Моя вселенная

За огромным окном среди черной бездны космоса плывет голубоватая планета. Из-за ламп дневного света, ярко заливающих большой зал, окно кажется распечатанной на очень хорошем принтере цветной картинкой или жидкокристаллическим экраном. Но все взаправду. Главная станция Гильдии Света К-13 проплывает мимо Оазиса-5, находясь в вечном дрейфе прочь от любопытных носов Империи и Союза. Мне нет дела ни до Оазиса-5, ни до людей, столпившихся вокруг. Они кучкуются на балкончиках вверху и задирают головы внизу, разглядывая старший офицерский состав, собравшийся на возвышении. Стандартное событие утра первого числа месяца по имперскому летоисчислению. Генерал-лейтенант и генерал-полковник прячутся за голограммами с графиками и цифрами чуть позади, утопая в глубоких анти-гравитационных креслах, зависших над платформой. Вперед выступает полковник Мерфи. Быть там, где он стоит, всего лишь в 27 лет — немыслимо. Но это Гильдия, а не Империя, и здесь звания распределяются не совсем также, и взлететь легче, потому что среди демонов всех мастей, сползшихся сюда с окраин галактики, идеальных солдат и отличных стратегов с пройденной пятой межгалактической войной за плечами — единицы. На полковнике Мерфи стандартная иссиня-черная форма с золотыми погонами на плечах и символикой Гильдии — вышитыми белыми крыльями. В темном он выглядит еще моложе, совсем юношей, с этими его пепельными волосами и светлыми глазами. Я невольно засматриваюсь, хотя, кажется, помню его лицо лучше своего собственного. — Слово полковнику Мерфи, — объявляет невидимый голос, и гул голосов стихает. Мерфи делает шаг вперед. Прядь светлых волос падает на лоб, и он заправляет ее назад резким жестом, проходясь пальцами по выбритому виску. Он вообще весь резкий, напряженный, прямой, с нечитаемым выражением лица и холодным пронизывающим взглядом. — …в ходе переговоров с Империей было разрешено перемещение между объектами в системе звезды тысяча триста пятьдесят один. Я не особо слушаю, что он говорит. Меня слабо касаются дела Гильдии — от них мне нужно только подключение к базе, чтобы летать на автопилоте и садиться на некоторые планеты, а еще Нейтан. — …была уничтожена пиратская база Ракуп, что ослабило доверие к нам со стороны Гильдии Десяти Солнц. Ответственность за уничтожение… На голограммах вокруг полковника Мерфи возникают изображения взрывов и искореженных космических кораблей. По толпе проносится шепот — к пиратам, к тому же, конкретно к этим, отношение у всех разное. — Вот же злобная сука, — шипит кто-то рядом со мной. — Да не говори, такими темпами ублюдок сядет в кресло генерала-полковника, никто и глазом не моргнет, — поддакивает ему другой голос. — А потом на трон Императора. И будем все на плацу маршировать, как в колонии. Я чуть поворачиваю голову. Говорящие моментально затыкаются, узнав меня, и по выпученным глазам и бледным лицам я легко вычисляю в толпе двух ефрейторов. Сжатые кулаки так и чешутся ударить, но я не могу испортить речь полковника Мерфи мордобоем. Однако я запомнил. Мерфи говорит что-то еще, спокойно, четко, лишь зло поджимает губы, когда упоминает о неудачах Гильдии. Он всегда был таким, сколько я его помню, властным и жестким, даже жестоким. Вселенная тоже была жестока к нему, и я даже нахожу такой исход закономерным. Что ж, он и правда самая злобная сука во всей галактике. Но он моя злобная сука. Собрание заканчивается. Гильдейцы поспешно расползаются по станции-городу, занятые своими делами. Я выцепляю полковника Мерфи в толпе и дергаю за запястье. — Нейтан. Он весь напрягается, но затем узнает меня. Я быстро привлекаю его к себе, обхватывая ладонями его лицо, и целую. Неглубоко, мягко, как целуют любимого человека после разлуки. — Мэтт… — выдыхает он мне в губы почти обреченно. Я инстинктивно чувствую, как на нас пялятся. Пускай. Пускай все знают, что с кем бы он ни спал и кому бы он не улыбался из, как он говорит, дипломатических соображений, он все равно побежит ко мне. И позволит такую демонстрацию власти только мне. — Не наигрался в попытки все забыть? Я не выпускаю Нейтана из рук, но он и не вырывается. Я знаю, что со мной он чувствует себя защищенно от всех этих взглядов, завистливых, ненавидящих, восхищенных. Он расслабляется и буквально обмякает. — Как же забудешь, если ты снова притащился, — скалится он. — Где ты был? Я должен быть напуган, но в отличие от всех, я никогда не боялся его. Просто не умел. — Ты ли не знаешь? Мне постоянно приходят запросы на геопозицию от Гильдии, — усмехаюсь я, гладя его по щеке. — Это стандартная процедура, — врет, раздраженно поджимая губы. — По два в сутки? Ему нечего возразить, но я и не жду ответа. Снова приникаю к его губам. Я невыносимо соскучился. Пятнадцать лет рядом — это слишком много. Достаточно, для того чтобы он превратился не просто в привычку, а в больную привязанность, как сладкий никотиновый пар или пыль.  — У тебя есть время? — Я улетаю в ночь на Куфир, переговоры с Десятью Солнцами, — качает головой. — На три дня. — Я тоже улетаю. Завтра, — говорю я. Наши пути расходятся. Снова. И так каждый раз с тех пор, как мы сбежали от Империи. Пираты, одна гильдия, вторая, теперь эта… Я следую за ним по пятам, куда бы его не вело его стремление кому-то что-то доказать, и никак не догоню. — Господин полковник… — тихо окликает смущенный молодой рядовой, и тут же опускает глаза. Не знаю, чей взгляд страшнее, мой или господина полковника. — Я пойду, — бросает Нейтан, весь собираясь, распрямляясь и леденея на глазах. Он снова та злая расчетливая сука, которая сейчас будет разводить корабли и раздавать команды. Я невесомо глажу его по щеке в последний раз и отстраняюсь. Невыносимо больно отпускать его вновь. Но это его игра. Я мог бы быть его цепным псом и стоять у него за спиной, но это тяготило бы нас обоих, а чертовой альтернативы просто не существует. Нейтан не приемлет альтернатив. Запрос о местоположении приходит спустя три часа, стоит мне встретиться с гражданским торговым кораблем и направиться в точку, в которой я уйду в гиперпространство. — Отправь им. Сорок два, точка, пять, один, семь… — диктую я цифры искуственному интеллекту, недавно вшитому в старый списанный имперский истребитель. — Названные координаты совпадают с текущими, отправлено, — сообщает равнодушный женский голос. — Отключай от базы. Переходим в ручное управление. Заглуши все передаваемые сигналы, синхронизируй только с гражданским судном позади. По привычке тяну некоторые из рычагов щелкаю кнопками. Остальное умная машина делает сама. — Ручное управление не рекомендовано. Рекомендован автопилот, — возражает она в последний момент. — Синхронизация есть. — Переводи. — Положите руки на штурвал. Удерживайте педаль. Отключение от базы один, два… Гладкий штурвал ощущается под пальцами как родной. В этом есть определенный кайф, когда чувствуешь, как несущийся на безумной скорости сквозь космос истребитель отзывается на твои движения. Наверное, у меня тяга ко всему плохо поддающемуся контролю. Жизнь рано показала мне мое место. Сперва было много песка и палящего солнца, марша на плацу и бесконечных тренировок, а потом тесты, комиссии и обсуждения. — Тебе повезло, мальчик, — сказал мне командир однажды, отведя меня в сторону. Затем пальцем подцепил жетон с именем у меня на груди и спрятал под футболку. — Никому это не показывай. Ты не такой, как они. Ты родился ублюдком среди ублюдков и сдохнешь так же, такой уж у тебя путь. Затем был открытый космос, солдаты, и наконец гордая нашивка курсанта военной Академии Империи — пирамидки и порядковый номер. Новый номер. Как выяснилось, номер был до этого не у всех. Вернее, только у меня. Остальные курсанты были сытые, ухоженные, все еще играли в детские игры, жаловались на ранний подъем и видели оружие только на картинках. Я отчетливо чувствовал эту грань, но был слишком мал, чтобы разобрать, что к чему. Когда ко мне в комнату привели соседа, я сразу понял, что он такой же, как и я. Он казался сытым, с шелковистыми волосами и породистым лицом, как все они, но было во взгляде двенадцатилетнего мальчика что-то такое, что я интуитивно узнал. Если меня воспринимали нейтрально, потому что я хоть и казался им чужим, но был довольно успешен и в точных науках, и в военном мастерстве, и вызывал уважение, то его откровенно презирали. Чтобы Нейтан ни делал, он оставался паршивой овцой среди детей высших военных чинов и прочих приближенных к Императору. Маленький сирота-граф, лишенный титула и планеты, казался им чем-то инородным в таком престижном месте для лучших из лучших. Мне, в сущности, было плевать, есть у него титул или нет. Нейтан был моим соседом по комнате, отдавал мне недоеденный обед и рассказывал на ночь чудесные истории о морях и лесах — я и представить не мог, что вода может быть просто разлита по земле, а не собрана в бак. Поэтому, когда настал момент выбирать, занять ли нейтральную позицию или пойти по начертанному мне деструктивному пути, я просто вмазал придурку, который задирал Нейтана. Но тогда я все еще не понимал. Стало яснее, когда Нейтан дернул цепочку на моей шее и извлек из-под футболки жетон. — Мэттью О’Коннор, — прочитал он, как будто знакомился впервые. Мы сидели на моей кровати, вернее, узкой койке, где-то посреди космоса, друг напротив друга, сложив ноги по-турецки. Из лампы под потолком лился приглушенный желтоватый свет — близилось время отбоя. Нам было по пятнадцать, и из хрупкого маленького графа он уже превращался в сильного, подтянутого юношу с кошачьей грацией и неизменно напряженно сжатыми губами. Я был большим темноволосым подростком, зеленоглазым, любопытным и диковатым. — Ты родился в колонии, ты знаешь? — сказал Нейтан будничным тоном, а потом выдернул из-под футболки свой жетон. На нем тоже значились имя и дата рождения, а еще была пирамидка в октагоне — войска Империи. — Мне его выдали только в Академии. Я покачал головой. Я не знал. Мы проходили, конечно, что неугодных ссылают на аграрные планеты обеспечивать Империю питанием, а из детей заключенных и способной молодежи делают солдат-смертников. Тех, кто первый примет удар на линии фронта. Теперь все вставало на свои места, но не было ни отвращения, ни шока. Скорее, я удивился, как не додумался до этого раньше. — Твои родители были преступниками, — сказал Нейтан. Его пальцы все еще крутили мой жетон, и его коленка касалась моей, а глаза казались темно-серыми в приглушенном свете. — А твои? — спросил я. Своих родителей я не знал или не помнил, и мне было как-то безразлично. Помнил я только Лолу. Мы все звали её мама Лола и не думали, что может быть как-то иначе. — А мои — нет. Их подставили и убили, а у меня отняли все… — в его голосе слышалась злость. Шли годы, а он так и не научился с этим жить. Нейтан держался, как граф, и целился высоко, выше, чем мог бы мечтать граф маленькой планетки в огромной галактике. В тот момент я не мог ни пообещать ему отомстить за него, ни вернуть ему титул. Все, что я мог, так это показать ему, что мне плевать, кто что думает насчет его родителей, и что в этой Вселенной он не одинок. Я подался вперед, неловко притянул его к себе и поцеловал в губы. Той ночью мы засыпали вместе, едва умещаясь на узкой койке. Он прижимался к моей груди и тепло дышал в шею, и это казалось логичным и правильным. — Выходим из гиперпространства, — объявляет искусственный интеллект. — Запроси посадку, — командую я, вновь стискивая штурвал. Истребитель трясет. К-18, планета-колония, окружена желтоватой дымкой — песчаная буря. Садиться будет сложно. — Соединяю с базой. — Прием! Истребитель ОСА-15, прием, слушаем вас, — сквозь помехи слышится грубый голос. — О’Коннор. Истребитель и гражданское. Диспетчер недолго молчит, проверяя. Потом, еще до того, как меня заволокло бы облаками и песком, отвечает: — Садитесь. Осторожно, буря. В семнадцать лет нас, единственных из всей Академии, отправили на передовую. Гремела межгалактическая война, Империя добивала последние союзные суда на новых расширенных границах. Уже тогда особо успешные курсанты летали в разведку и уничтожали цели по приказу Императора, но только мы с Мерфи были мясом, которым могла пожертвовать Академия, когда Империя запросила истребитель на захват союзной базы. Выбора не было. Провожая, на нас впервые смотрели с уважением и даже с завистью. Мы побывали в мясорубке и вернулись живыми. Нас отправили еще, и еще, столько раз, что я начал подозревать, что кто-то старательно хочет избавиться от начинавшего становиться по-настоящему опасным маленького графа. Но мы выживали всем на зло, как выживают маленькие шиввы, расползшиеся по всей галактике, как выживает аквадин, регенерируя отрубленный хвост. В восемнадцать слухи насчет наших отношений наконец подтвердились. Мы задержались в душе после отбоя, дожидаясь, пока все разойдутся. Почти везде уже был выключен свет, и наша последняя душевая, открытая и лишь отгороженная матовым пластиком от соседней, была освещена слабыми отблесками одинокой лампы. Шумела вода, горячими плотными струями стекая по телу, и я держал Нейтана на руках, прижав к стене. Он обнимал меня коленями и цеплялся руками за плечи, а затылком прижимался к серому кафелю, позволяя целовать открытую шею. Кажется, он стонал в голос, наплевав на все, пока я брал его так, по-животному быстро вбиваясь в узкое горячее тело. Мы никогда не обсуждали роли. Просто я всегда знаю, когда именно нужно схватить его за волосы, ткнуть лицом в подушку, стянуть форменные штаны и, шлепнув по округлой ягодице, трахнуть. А когда — пожалеть и обнять. Так же как он знает, как я млею, когда он мне сосет, и как я люблю смотреть на него, когда он сам прыгает на моем члене. И что мне тоже иногда нужно, чтобы он просто прижался щекой к моему плечу и побыл рядом. Пятнадцать лет, черт. Мы знаем друг друга больше половины наших ничтожных жизней. В тот день один из капитанов решил выгнать застрявших в душе курсантов, и не объявил об этом с порога, а пошел на звук воды. Потом мы еще долго ржали над его лицом: он закрывал и открывал рот, словно вытащенная из воды рыба, но так и не смог ничего сказать. Не позволила честь: мы с Мерфи были грязью под его ногами, но мы также сражались на передовой, пока он отсиживался в штабе. В космосе это ценится выше, чем какой-бы то ни было титул или чин. В девятнадцать лет Нейтан решил, что с карьерой имперского военнослужащего покончено. Я отчаянно боялся неизвестности, но пошел за ним.