреты лекарственных трав и чудодейственные отвары, спасшие тогда немалую часть жителей Карвахала.       Загоревшись идеей выучить каждое растение в округе, Эдит на следующий день, сразу после того, как основная работа была окончена, по грифельным рисункам отыскала почти половину наиболее популярных трав, приятно удивив тем самым мать, которая серьёзно решила взяться за обучение дочери. Больше месяца они уходили в лес вместе, и Эдит с лёгкостью научилась отличать побеги но́ктового цвета от схожей с ним ро́зоренты и даже запоминать короткие названия по записям Мод.       К двенадцати Эдит сама находила все необходимые растения, а в четырнадцать почти без труда читала рецепты и описания для каждого растения, отыскивая время в бесконечном движении и поручениях замкового двора.       А затем появилась Ава, и Мод серьёзно сдала, даже со своим здоровьем не выдержав вторых родов в довольно позднем возрасте. Не старой, привлекательной женщиной заинтересовался один из стражников у замковых ворот, чуть позже повешенный в тихом городском переулке за неоплаченный денежный долг.       Ава была чахлой, крохотной, и постоянно болеющей, и почти пятнадцатилетняя Эдит первые несколько месяцев всецело взяла на себя опеку над младшей сестрой, давая матери возможность восстановиться, и тогда стало не до детских забав с травами, хотя как раз они очень пригодились для ухода за ослабевшей семьёй и поддержания остатков их сил.       В то время и часть работы Мод свалилась на её плечи, грозясь урезать их, и без того скупое жалование, так что черновые записи и толстые фолианты с дешёвой бумагой заняли своё старое место под половицей, забытые на неопределенный срок.       За это время армия Грисамунда полностью восстановила свою боевую единицу, укрепив защиту и пополнив запасы оружия, и король Тартон неторопливо начал раздумывать над повторным наступлением и разрушением старого мирного договора, подразумевающего полную неприкосновенность обеих сторон – назревала новая война, исход которой никто не взялся бы предсказать.       Выход к морю открывал как неслыханное превосходство и рост экономики всего государство, так и захват всей территории Империи и налаживание торговли с более западными странами, которую нынешний правитель Камизы прервал для себя и всецело перекрыл для Грисамунда.       Эдит зимой сама слышала однажды обсуждение предстоящей военной подготовки и полной комплектации, произошедшее между королём Тартоном и его правой рукой, лордом Вальтером, генералом дворцовой стражи – приземистым, седобородым мужчиной, с пугающим шрамом на его широком лице, от правой брови до правого же уголка губ, с едва заметными следами нити в местах, где Лорд Вальтер сам сшивал его во время Великой Бойни.       Эдит тогда было уже шестнадцать, ладони её целиком огрубели от тяжёлой работы и ледяной воды, и мать, к их величайшему счастью, всецело оправилась, хоть и успела постареть на пару лет, и первые нити седины заскользили в её волосах; а Ава начала крепко стоять на ногах и даже делать первые шаги, и дела в их семье пошли на лад, позволив Эдит даже временами возвращаться к старому увлечению.       Эдит тогда неосторожно оказалась слишком близко, вытирая копоть на стенах возле факелов, и сумела расслышать даже часть разговора, который, увы, никак не смог пригодиться или помочь ей в дальнейшем, зато не ко времени была замечена королём, преградившим ей путь к отступлению.       – Подойди.       Голос его был низким и холодным и, отразившись от высоких потолков, вернулся троекратным эхом, усиливая и без того неслабый страх, испытываемый Эдит. Лорд Вальтер глядел словно сквозь неё взглядом ледяным и тёмным, и на лице его отражалось эмоций меньше, чем на вырубленным из дерева старом идоле.       – Ваше Величество...Ваша милость...       Эдит остановилась в пяти шагах от грозных мужских силуэтов и присела в неумелом реверансе, задев свисающим с изгиба локтя тряпьём бетонный пол. Испуг сковал её гортань паучьими сетями и змеиным холодом скользнул вдоль позвоночника – ещё никогда никто из благородной семьи не обращался непосредственно к ней, и Эдит не могла даже предположить, что её ожидает.       Она видела, что на лице короля тлеет злость, направленная не на неё, но готовая вспыхнуть при малейшем неверном движении, и горький комок поселился в её желудке. Ладонь лорда покоилась на эфесе его грубого и такого же пугающего, как и он сам, меча, и это страшило ещё сильнее.       – Что ты забыла здесь? – низко и медленно вопросил король, и подобие отвращения коснулось его губ – Эдит даже подумала, что он был уже сам не рад тому, что решил потратить своё время на неё.       Она испуганно вскинула глаза и остановила их на тусклой застёжке под горлом короля, держащей украшенный мехом и серебряными нитями плащ за его спиной, не смея поднять взгляд выше – золотые узоры широкой рамкой обрамляли тёмно-синий камень, размером с грецкий орех, и выглядели слишком пугающе в едва освещенной зале.       – Я лишь убиралась, Ваше Величество.       Тяжёлое одеяние резко взметнулось сломанными крыльями, и в полумраке остро сверкнул широкий наручник – девичьи губы лопнули переспелыми вишнями, и Эдит прижала ладонь ко рту, стараясь не взвыть в голос. Его тяжёлая рука отбросила её на два шага в сторону, а сам король с недрогнувшим и таким же молчаливым лордом Вальтером двинулся мимо неё, захлебнувшейся всхлипом, так же неторопливо и спокойно, словно не было минутной вспышки гнева и изувеченной прислуги.       Подобное происходило так же часто, как и смена свечей в королевских покоях, но Эдит все равно не смогла сдержать лёгкого призрака обиды, когда мать прикладывала перетертый ясноцве́т к её губам, за что получила словесную оплеуху ещё и от неё.       Весной того же года Эдит обнаружила утерянное место роста со́мнума весеннего, чья нерассчитанная доза могла бы стать ядом вечного сна, и, сама не зная зачем, высушила целую охапку.