os ad os

Он был умным. Правда умным, совершенно не ровня затасканным зубрилам в очках с первых парт с пустым потухшим взглядом — многие выгорали, не успев толком загореться; учись, милый, учись, денег на колледж отложено дай-то бог на пару лет, а дальше только по стипендии. Может, и зря, что ему такого с утра до вечера не талдычили. Хоть что-то дельное из него бы вышло. Только вот просто «умным» быть оказалось недостаточно, и вовсе не потому, что, может, хотелось говорить о Древнем Египте, старательно рисуя на полях колесницы и сомн квадратных страшненьких божков, а темой был второй президент или ратификации конституции, и да хранит Бог Америку. Взявшийся откуда не пойми озорной дух бунтарства — поправить учителя, замыленным взглядом проскользнувшего ошибку в уравнении, пустить ехидный шепоток по классу, мол, и книги-то, оказывается врут, бам! — как просто свести на нет всю статусность образовательной системы, показательно не сделать домашнюю работу раз-другой и, совершенно ни во что не ставя ни преподавательский состав, ни администрацию, заявить, что, в сущности своей, пустая трата времени ваши конспекты, когда теорема из головы доказывается сама, а математик только руками разводит — и что с этим ребенком делать. Так из умного легко превратиться во второгодника. Надо быть гибче, глупый, уступать иногда. Мягко на первые разы, с укором, но мягко. Ты хочешь быть правым или счастливым? Так часто говорила мама, когда они, приластившись к ней с разных боков, начинали горячо спорить о каких-то глупостях. Правым или счастливым. Гирька на ту чашу весов, гирька на эту. Люцифер хотел быть правым. Огромное, гипертрофированное чувство справедливости, росшее не по дням, а по часам, плевать хотело на какое-то там счастье, эфемерный отзвук детства, которое закончилось вместе с мамиными песнями на ночь и подоткнутым с боков одеялом — чтобы не замерзли, золотые мои. У счастья не было сиюмитных ощутимых плюсов, а у правоты были. У чувства справедливости и торжества правосудия были. Он вообще-то хотел стать юристом. *** Майк, обложившись анатомическими и ботаническими атласами, высохшими худыми книжками по химии — дунь, и песок посыпется, — и бог знает, чем еще, еле удерживая в руках, читает огромный биологический словарь, каким-то чудом отпущенный ему библиотекой под залог собственной жизни. Шевелит едва заметно губами, дует на страницы с таким трепетом, будто держит священное писание руки самого апостола Петра. Смех, да и только. Люцифер учит названия костей, свесившись наполовину с кровати — уступил брату единственный в комнате стол, — по карточкам, которые в прошлом году чертил для себя Михаил. И ничего не выходит; scapula и clavicula, atlas и axis в кротком свете единственной настольной лампы, застенчиво выглядывающей из-за книжных завалов, путаются между собой, сплетаются в вихрастые хороводы латинский выражений. Всего полгода назад он с куда большим энтузиазмом учил юридические термины, и те уверенными пластами укладывались в податливую память. Actiones juris куда интереснее medicinae partes. Михаил проводит рукой по волосам. И тяжело вздыхает. Люцифер с досадой поджимает губы — завидно. Вот бы ему Михаилова усердия, хоть капельку, уж тогда-то он бы разошелся. То есть, наоборот, собрался. Со стоном скатывается на пол, все, мол, не могу. Ну так смоги, — и даже не отрывается от справочника. Люцифер сверлит его взглядом снизу вверх. Михаил тянется к виску, заправить привычным жестом волосы за ухо, и на мгновение теряется — отец подстриг его на днях. Люцифер тихо смеется. Очаровательно. Проследив пальцем до конца страницы, Михаил аккуратно закрывает справочник и кладет на стол, поверх раскрытых тетрадей. Книге лет больше, чем им вместе взятым. На дешевом столе из Икеи смотрится преступно комично. Давай. Михаил сползает на пол к нему, устраиваясь по-турецки, и раскладывает перепутавшиеся карточки. Люцифер даже не смотрит в ту сторону — карточки у него теперь перед глазами, куда ни глянь: стены, потолок, шкаф — все в этих драных карточках, исписанных ровным, узким, с уклоном влево Михаиловым почерком. Только вот названий не разобрать, как не старайся. Одна сплошная прямоугольная карусель. Вставай, — не говорит, а приказывает, такого тона попробуй ослушайся, и даже понимая, что ничего он не сделает, все равно поднимается на ноги, смотрит вопросительно. Тот сдвигает карточки в сторону и поднимается следом, — и футболку снимай. А может мне еще штаны спустить — поганое, вышколенное годами тренировок чувство юмора не изменило и сейчас, когда он совершенно перестает понимать, чего добивает Михаил. Тот раздраженно дергает его за край футболки. Не паясничай, мол, и так с тобой время теряю. И Люцифер слушается. Михаил всегда знает наперед и знает лучше. Если он скажет идти и прыгать с обрыва, Люцифер пойдет и прыгнет, потому что… Просто потому что. Он верит Майку не то что больше, чем самому себе — так вообще никто никому верить не должен. Слишком опасно. Он ошалело смотрит вниз. Пальцы Михаила на его тазобедренной кости. Какие-то неестественно теплые — Люциферу кажется, он сам сейчас загорится, прямо посреди комнаты вспыхнет, как рождественская елка. Подвздошная, сосредоточенно произносит Михаил. Хмурится. Как будто раздражен. Подвздошная, соглашается Люцифер на выдохе, совсем уж жалко. Да не подвздошная, балда, на латыни давай. Пара секунд уходит на то, чтобы понять, чего от него хотят. Потом доходит. Прочищая горло, дает себе фору чтобы вспомнить точнее, как бишь ее — os ilium. Михаил кивает, стирает морщинку промеж бровей. Коснувшись нижнего ребра, медленно ведет вверх, легко давя на каждое. Costa, каким-то чудом вспоминает Люцифер. Не costa, а costae, оно же у тебя не одно. А сколько, кстати? смотрит с прищуром, как будто подловить хочет. Двенадцать пар — и зря, это единственное знание по анатомии, в котором Люцифер уверен. Костяшки ложатся прямо напротив сердца. Люцифер сглатывает. Грудина — sternum. Параллельно двумя пальцами очерчивает ключицу, до хряща и дальше, к плечевой кости — clavicula, humerus. Люцифер почти не дышит, когда рука соскальзывает ему на спину. Лопатка — scapula. Михаил аккуратно берет его правую кисть в свои руки, приподнимает. Давай сам, все предплечье. Это просто, локтевая, лучевая — ulna, radius. Кисть учил? Кисть. Кажется, или может быть, или нет. Люцифер на всякий случай мотает головой. Все равно рассказывай. Люциферу кажется, сейчас он даже собственного имени не вспомнит. Беспомощно смотрит на свою руку в Михаиловых ладонях. И как будто издалека слышит свое manus. Что manus? Кисть. И все? Запястье — carpus. Теперь все. Почему ты не злишься, хочется спросить, почему не злишься? Я ведь не знаю, я отвлекаю тебя от учебы, я ведь… Ты молодец, почему-то улыбается ему Михаил. Соберись немного, завтра по остальному ответишь. И добавляет зачем-то, совершенно не к месту и как будто больше для себя — человеческий организм удивителен в своем несовершенстве. Михаил отпускает его руку, и тут же раскрывается гортань, следом за ней легкие, и слишком резко возвращается ощущение собственного тела, странного, непонятного и до мучительного стыда предсказуемого. На пол Люцифера опускает не желание сесть, а механическая память. Руки слабо подрагивают. Он немигающе смотрит на Михаила, который, наверное, сам не понял, что так и не перестал улыбаться. Так просто — любить то, что ты делаешь и делать то, что любишь. Вдвойне проще — делать вместе с тем, кого любишь.