Оберег для чародея

      Гости к королю, как Эдит узнала позже, прибыли из Пларимуса именно для обсуждения неспокойной военной ситуации – на юго-западе от города, как раз на границе Грисамунда и Империи, возникали постоянные конфликты, которые все ещё удавалось подавить и спрятать от острых языков – ничего особо существенного, пока только местные разборки, но со временем они грозились перерасти во что-то более серьёзное.       Сегодня двор принимал доверенное лицо, капитана восточной армии Салвуса с семьёй – двумя дочерьми от первого брака, Дестой и Бенги – крепкими и низкорослыми девочками восьми и двенадцати лет, пошедшими и характером и чертами лица в отца; и молодой женой Ундой – светловолосой, томной красавицей с широкими рукавами длинной котты и капризно-полной нижней губой, столь непохожей на тех, кого Эдит видела раньше.       Сам Салвус был тучноватым, густобородым и довольно добродушным человеком, искренне любившим своих детей и бывшую жену, чьё здоровье подкосил банальный антилинг – довольно частое, но, тем не менее, всё такое же неизлечимое, как и сотню лет назад, заболевание, первая стадия которого проявилась в повышенной температуре и мелкой сыпи под языком, а закончилось глубокой комой.       Мод рассказывала маленькой Эдит, что по легендам, болезнь эту наслали на людей лингусы – каменные оборотни, с кожей грубой и холодной, и телами маленькими и грузными, работающие в горных массивах далеко на севере, и после смерти навечно засыпающие во втором своем облике – от того и пошло подобное название.       Говорили, что к новой своей жене Салвус особенно тёплых чувств не испытывает, и брак их был заключён исключительно для того, чтобы дочери его воспитывались женской рукой, но ни Деста, ни Бенги Унду принять не смогли, предпочитая своей компанией отца и его товарищей, и росли девочки точной его копией, не умея вышивать, зато неплохо работая маленькими, сделанными специально для их рук топориками.       Капитан Салвус был частым гостем в замке Тенфельд и довольно близким другом короля и Лорда Вальтера, – хотя Эдит понятия не имела, что общего могло быть у столь доброго и веселого человека с этим хмурым и мрачным, похожим на языческого истукана мечником, – но прислуга часто видела их вместе на охоте, так что сомневаться в их взаимоотношениях не приходилось.       Узкая и вытянутая банкетная зала была самым светлым помещением дворца, освещённым всегда самым большим количеством свечей, за исключением его чуть более обширного и величественного брата – зала тронного, чьи острые, как лезвия пик, бойницы тянулись по левой его части почти от самого пола и до куполообразного потолка, заложенные пёстрой, но светлой мозаикой – распахнувший крылья и раскрывший в бесконечном вопле дракон возвышался над зелёным лесом и тёмным морем – давней мечтой всех правителей Грисамунда – и чешуя его у морды отливала белым, спускаясь глубоким черным цветом к самому кончику хвоста, соединяя в себе все оттенки синего. Говорили, что искусный мастер потерял в этой работе два года своей жизни и указательные пальцы обеих рук.       Дракон был огромным, разделенным на три ровных части узким просветом каменной стены, с крыльями вместо передних лап и узкой, утонченной мордой – ходили легенды, что король Тенфельд – дед короля нынешнего, – приказал изготовить подобную мозаику после того, как своими же руками погубил последнего представителя этого змеиного рода, но Эдит в подобное не особенно верила с самого детства, хотя никому никогда не признавалась, ведь дракон был благородным и таким громадным, а король был обыкновенным человеком, хоть и мудро правившим до глубокой старости.       Однако, Эдит ещё помнила по беззащитному оленёнку в лесу, что королевская семья способна совершить убийство гораздо более спокойно и свободно, чем кто-либо другой, но об этом она тоже всегда молчала – прислуга должна быть немой и вежливой, когда это нужно, незаметной и покорной, тихой и осторожной – прислуга должна быть всем, чем Эдит, – признаваясь себе тихо, – быть не хотела.       Витражи стояли только в тронном зале, защищённом двумя кольцами дворцовой стены – внешним и внутренним, и лучи закатного солнца горели ясными бликами на их поверхности, когда замок на мгновение замирал, укрытый от всего мира, застывший в древесной смоле – Эдит всегда старалась возвращаться из лесу к этому времени и прятаться за гобеленами возле витражей, наблюдая за алым солнцем сквозь изящное тело грозного дракона.       К этому времени королевская семья уже поднималась к себе – принцесса Фула вышивала, сидя у окна своей южной башни и держа спину так же ровно, как и на приёме – Эдит иногда замечала её силуэт, но всегда поспешно отводила взгляд – принцесса в гневе была страшнее собственного отца, хотя ей совсем недавно исполнилось двадцать пять. Король давно пытался подобрать ей партию, но каждый раз безрезультатно – либо кандидаты были слишком политически невыгодными, либо их не желала видеть подле себя сама Фула.       Однажды, она своими руками выпорола во дворе собственную фрейлину, и Эдит, наблюдавшая за этим из внутреннего дворового кольца, с дрожью подумала, что не желает видеть на месте королевы принцессу Фулу, которая справилась бы с тяготами правления без всяческой опоры в виде короля, воспитанная строгой матерью и твёрдой рукой отца.       Тогда же Эдит нередко видела как с одиноких прогулок из леса возвращался принц Висент, в довольно позднем, даже для неё, часу – они никогда не пересекались, хотя нередко мимоходом встречались во дворе замка уже после заката – она делала быстрый и неловкий реверанс, а Висент молчаливо кивал ей в ответ едва заметным движением головы, и поздние солнечные лучи застревали в его медных волосах. Эдит не видела, через какой лаз проникал принц, но отчего-то думала, что ключи от всех дворцовых решёток у него имеются с собой.       А сам замок Тенфельд медленно засыпал – гасли факелы, исчезал их горьковатый дым, кухарки заготавливали продукты к следующему дню, а конюхи поили вычищенных королевских лошадей водой – вышколенных и обученных по всем правилам, предназначенных только для конных прогулок и охоты, – закрывая ставни.       С высоты близлежащего холма дворец выглядел массивным, вытянутым и несимметрично половинчатым, с беспорядочными узкими смотровыми и оборонительными башнями с восточной и северной сторон, и одиноко стоящей в отдалении западной башней, почти касающейся плотного внутреннего кольца, с непонятными, низкими постройками у самого её основания.       Внешнее дворцовое кольцо представляло собой двенадцатиметровую крепостную стену, закрывающее всецело широкий внутренний двор замка с нежилыми помещениями: конюшней, хранилищами и кузницей, и предоставляющей полный обзор на окрестности – говорили, оттуда можно увидеть все главные крупные городские центры Грисамунда – западный Силбрис, восточный Пларимус, северный Нортер и самый отдалённый, южный Меран, отрезанный от Карвахала густым лесом Лигнум.       Сама Эдит никогда не бывала на крепостной стене, охраняемой круглосуточно сторожевыми смотрителями, командовал которыми мрачный и нелюдимый лорд Вальтер.       Перед северными, главными дворцовыми воротами, выложенными острой аркой, находилась слепая зона – поэтому с каждой из их сторон высились узкие, крохотные башенки – одно из самых опасных и плохо защищённых мест всего форта, а ворота обладали большим количеством защитных механизмов, и прямой их таран был задачей затруднительной.       А мощённая необработанным камнем узкая дорога петляла змеиной лентой к широким городским стенам. Однако большая часть нападений случалась именно со стороны Империи Камиза – с запада, – и от того замок Тенфельд быстро обзавелся дополнительными защитными и сторожевыми постройками, хаотичными и многоуровневыми.       О западной башне – самой высокой, мрачной и запущенной – ходило множество историй, затрагивающих и проклятия и прочие невзгоды. А во время эпидемии, сразу после Великой Бойни, отцы святой инквизиции обвиняли её в случившемся с королем Тирнеем несчастии и даже предлагали сравнять чёртово место с землёй.       Однако, только принявший тяготы правителя Тартон быстро заглушил поднятый шум и пресёк царившие беспорядки.       В десять Эдит впервые узнала, что в башне – среди прислуги носившей имя Да́мнар – про́клятый, – обитал неизвестный граф, давний друг ещё отца нынешнего короля Тартона. Сама Эдит видела его облачённый в запыленную серую мантию силуэт только мельком и издали, а имя таинственного графа никогда не звучало даже с уст членов королевской семьи.       Однако, единожды, в возрасте двенадцати лет, Эдит видела его совсем близко, перепуганным лисом припадая к земле и проламываясь сквозь заросли к узкой, залитой жидким солнцем поляне – в поисках ро́зоренты она забрела к месту, где проводилась королевская охота, и, услышав собачий лай, переполошилась, вспоминая ситуацию из раннего детства.       Он стоял там, склонившись к кусту релеваго́ра – растения, чьи свойства так и не смогла изучить Мод, – и золотой свет словно огибал его тёмную и крепкую фигуру. Эдит испуганно отшатнулась прочь, в попытке спрятаться в тени ближайших деревьев, и сердце колотилось её кузнечным молотом, однако неизвестный граф уже успел заметить её, шумную и перемазанную травяным соком.       Эдит не смогла запомнить ни его лица, ни слов, которые он ей говорил, но с тех пор всегда обходила стороной места скопления релеваго́ра – встреча словно стёрлась из её памяти мокрой тряпкой, и распахнувшая рот Эдит, силясь рассказать матери что-то важное, так и не смогла выдавить из себя ни единого слова.       Гостей король принимал, по обыкновению, в банкетной зале, предпочитая обсуждать общие новости за обеденным столом, заглушая чувство тревоги сытной пищей, а более важные вопросы поднимал в одной из комнат своих покоев – с огромной картой на северной стене и потрёпанным, старым глобусом-столешницей.       Выступающие на метр края её были заполнены бумагами и договорами, а подвижный механизм в центре приводился в движение с помощью боковых рычагов, позволяя разглядеть со всех сторон выполненный в рельефе и масштабе Грисамунд с прилегающими к нему соседствующими государствами.       Широкие, грубоватые, но надежные столешницы банкетного зала были поставлены П-образной формой, где в более короткой, но выгодной позиции во главе восседала королевская семья – король Тартон и королева Лакрима, почти соединёнными плечами касаясь зрительного центра стола, и принцесса Фула с принцем Висентом по правые руки своих родителей.       По ту же сторону от главной столешницы располагались доверенные лица, чаще всего именно мужского пола – сегодня это были лорд Вальтер и капитан Салвус, а напротив них находились жена и дети прибывшего гостя – Унда, Бенги и Дести.       – Чего замерла? – к остановившейся в тени колонн Эдит прилетел раздражённый шёпот Вокса, и горячий поднос опустился на её ладони. – Шагай.       Поборов резкую вспышку смущения и злости, она осторожно двинулась к левой стороне стола – девочки брали во всем пример со своего отца, и Эдит отчего-то подумала, что это скорее уже привычка – ломая горячее мясо руками они хоть и ели осторожно, но поглощали продукты жадно и с наслаждением, вызывая у сидевших справа мужчин спрятанные за кубками с вином улыбки.       Миледи Унда же ела скромно, едва прикасаясь к своим тушёным овощам, и на лице её плотно застыла маска вежливого безразличия, чередующаяся с ровной улыбкой и кивком головы, когда весело жестикулирующий муж обращался непосредственно к ней.       С осторожным полупоклоном Эдит приблизилась по левую руку к едва повернувшейся Унде, обойдя столешницу королевской семьи, которая блюдом не заинтересовалась, и только тогда заметила, что на подносе её красовалась вяленая говядина в медовом соусе, от которой Унда отказалась лёгким кивком головы. Зато Бенги и Дести с радостью опробовали по кусочку нового угощения, принимая в свои тарелки его тонкие ломтики, и лица их загорелись от неприкрытого удовольствия, а Эдит решила, что девочки нравятся ей все больше.       – ...тогда стражник Рез услыхал какие-то дикие вопли возле южной стены, и, недолго думая, в одиночку решил поглядеть что там. И едва не был убит разгневанной толпой – можете себе представить, Ваше Величество?! – это здоровяк-то Рез, голыми руками укладывающий пятерых мужиков!       Капитан Салвус в восхищении помотал своей тяжёлой головой и воззрился – слишком ясным для человека, который только при Эдит выпил уже не меньше литра вина, – взглядом на внимательно слушающего его короля.       – Но мятеж удалось подавить? – мрачно, без тени улыбки поинтересовался Тартон, простукивая унизанными перстнями пальцами медленный ритм на собственном кубке.       – Конечно. Народ разбрелся по кабакам и сараям, зализывать раны, – Салвус спокойно пожал плечами и, заметив поднос Эдит, подозвал её к себе. – Но это не последний такой случай, Ваше Величество, попомните мои слова.       – Отчего ты так решил? – король нахмурился ещё сильнее, от чего резко стал выглядеть на свой возраст.       – Какая-то крыса донесла, что сам король Тартон планирует наступление на Империю, собираясь отыграться за Великую Бойню, – приглушённым, хотя на самом деле слышным на всю залу, шёпотом, поведал посуровевший Салвус, неспокойно отставляя почти полную тарелку прочь от себя.       – Слухи уже разбрелись по Грисамунду, Ваше Величество, – вступил в беседу лорд Вальтер, и низкий голос его набатом разнёсся над столом.       – Тогда стоит решать что-то сейчас, пока эффект неожиданности ещё на нашей стороне.       Дальнейшую беседу Эдит уже не слышала, уволоченная Воксом в тот же тёмный угол под колоннами – факелы здесь постоянно гасли из-за сильного сквозняка. Пальцы его крепко вонзились в её затянутое тканью предплечье, грозясь оставить посиневшие к отбою отметины.       Во второй руке его балансировал жирный цыпленок, готовый в любую минуту соскользнуть на холодный пол, и, подхватывая его, Вокс неосторожно оттолкнул Эдит к стене.       – Какого дьявола ты так долго топталась у их стола?! Ты хочешь чтобы твои отрезанные уши украсили замковые ворота?       – Ты так за них переживаешь, Вокс, словно это твои уши, – с досадой зашептала Эдит, потирая ушибленный локоть.       – Как же ты не поймёшь, что из-за тебя достанется сразу всем?       Эдит насильно заставила себя не опускать взгляд.       – Кажется, король уже заждался твоего цыпленка, – негромко произнесла она, вынимая поднос из его рук, и, закусив внутреннюю сторону щеки, двинулась обратно к столу, постыдно признаваясь себе, что Вокс прав.       Они никогда не были друзьями, но он спас однажды её от гнедого жеребца короля, оттолкнув прочь с дороги взбешённого животного, и с тех пор отчего-то решил приглядывать за ней. Но делал это таким образом, что Эдит всегда казалось это проклятием, а не благом – глядя в его слишком высокомерное, словно он и не был прислугой, такое же юное, как и её собственное, лицо, она думала только о том, что Вокс лишь пытается возвысится над остальными, и убеждалась в этом с каждым днём всё сильнее. Хотя это её травы лечили его кашель!       Однако, после того, как Вокс притащил её, четырнадцатилетнюю, за ухо к Мод и начал говорить, что видел её за пределами двора после отбоя, Эдит напоила его снотворным отваром, из-за которого обычно точный, как часы, Вокс проспал подъем и получил несколько подзатыльников от кухарок, которые будили его ведром холодной воды.