Возлюби ближнего своего

— Святой отец, — робко обратился я уже раз в четвёртый, но снова замолчал. Колени ныли от долгого стояния на жёсткой деревянной ступеньке, но я даже не шелохнулся. И только мысли были в движении — бесконечном и неустанном. А у меня никак не выходило их усмирить, загнав в рамки слов и предложений. Я не знал, что сказать. Но чётко понимал, что все мои предыдущие грехи были лишь пустым звуком в сравнении с тем, за что мне предстояло исповедаться сейчас. Как люди говорят о таком? И говорят ли вообще? Или они скрывают от Бога подобные деяния? А можно ли так поступать и считать себя при этом верующим? — Если ты не готов, — начал молодой пастор, но я поспешно его перебил. — Нет, я готов! Я скажу! Тяжёлый глубокий вдох. — Святой отец… Мой грех огромен и страшен. Наверное, я даже не имею права просить простить мне его, — затараторил я, боясь, что тот уйдёт, оставив меня снова наедине со своими страхами. — Я… Я поддался своей тёмной стороне. Всё как вы говорили… Про чёрную ночь души… Я поддался на провокации, я не смог устоять. По ту сторону деревянной кабинки тоже послышался тяжёлый вздох. — Поведай мне подробнее, ничего не утаив, в чём заключается твой грех? — Я… Мы… С тем юношей… — я замолчал, пытаясь подобрать слова, но в голове лишь громогласным эхом разносилось слово «грешник». В этих стенах звучали тысячи разных признаний и покаяний, но слышали ли эти резные ангелы хоть раз что-то подобное моему… — Почему ты считаешь это грехом? — спросил пастор, заставив меня растеряться ещё больше. — Нет, Святой отец, вы не поняли… Между нами вовсе не дружба. — Смею предположить, что я понял это раньше тебя самого, — последовал мягкий ответ, в котором была слышна улыбка. — Нет, вы неправы, — возразил я, насупив брови. — Думаю, я знал это с самого первого дня. Просто искал отговорки. А вы говорили о друге… — Любые близкие отношения должны начинаться с дружбы, ты так не думаешь? — Какая разница, что думаю я? Разве не вы мне должны говорить то, как надо, как считает Бог? — Но я не Бог, Чимин. Я тоже простой человек, как и ты. Я не всезнающий и не всесильный. Я не могу решать за тебя, как тебе жить твою жизнь. — Но я не могу жить так, как хочется мне, при этом не став жертвой божьего гнева. — За что он по-твоему должен гневаться сейчас на тебя? Я смущённо смотрел на деревянную решётку, разделяющую нас. — Ну как же… Мы оба парни… И то, что между нами… — пробормотал я. — Думаешь, это имеет значение для Бога? Из Библии извлекают абсолютное осуждение, которое никогда в неё не вкладывалось. Разве любовь может быть тем, за что у Господа нужно просить прощения? — Наверное. Если это неправильная любовь. — Не бывает правильной и неправильной. Если это взаимные чувства двух людей — как это может быть чем-то плохим? — Проблема не только в чувствах, Святой отец… — мои щёки так обдало жаром, что я был уверен — они стали по меньшей мере пунцовыми. — Мы были близки… физически. Это ведь блуд… Смертный грех… — Чимин, ты не монах, ты вовсе не давал обета безбрачия. И ждать до брака, как полагается, в данном случае не имеет никакого смысла. Ведь подобный брак в нашей стране невозможен. Ты ни в чём не виноват. Не сопротивляйся тому, что ты чувствуешь в угоду Богу. Ему не нужно это. Бог любит тебя. Я невольно коснулся руки в том месте, где под рубашкой скрывались тонкие буквы татуировки, говорящие о том же. — Он… не накажет меня? — Он желает тебе только счастья. А что желаешь себе ты? — Я желаю быть вместе… с Юнги. — От имени Господа дарую вам Божье благословение, — эти слова прозвучали для меня как пение самых настоящих ангелов, словно те ожили на ажурных стенах исповедальни. Я чувствовал себя великомучеником, идущим на смерть ради веры, но вместо смерти мне было даровано помилование. Меня не осудили, а приняли и поддержали — и было в этом самое настоящее волшебство. — Благодарение Богу… и вам, отец Намджун. «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение» — процитировал пастор Послание Иоанна в завершение исповеди. Я нашёл Юнги за оргáном. Меня впервые в жизни охватило то самое чувство, которое все зовут «дежавю». Прошло так много времени с того момента, как я впервые увидел юношу за этим величественным инструментом, но сейчас это всё казалось лишь сном. Словно я всё также любуюсь им в тот самый день, а всё, что было после — мимолётное видение о будущем. Нашем будущем. Буквально всё естество трепетало от восторга при взгляде на него и мысли о том, что впереди нас что-то ждёт. Что-то большое и наверняка очень светлое. Осталось лишь положить этому начало… — Давай дружить, — выпалил я, чувствуя себя детсадовцем в песочнице. Юнги оторвал руки от клавиш — и даже в этом простом движении прослеживалась некая грациозность. — Дружить? — он выгнул бровь, взглянув на меня лишь искоса. — Не хочешь быть моим другом? — Маньяки не водят дружбу со своими жертвами. — Ты ведь знаешь, что это не так, что я сказал неправду… — я запнулся, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Никакой ты не маньяк. Там на маньяка был больше похож я… А ты жертва — вон даже побои снять можно, — хмыкнул, имея в виду многочисленные засосы. Губы Юнги чуть заметно дрогнули, но в полноценную улыбку не превратились. — Ну ладно, друг так друг, — сухо согласился он. — Но знаешь, нельзя стать друзьями просто так. Нужно поделиться сокровенным секретом, который больше никто не знает. Какой у тебя есть секрет? — повернул голову, внимательно смотря на меня снизу-вверх, а я поднял взгляд к высокому своду храма и задумался. — Я не люблю молиться. — Ого, — Юнги делано округлил глаза. — Вот это шок-контент. — Мне нравится слушать проповеди, — перешёл на полушёпот, словно возможно было утаить эту правду от Бога, — но я не понимаю, зачем изо дня в день повторять одинаковые слова. — Ты учишься на священника — напоминаю, если ты забыл. — Да, я в курсе, — улыбнулся. — Но в любой работе есть то, что не нравится: у кого-то это отчёты, а у меня молитвы. А какой твой секрет? — Я не верю в Бога, — заявил чётко и уверенно, словно наоборот желая, чтобы это услышало, как можно больше ушей. — Тоже сделай вид, что тебя это шокировало. — Ого! Как так?! — воскликнул я, чуть не ударив для пущего эффекта по лакированному боку оргáна, но вовремя остановился, испуганно одёрнув ладонь. — Я думал, ты мечтаешь уйти в Тибетский монастырь. — Понимаю, все так думают. Смотрят на мои засосы — и именно так и думают. Я смущённо потупил взгляд и поспешил перевести тему: — Как ты вообще оказался здесь, в семинарии? — Очень сильно лоханулся. — Я конечно знаю, что конкурсы при поступлении бешенные, но от отчаянья обычно идут в педагогический, а не в духовную семинарию. — Неа, моя история воцерковления началась немного раньше вступительных экзаменов, — опустив голову, он прошёлся задумчивым взглядом по клавишам. — Всё из-за того, что у меня не было пароля на телефоне, — он усмехнулся, но смешок вышел каким-то натянутым и грустным. — Я никогда не думал о том, что родителям может прийти в голову там лазить. Но однажды всё-таки пришло. Так они узнали о том, что мне нравятся парни. Я из довольно обеспеченной семьи. И меня просто поставили перед выбором: либо я иду учиться в духовную семинарию, либо они отрекаются от меня и лишают финансовой поддержки. Надеялись, что Библией за годы обучения мне промоют мозг и я встану на путь истинный. А я… не захотел рисковать и напрягаться. Самостоятельно жить, самостоятельно зарабатывать. Испугался, что не вывезу. Поэтому согласился. Решил, что отучусь как-нибудь, а там может всё как-нибудь наладится. — Поэтому ты и бунтуешь, понятно. — Я не бунтую. — А как это называется? — я ткнул себе в грудь, где под тканью одежд был сосок, подразумевая его пирсинг. — Это называется самовыражение. Благодаря этому я всё ещё могу чувствовать, что я это я. У меня отобрали свободу выбора, но не личность. — Как думаешь, а у меня она есть? Личность… Или я действительно лицемер? — Думаю, нам ещё предстоит узнать, какой ты человек. И мне и тебе самому. Будем узнавать вместе. И было в этой фразе столько любви, сколько не было во всех романтических песнях вместе взятых. А в его взгляде — всё тот же привычный дьявольский блеск, но мне больше не страшно. В моей груди стремительным потоком разливалось тепло, заполняя собой каждую клеточку, вытесняя всё то, что было там раньше. — Я бы хотел что-нибудь сыграть, — заявил я, подаваясь неожиданному порыву, что зовётся «желание». — Ты поможешь мне? Я прикоснулся к святому — и мне не стыдно. Следовать своим желаниям и быть собой — ещё предстоит научиться. Но начало положено. Светлое утро души…