К чёрту Петербург

      – Прости. Серёжа перестал спрашивать причину извинений после четырёх месяцев беспрерывного страха и разочарования. Скорее разочарования, потому что бояться он привык, а чувствовать отвратительное слипшееся чувство любви и отвращения – новый опыт. Один из тех, которые он никогда бы добровольно испытывать не согласился. Но, может и неосознанно, выбор он свой сделал. Ранящий в солнечное сплетение, покрывающий тяжёлые ресницы слезами, бесконечно преследующий его в кошмарах выбор, который до сих пор не был чем-то неправильным. Потому что они помогали. Потому что без революции нет перерождения, а вся их плёвая гуманность и справедливость гаснет в ближайшем казино. В правосудии смысла никогда и не было. Раньше. Но теперь правосудие – это они. Те, кто испепелил собственную гордость и руки в попытке задушить пыль на улицах города. Те, кто пожертвовал мнимой безопасностью, желая исправить то, что так усердно скрывал подставной суд. Те, которые всегда будут стоять друг за друга, сбивая руки в кровь, потому что так правильно. Они ведь знакомы всю жизнь. Они держат друг друга с самого детства, вытаскивают каждый раз из непроглядных дебрей реальности и уставшей психики. Олег был у Серёжи, Серёжа был у Олега. То, что не менялось никогда. То, что никто бы не посмел менять. Но Разумовский понимать людей так и не научился, а осознание, что иногда те могут быть редкостными тварями и восхитительными актёрами, пришло только сейчас. И он мечтал бы понять это иным путём. Олег ведь всегда был несгибаемым. Он сильный, стойкий, готов нести на себе ответственность не только за собственную шкуру, но и за ошибки Серёжи, которого кстати любит почти неправильно, и оба об этом знают. Олег всегда был добрым. Этого у сирот не отнять. Особенно у тех, которые привыкли гиперболизировать чувства. Взаимопомощь обязательно выльется в долг, а справедливость в жертву. Но как мыслить правильно их никто не учил, а законы выживания на перебой твердили одно – люди понимают только силу. Настоящую, чистую, ту, которая вызывает сдавленные хрипы и возгласы восхищения. Та, которая была у Олега. Которую Серёжу заметил слишком поздно. Он помнит минуту, когда Волков утонул. Помнит до длины пауз интервью с сыном миллиардера и маленькой девочкой из их приюта. До сих пор задыхается от холода в крови и дикой боли, потому что никто не имеет права забирать чужую жизнь, а потом вести себя так, будто сбил фонарный столб, а не ребёнка, у котрого впереди вся жизнь и ещё немного. Была. Но лучше всего он помнит глаза Олега. Те глаза, в которые он готов был влюбиться. Которые он ненавидел, казалось, больше, чем собственные ошибки. Волков был манипулятором. Это знали оба и оба мастерски игнорировали. Потому что Олег получает то, что хочет, а за Серёжу делают всё, что он не в состоянии провернуть сам. И Волков готов выделить отдельную страницу в книге своих достижений за то, что он добился взгляда от самого Сергея Разумовского. Взгляда, который сам Серёжа никогда не примет – восхищённого, голодного, почти пресмыкающегося. Потому что Олег манипулирует красиво, думает тихо ровно настолько, чтобы Разумовский понимал всё беспрекословно. Чтобы в их тандеме роли менялись всего на секунду – серый хозяин и верный волк. Но как бы Разумовский не любил такого Олега – властного, чувствующего превосходство и почти ребяческий азарт – он ни разу не испытывал этот гипнотизирующий взгляд на себе. Потому что это его Олег, который подкладывает в стол Серёжи любимый шоколадный батончик и говорит выпрямить спину, накидывая на работающего Разумовского тонкий плед. Его Олег, который смотрит на Серёжу с трепетом и аккуратностью. Тем взглядом, от которого обоим всегда было комфортно. В котором Разумовский тонул в безопасности и спокойствии, а Волков понимал, что он нужен. Что в нём нуждаются. Зависят. И на одном только этом взгляде они пытались построить нечто. У них были отношения. Но не те, которыми бы мог гордиться хотя бы один из них. Они любили друг друга, но ровно настолько, чтобы быть способными вдохнуть без чужой помощи. Ненавидели так, чтобы суметь сдержаться, когда хочется пережать чужое горло до хрипов. Ссорились, зависели, прислушивались, ревновали, до дрожи хотели и не желали терять. И если бы их не кидало из крайности голого обожания в чистую злость, они бы продолжали врать себе. Потому что под контролем не было ни одно из тех чувств, которые они так старательно выводили в своём сознании. Потому что Серёжа от Олега зависел. Настолько, чтобы думать, что тошнотворно помешался. И это было так больно, но в то же время оглушающе красиво, ведь любовь, которую хотелось дарить Волкову была из ряда вон. Она лилась с той стороны души Серёжи, с которой он не видел себя ещё ни разу. Но и не хотел бы, потому что признаваться себе в мимолётной слабости – безрассудно в его положении. Потому что любовь это то единственное, что Разумовский не может контролировать. И только Олег знал, как Серёжу раздражало чувство беспомощности. Знал и пользовался, потому что был для него сногсшибательной слабостью, лёгким наркотиком. Но если бы ему дали выбор, он никогда бы не встречался с Разумовским. Потому что Олег любил, правда любил его. Своей любовью, которую едва ли понимал хоть один из них, но ему хватало только чувства ответственности и трепета к Серёже, чтобы по одной просьбе спалить к чертям весь Питер. И он не хотел страданий Разумовскому. Только не ему, потому что при одной мысли о чужой боли начинает сводить челюсти, а Серёжу хочется спрятать у себя в груди – там, где никто не тронет. Там, откуда ему никогда не выбраться. В глазах маниакальное чувство превосходства и полного контроля. Потому что Разумовский его. Пока что только мыслями – упрямая натура близко не подпускает – но скоро, определённо, очень скоро, он завладеет им полностью. Потому что знает – Разумовский не будет против. Он привык. Долгими годами изматывающих мыслей и чужих фраз, Серёжа до сих пор боялся такого Олега до дрожащего голоса – фанатичного, с горящими глазами и тяжёлой рукой. С жидкими, приторно-сладкими словами и губами, полных лжи и нежности. Но теперь, когда на него замахивались, Серёжа думал лишь о том, что он здесь снова не нужен. Его не ценят, не выслушают, не заметят, когда он уйдёт. Потому что Волков перед глазами видит только пламя, так удачно сочетающееся с полыхающими локонами Разумовского, и деньги, горящие под его шагами. И это страшно – Олег помешавшийся на идее стать новым судьёй. Некоронованным королём, которого не смогут остановить. И только по этой причине Серёжа не уйдёт. Потому что разве это не то, о чём он мечтал с осознанных лет? Не то, во что вложил огромные деньги, в попытках остаться на светлой стороне морали? И теперь, смотря на всё это изнутри, он не может не спросить себя – где граница? Ответ он найдёт. Когда Волков ввалится в их комнату с абсолютным удовлетворением на лице. "Сегодня ночью при странных обстоятельствах был убит сын миллиардера..." Блять. На лице у Серёжи отразится всё, что должен будет понять Волков, который кинется к трясущемуся Разумовскому, обжигая металлом костюма. Серёжа будет вырываться, кричать и истерить. Будет сбивать костяшки о жёсткий корпус и зарываться в мокрые волосы Олега, потому что без его тепла сейчас – его настоящего тепла, которым он упивается всю жизнь – Серёже не выкарабкаться. Он будет метаться от разрывающего чувства торжества и тошнотворного холодного цвета чужой крови на собственных руках. Он собьет себе локти, проскулит в крепкое плечо, будет умолять остановить этот водоворот абсолютно отвратительных, взрызвных чувств. У него будет темнеть в глаза и сохнуть во рту. Руки не смогут удержать стакан с холодной водой. Такой же холодной, как ладони Олега, когда Серёжа будет цепляться за них как за единственный контакт с реальностью. Но боль скоро утихнет, потому что так правильно, и они спасут Петербург, чего бы это не стоило. Потому что Олег выдыхает во взмокшую шею:       – Мы решились на то, на что другие бы никогда не пошли. Мы исправим всё, что натворили до нас. Мы будем героями, Серёж. И Серёжа верит. Потому что последнее, что остаётся в его сознании – внезапно тёплый, любящий голос Волкова и одна ниточка, ведущая к вере в то, что они смогут отсюда выбраться. И теперь, сидя на полу, с первой из миллионов жертв на своём счету, он точно может сказать, где была граница. Там, где любовь Олега Волкова урывками перерастала в чувство полного превосходства. Там, где они оба оказались в ловушке. И выбираться им отсюда тоже вместе. Ни один из них не знал, как это сделать. Серёжу колотило от паники, и ночью он побитым псом приползал к Волкову. Олег злился и не понимал, что делает не так. Но они всё равно засыпали почти в обнимку аккуратно оставляя место для уютного личного пространства. На утро, когда Серёжа, ослеплённый минутной слабостью, сбегал, Олегу хотелось выть. Почему то, чего они так гулко желали всю жизнь, теперь отравляет существование Серёжи? Почему он стал только холоднее относиться к Олегу, понимая даже лучше Волкова, что сорвётся уже на следующий день? Где промахнулся молчаливый подчинённый Разумовского, исполняя их общую цель? И он правда хотел понять Серёжу, его мотивы и чувства, но усердно обходил стороной самое главное – осознание того, что помешался. На высоком чувстве дикого превосходства, на статусе вершителя судеб и маниакального желания обладать единственным настоящим, что осталось у него теперь – Серёжей, сбивающим одеяло и срывающим простыни в попытках достать до чужого тепла. Они как два компаса, которые потеряли ориентир. Оба тонут, и это дело каждого, вытащить кого-то кажется сейчас чуть проще, чем не заскулить от холода, текущего по венам. На улицах погромы и маскарад из фальшивых лиц, разбитая брусчатка и полыхающие костры. В башне пусто и неуютно с тех пор, как за картиной обоих поджидает их грех и отрада. Им кажется, они зашли в тупик. Олегу плечи натирает чёрный плащ и чужие руки, но он даже не пытается сдерживать усталую ярость, когда отшвыривает Серёжу на пол. Того Серёжу, у которого не осталось опоры, и он послушно валится, сбивая колени.       – Ты сам не знаешь чего хочешь, – рычит Волков, сбрасывающий тяжёлый костюм и запах сожжённой плоти. И он так чертовски прав, потому что Серёже больно, ему непонятно, страшно. Потому что Серёже надо делать выбор между прогнившим городом с миллионами невинных глаз и его помешавшимся манипулятором, которого Серёжа любит до глупого, отвратительного чувства жжения в груди. И он должен выбирать в одиночку. Но правильного варианта и не было никогда, оба ведут к потере не людей – себя. Разумовский будет страдать, не сильнее, чем сейчас, но нудно, больно и до тошнотворной пелены. Он теряет гордость, часть рассудка и ошмётки души, потому что убить Волкова хочется больше, чем повеситься самому. За спиной у Серёжи разорванная гуманность и могильные кресты, на руках – неверные решения, огромные деньги и беспомощность, поглощающая всё глубже. Он думает, что почти принял решение. Ему нужен лишь толчок. Он готов убить Волкова, готов оборвать его никчёмную, отравляющую жизнь, спасти этот чёртовый город вместе с его гуманными пытками. Но только с условием, что он уйдёт следом. И Серёжа не понимает, кто выиграет больше с этого спектакля, потому что Олегу поиметь выгоду он теперь не позволит – Разумовский пресмыкался достаточно. Волкову досталось много свободы, бросающей неоправданно тёмную тень боли на Серёжу. И Олег обязан заплатить. Но на режущую правду Волкова он не может промолчать:       – Смысл, – Серёже подняться трудно, потому что он не хочет. С пола падать некуда, на нём безопаснее, но он всё равно выпрямляется, спотыкаясь о чувства и ножку стола, и пусто заглядывает в чужие глазницы. – Я хочу найти смысл. Он сам не знает какой – завтрашнего дня, алчности или двойного самоубийства. Потому что смысл у него пропал также быстро, как появился. Он погас вместе с потушенным огнём на Дворцовой и лишённым эмоциями Олегом.       – Не прикидывайся дурачком, мы оба знаем, зачем делаем это, – у Олега голос дрожит от злости и неверия - его Серёжа с ним спорит, его Серёжа смотрит на него как на жесткого монстра, убивающего без разбора. – Ради справедливости. И ради тебя.       – Нет, Олег, – И Серёже становится так до холодного всё равно сейчас. Что его снова ударят, ослушаются, пригрозят или наконец поцелуют. Его боль перешла в пустоту, она отравила вены, стала частью организма, и больше он её не чувствует. – Ты делаешь это ради удовольствия. Власти. Ты просто помешавшийся псих, у которого всё вышло из-под контроля, но он никогда этого не признает, потому что его гордость важнее человеческих жизней, потому что никто в городе не может его остановить. Потому что он прикрывается моими деньгами и статусом. И он не любит никого, кроме себя. И Олегу больно. Так чертовски больно от правды, потухшего Серёжи и собственных рук по локоть в крови. Но он не сможет исправить это. Он не захочет, потому что отступать поздно. Остаётся самый лёгкий и самый болезненный способ:       – Серёж, тише, – Он протягивает трясущиеся руки к свисающим горящим прядям и тихонько улыбается. Он знает, что Разумовский расплавится. Знает, потому что любит настолько же сильно. – Это же я. Я не обижу тебя. И вместе мы придумаем, что делать, – Он обнимает Разумовского, который со слезами горечи и отвращения вдыхает запах крови, пота и дорогого одеколона. — Всё это во благо, вот увидишь. Ты только потерпи немного.       – Сколько? – Он спрашивает резко, режа нижнюю губу Олега тяжёлым выдохом. Он знает - Волков не ответит. Он и не ждёт от него обещаний. С тех пор, как Олег начал воплощать их в жизнь, Серёжа пожалел, что связался с этим человеком. Пожалел настолько же сильно, насколько упал в него. – Сколько ещё мне ждать, прежде чем полиция завалится к нам? Прежде чем нам придётся убить сотни и сотни человек? Сколько я должен потратить слёз на то, чтобы понять, что это не закончить теперь по одному моему мановению руки? У него снова начинают трястись ладони, и стук сердца отбивается от панорамных окон. Олег тихо перекладывает кончики пальцев на чужие острые скулы и делает то, чего никогда бы не посмел. Но сейчас это необходимо. Им обоим, потому что пол под ногами они потеряли давно, и – даже если один из них никогда не сможет смириться с этим – у них не осталось никого. И ничего, кроме острого плеча и чужого голоса, который зачем-то рывками достаёт из нефтяной лужи чувств и ошибок. Они должны спасти друг друга. Иначе никак. И Серёжа стойко переживает холодное дыхание у своего носа, думает, что взорвётся прямо сейчас – от разочарования, страха и больной любви, но только тихо принимает чужие губы так, будто они делали это не раз. Он не позволяет вести, не даёт пошевелиться – только одно короткое, прошибающее током прикосновение и мимолётное чувство защищённости в чужих руках, а потом хлёсткий звон пощечины и тихое "ненавижу тебя" перед хлопком стеклянной двери. И Олег, сидя на полу в разъедающей темноте, думает, что если любовь и ненависть – одно и тоже, то он каждым сантиметром своего тела ненавидит Разумовского.       – К вам посетитель. Серёжа подскакивает, сгребает ненужные папки, суёт их в дорогой стол, одёргивает рубашку, вспоминает все неотёсанные углы, о которые сейчас мог запнуться. Выдыхает рванными краями помятой бумаги, ощущая всю её жёсткость губами и лёгкими. А Олег только подбирается и тихо спрашивает:       – Ты помнишь, где я погиб? Серёжа дёргается резко и совсем незаметно, подхватывает жестяную банку и, в попытке успокоиться, сжимает лёгкий металл:       – В Сирии. Их передёргивает. Серёжу от одной мысли о всей его мнимой безопасности и неприкосновенности. Олега от предвкушения встречи.       – Я рядом. И он скрывается через запасный вход, оставляя после себя ложную надежду. Но зажмуривая веки на всю фальшь в голосе, Серёжа отчётливо слышит чужое тихое дыхание за дверью, и сделать честные глаза становится в разы проще. Стеклянные двери распахиваются, и Разумовский вспоминает свою прошлую жизнь, в которой не нашлось бы места глубокому страху, в которой не было нужды следить за словами и чужим взглядом. Ту жизнь, где он был гениальным мальчиком, заработавшим всё до копейки собственным умом. Они разговаривают тихо, и Серёжа готов даже принять, что от этого легавого его не душит, и от чужого голоса не хочется поскорее избавиться. Дежурные вопросы, которые никак не помогут делу Чумного доктора, а особенно Игорю, которого – Разумовский понял после двух минут разговора – от дела отстранили.       – Я не выдам Вас. Конечно не выдаст. Какая ему с того выгода? Серёжа никогда не был меркантильным и в чёрную играть не способен, и потому думает в первую очередь о доверии и симпатии, которую ему так не наигранно отдаёт Гром. Но за стеной его ждёт человек, ищущий падаль в каждом живом. И рассмотреть все варианты шантажа сейчас получается слишком легко. Потому что ответственность не только за себя. Потому что его ночной кошмар, который для всех умер в Сирии год назад, спалит всё до тла. И от его мёртвенно-холодных ладоней, так правильно держащих Разумовского за талию, Петербург надо спасать. Серёжа усмехается, думая, что мёртвые революции разжигать не в состоянии, но его мёртвый, как и всегда, особенный.       – Обращайтесь, если что. В ответ озадаченный кивок и рыскающий взгляд, на который Серёжа не обращает внимания, потому что ему до тошнотворного удушения нужны сейчас чужие руки. Когда дверь хлопает, Разумовский опирается на стол, прикрывая глаза:       – Я хорошо справился? Со спины слышится шелест чужого голоса, и рыжие пряди пропускают через себя аккуратные пальцы:       – Ты был убедителен. Даже слишком. Серёжа улыбается, позволяя себе показаться слабым, потому что он так устал сражаться каждую минуту. Олег ведь без всего этого цирка знает, какой на самом деле Серёжа. Как ему необходимы чужие ладони. Как его ломает при каждой ссоре. И Разумовский разрешает себе откинуть голову ниже, давая Волкову свободу действий, и думает, что если он не оступился сейчас, то дальше будет легче. Он надеется. Даже если играть придётся на два фронта, потому что зарывать трупы, оставленные после Волкова, ему надоело. Это больно до сих пор, потому что всю вину усердно перекладывают на его плечи. А сбросить он её не может – она пробьёт глянцевый пол башни и разнесёт хаос по всему городу. Но он справится. Серёжа не может не. Он это начал и он исправит свою ошибку. Не важно какой ценой. Цена оказывается чуть выше, чем он мог бы себе позволить – город погоревших трупов и его растоптанная мораль. Не то чтобы он собирался платить за это. Да и было бы ему что терять: он только что собственноручно спалил Питер, ни разу не прикасаясь к костюму. Он был мозгом их операции, Волков – руками. Руками, которые не слушались, дрожали и расплёскивали бензин, который вспыхнул также быстро, как мимолётный статус бога. Потому что Гром уже поднимается по ступенькам, а Марго всё никак не заткнётся, потому что сбегать – это по части Сережи, но не Волкова, которого сейчас насильно тащат через чёрный ход, не прикасаясь к голой коже. Они позорно сбегают, также, как это делает вся та грязь на улице, и Олег злиться на себя, на вылезшего вдруг Игоря, на Серёжу, который трусливо поджав хвост ломается уже перед первой преградой. И Олег вырывает руку, брезгливо поправляя пальто. Чем они отличаются от тех богачей? Серёжа не замечает. Ему бы только добраться до машины, а там можно выдохнуть, даже если всего на минуту. Рыжие волосы струятся тошнотворным пламенем, но у него перед глазами только пелена, в которой мелькают картины их близкого проигрыша. Он видел папку в руках Грома. Он знает, что в этой папке, но увидеть никогда не осмелиться. Его как чёрный туман окутывает контакт с зарубежной компанией, дым над Петербургом и чужой взгляд, упрямо упирающийся в затылок. Волков не сказал ещё ни слова, но Серёжа знает – его будут красиво унижать за побег. И ему снова не будет всё равно, потому что похвала от Олега– всё что у него осталось от прошлой жизни. От их прошлых, почти счастливых отношений. Они быстро перебираются в чёрную машину Волкова и с ревущим мотором трогаются в сторону старой узенькой квартиры с высокими потолками и поцарапанными обоями. Их там никто не ждёт, но никто и не ищет. Но всё родное, что осталось в этой квартире – люстра, которую они вешали вместе, покосившийся низкий стол, заклеенные скотчем дыры на окне – всё осталось таким же, как в первый день. Когда они с придыханием и неоправданным восторгом смотрели на хлипкую дверь квартиры. Первой квартиры, на которую у них хватило денег. Серёжа готов зарыдать. Они вваливаются за порог, скидывая хлипкие пальто, не греющие ни на улице, ни в промозглой квартире. Отопления нет, и створка форточки скрипит, заполняя тёмные углы холодом и резкими звуками. Где-то с потолка сыпется штукатурка, Олег хлопает дверью. Серёжа не разворачивается, когда на его плечо ложится холодная ладонь. Ему противен сам факт присутствия Волкова в их старой квартире. Он не желает слушать и вдоха с его стороны, разделять с ним одну кровать сегодня. Он устал.       – Ты поступаешь как последний трус, Разумовский, – Его насильно разворачивают за предплечье, неаккуратно дёргая, и Серёжа собирает все углы узкого коридорчика. – Мы могли убить его прямо там. Мы должны были убить его.       – В моей башне не прольётся ни капля крови, – отрезает Разумовский, вырывая свою руку. – За её пределами делай что хочешь. Но меня в это не втягивай.       – Ты сам повернул всё так, – Волков шепчет, тихо улыбаясь, загоняя в угол своим гипнотизирующим взглядом. – Нас бы не достали, если бы ты хорошо заметал следы. Спина Олега врезается в дверь, где-то в углу снова осыпается штукатурка.       – Меня, – Шипит Серёжа, сжимая ладони на горячей шее лучшего друга. – Меня бы не достали. Потому что ты умер, Олег. Умер в Сирии год назад, и подставляешь ты меня, потому что мёртвых в тюрьмы не сажают, – он прижимается всё ближе, нависая над Волковым, который не сопротивляется и не перечит. – Кто из нас трус, Олег? Они смотрят друг другу в глаза, восстанавливая дыхание и собирая слова. Они ни к чему не придут обвиняя друг друга. Каждый знает, кто виноват. Каждый понимает, какое последует наказание. Но они не признаются. И оставить пару синяков на чужом красивом лице хочется чуть больше, чем застрелиться. Они никогда не станут прежними, они потерялись между. Загнали себя в угол бесконечным манипулированием и попытками обвинить. Они два идиота, которые решили, что из них получится новая теория справедливости. Но только один из них понимал, к какой концовке они пришли. Разумовский обречённо выдыхает, когда снова видит этот маниакальный трепет в потемневших глазах. Трепет, в котором Олег погряз слишком глубоко.       – Ты ведь тоже чувствуешь это? – восхищённо шепчет Волков, цепляясь за свободную футболку Серёжи.       – Прекрати. Разумовский бездумно опускает руки, поникая головой. Стаскивает ботинки и, до сих пор пытаясь собрать по кусочкам своё самообладание, разворачивается в сторону хлипкого дивана. Уйти ему не дают. И Серёжа не сопротивляется, потому что ему всё равно сейчас на то, что ему будут говорить, и как быстро он окажется на полу от очередного сильного толчка. Он согласен на всё, лишь бы побыстрее и, по возможности, без лишних звуков. Но его только прижимают к собственной груди, и Серёжа чувствует холод пряжки вытянувшимся позвоночником.       – Не беги от меня, – Разумовский слышит в этой фразе отчаяние, одиночество, мольбу и холодную любовь. Волков признаётся ему вот так не в первый раз, даже если завуалировано. И Серёжа всегда понимает. Но никогда не отвечает.       – Олег, я не хочу, – И ему не надо осознавать, о чём он – о пороке, в который Волков так беспощадно хочет его затащить или о мерзкой любви, ради которой он до сих пор почему-то стоит в этом коридоре – Волков согласен на оба варианта.       – Не хочешь, но чувствуешь, я знаю. И я до сих пор верю в лучший финал, но если нас не станет завтра, неужели не будешь жалеть? "Буду" – проносится в голове, и Серёжа разворачивается, чувствуя выдох на своей скуле. Ему страшно от ожидания, неизвестности и себя. Но он думает слишком много, а одних всегда холодных ладоней Волкова мало, особенно, когда Серёжу душит его же мораль, и он пытается не разорваться от противоречий. Но сейчас он готов отбросить свои фальшивые и до ужаса правильные чувства, чтобы найти настоящего себя. Чтобы Олег помог достать то, что Разумовский так усердно старался спрятать от собственного сознания.       – Я не позволю зайти далеко, – он предупреждает, опуская руки, и отдаётся под чужой взгляд. Его понимают, аккуратно прижимают к стене и тихо выдыхают в шею:       – Мне хватит и половины. На первый раз. Волков пытается втолкнуть его в дверной проём, косяк которого так неудобно упирается в лопатку Разумовского, но ему не дают. Потому что диван скрипучий. И совсем не из-за того, что Серёжу трясёт, и он едва ли в состоянии пройти несколько шагов. Он дотянулся до чего-то нового, неизведанного, но так давно желанного, что одно движение сейчас может превратить всё в пыль. Даже если он будет потом ненавидеть себя, своё тело и порочные чувства, сейчас он хочет лишь одного – Олега.       – Я могу передумать, – предупреждает Серёжа, когда Волков застывает, разглядывая пламя в глазах напротив. И оно нравится ему чуть меньше, чем дикий голод в прикосновениях и зрачках:       – Не можешь. И понимаешь это. Серёжа никогда не признает, что Волков прав. Особенно когда тот начинает не с поцелуев, а с ремня. Он ненавидит сейчас и себя, и Олега, делает это на зло. Чтобы не жалеть потом, чтобы он мог с гордо-поднятой головой послать Олега с его проблемами и заёбами после того, как тот отсосёт ему. К чёрту чувства. Серёжа хочет отключиться. Впрочем, одного звона пряжки хватает, чтобы все мысли вылетели. Чужие губы до сих пор ощущаются тем сухим, ненастоящим поцелуем и звуком пощёчины, и это воспоминание хочется перекрыть сотней других. Серёжа не будет ограничивать себя сейчас, даже если ему больно до сумасшедшей улыбки. Он поднимает чужую голову, хватаясь за подбородок, не давая окончательно расстегнуть ширинку, и целует. Они стоят так несколько мгновений, в полной темноте, пытаясь наконец разобраться в своих чувствах, понять, что они не ошиблись. Когда позвоночник обжигает, а чужие руки, хватающиеся за талию, как за единственное, что важно сейчас, сжимают края футболки только сильнее, Олег тает, а Серёжа бьет кулаком о картонную стену, потому что оба понимают: ошиблись, но не в собственном выборе. Серёжа почему-то ожидает, что Волков заберёт себе контроль, сорвётся с цепи и не позволит отстраниться, пока не услышит чужие хрипы от нехватки кислорода, но он только подталкивает, проводя самым кончиком мокрого языка по нижней губе, и даёт вести Серёже. Не то чтобы Разумовский был против. И он снимает с себя все ограничения. Он заберёт от этих мгновений всё, что позволит ситуация. Волков аккуратен ровно до того момента, когда, забывшись, Серёжа кусает его за губу. Они оба делают свой выбор, и теперь становится очевидным – кто-то из них сорвёт голос сегодня. Олег ловит чужой язык, стараясь испробовать всего Разумовского на вкус, тихо стонет и заправляет чужую рыжую прядь за покрасневшее ухо. Он любит прелюдии. В любом ином случае, потому что сейчас хочется всего и побыстрее. Но он оттягивает момент осознания как можно дольше, потому что Серёжа сбежит, и это знают оба, а побыть с ним хочется чуть дольше, чем можно. Кожа на шее, как и думал Олег, пряная и запоминающая каждый укус. Серёже противно настолько же, насколько он хочет быть убитым этими губами. И он всхлипывает, пока изнутри всё рвётся, а Волков аккуратно спускается от ключицы к краю задранной футболки, готовясь услышать неохотные протесты и просьбы подняться. Но Серёжа, как только понимает, чего желает Олег, толкает его на колени собственными руками, обжигая плечи трясущимися ладонями. Волков только усмехается, когда понимает, что деревянный пол задачу ему не облегчит. Но он забывает и про картонные стены, и про соседей, и про занозы в полированных досках, когда видит мокрое пятно на боксёрах и чувствует руку в своих волосах. Он не делал этого. Ни разу. Он ждал разрешения Разумовского, ждал, когда тот наконец поймёт и примет свои мысли, прочитает в чужих глазах любовь, ради который Волков готов унижаться на коленях. Потому что он сделает всё, ради того чтобы Серёжа сорвал себе голос. Он не теряет время на стягивание белья, да ему и не дают – Разумовский лихорадочно перебирает волосы и подталкивает к паху. У него стоит так, что кажется одним оргазмом не обойдётся, но все мысли отпадают, когда Волков слизывает капли смазки с головки и удобнее садится на коленях. Он движется миллиметр за миллиметром, сжирая Разумовского изнутри, срывая все принципы и голосовые связки, обводит вены сначала с одной стороны, потом рукой исследует с другой, смачивает слюной и изводит юрким языком, потому что слышать надорванные хрипы сверху – то, чего он желал всё это время, то, чего ему не хватало. Ему нужен был лучик живых, настоящих эмоций, Серёжа, который не сдерживает себя, отдаётся полностью. Серёжа, который не думает. И он пытается заглотить целиком, капая слюной на деревянные доски, помогает себе рукой и прикрывает глаза. Потому что член Разумовского во рту набухает, и Волков стонет, смаргивая слёзы, когда его сильнее толкают за смолянистые волосы. Серёже сейчас очень плохо. Настолько, насколько он мог себе представить может быть плохо с Волковым. Он почти позволяет себе простонать в полный голос, когда Олег резко заглатывает член в горячий, пылающий рот, когда он пережимает у самого основания, потому что продлить этот момент – его первостепенная задача. Когда позволяет управлять собой, специально стонет утробно и громко, заставляя биться затылком о стену и чувствовать, что ноги вот-вот подведут. Серёже жарко, отвратительно приятно и хочется больше. Олег обводит языком головку, снова заглатывает и жмурится, когда член упирается в горло. Они оба сейчас готовы разреветься от перенапряжения и голого наслаждения. Но даже так, Серёжа думает, что Волков определённо заслужил хотя бы одно прикосновение, и вздёргивает его наверх, с завороженным восторгом наблюдая, как от влажной головки тянется ниточка слюны, пропадая где-то на покрасневших губах Олега. Да, он влюблён в этого идиота. И всегда будет. Но он прошёл все стадии, и принятие оказалось самым болезненным. Зато он точно знает, что сделал свой выбор. И он целует как в последний раз, потому что знает, что этот раз и есть последний. Так же как и Олег, прошивающий метким взглядом, читающий Серёжу как любимый роман. Они целуются долго и развязно, как будто каждый из них не кончит от одного прикосновения, и током не прошибает каждый раз, когда Олег прикусывает чужую губу. Но Серёжа приходит в себя первым, и не теряя драгоценные секунды наедине, опускает ладонь на чужую ширинку. От давления Олег отрывается от чужого языка с гулким выдохом и, тяжело дыша, смотрит Серёже прямо в глаза, пока тот без колебаний расстегивает чёрные брюки Волкова. Он с садистским наслаждением думает, что заставит Олега молить и подчиняться. Гордость у обоих кричит не опускать глаза, и они, соприкасаясь носами, ловят каждую эмоцию друг друга, пока Серёжа аккуратно вытаскивает стоящий член из чужих брюк. И Олег проигрывает, падая горячим лбом на чужое острое плечо, потому что его касаются властно, любя и теми руками, о которых он мечтал, каждый раз глядя на Разумовского. Серёжа резко проводит по всей длине, и Волков скулит в плечо, задыхаясь и трясясь всем телом. Но он хочет слышать всхлипы в ответ. Член Разумовского, мокрый и горячий, ощущается в руке так по-необычному хорошо, и они оба стонут уже не сдерживаюсь. Серёжа выдыхает прямо в покрасневшее ухо, пока Олег сквозь перенапряжение и дрожь выцеловывает теперь оголённое плечо. Но когда они берут одинаковый ритм, и чужая рука прокручивается на члене до пелены перед глазами, силы остаются только на то, чтобы удержать себя на ногах наваливаясь всем телом на вжимающегося в стену Серёжу, и снова уронить голову на плечо. Они двигают руками одновременно, чувствуя, как чужие бёдра неконтролируемо толкаются следом, и жмурятся, потому что это невыносимо хорошо. А ещё больно, и после кто-нибудь из них об этом пожалеет. Но это будет после. А сейчас Серёжа свободной рукой оттягивает короткие волосы на загривке и целует легко, но так горячо, что Олегу хватает двух движений изящной ладони, чтобы понять, что он на грани. И Серёжа чувствует, как содрогается всё горячее тело, пережимая член у основания. Олег рычит, оттягивая длинные пряди, злиться, задыхается и до сих пор двигает своей рукой на чужом члене, прокручивая и чувствуя каждую вену. В глазах у Серёжи превосходство и циничное сожаление. И он решает выйти из игры первым, чтобы насладиться чужими стонами. Волков двигает рукой, и Сережи на долго не хватает, особенно когда потерявший на миг контроль над реальностью, Олег на ухо надрывно шепчет "я люблю тебя". И Разумовский кончает, беззвучно, только тихо бьется головой о стену и дышит со свистящими хрипами. Он не собирается отвечать. Никогда в жизни. И Волков это знает, тщетно толкаясь в чужой кулак, пытаясь заполучить то, что от него ускользало и оставляло лишь фантомное удовольствие. Он в бреду шепчет Серёже первые пришедшие в голову слова, молит того взять ритм быстрее, цепляется так, будто любит почти правильно. Но Разумовский держит за талию крепко, другой рукой царапая уретру, прокручивает кулак, двумя пальцами собирает смазку, бесконечным потоком капающей с члена, и ведёт до отвратительного медленно, что Олег не выдерживает и, одной рукой пережимая горло Серёже, фиксирует чужую ладонь другой, начиная вколачиваться в сжатые пальцы. И Серёжа позволяет. Только потому что Олег со взмокшей чёлкой и вольчими глазами, потому что он теряет контроль в руках Разумовского, и он красивый сейчас настолько, что Серёжа готов отдать ему весь мир и ещё немного. Но вместо этого лишь позволяет ему кончить с надрывным, протяжным скулежом, мокрыми волосами, в которые Разумовский зарывается пальцами, и взрывом перед глазами. Но даже сейчас Серёжа не останавливается, натирая чувствительную плоть, заставляя навалиться на себя всем телом, дёргаться от каждого вздоха и чувствовать чужую руку слишком отчётливо. Когда Олег не выдерживает и снова со стоном сжимает запястье, так усердно ласкающее его опустошённый член, Серёжа отталкивает его – вспотевшего, на половину раздетого и разбитого – на холодный пол, аккуратно одёргивая футболку.       – Поставь чайник, – в лоб прилетает Олегу, когда Разумовский ускользает в темноту соседней комнаты. Они сидят на кухне с выключенным светом и открытой форточкой и пьют кипяток в полной тишине, потому что звуки иссякли на последнем стоне, а заварка заплесневела несколько лет назад. Квартира пустая, от того кажется чужой и совсем неуютной как раньше. За окном снова проезжают внедорожники с чёрными флагами, и разбиваются стёкла. Так же пронзительно-громко, как Серёжины мысли.       – Олег, это надо заканчивать, – Разумовский смотрит на него исподлобья, готовясь защищаться всеми давно знакомыми способами.       – Мы не можем, – Олег говорит серьёзно, но тут же усмехается, – Или ты хочешь скоротать время за решеткой?       – Мне всё равно где, всё равно как ты будешь разгребать это дерьмо, но умирают люди. Те люди, которых ты так яро клялся защищать. И я знаю, что всё пошло не по плану ещё с самого начала. Так что не делай вид, что у тебя всё под чутким контролем, – Он говорил размеренно, безэмоционально, и от того до дрожи страшно. – И мне покласть как, но ты должен заканчивать этот спектакль, – Разумовский выплёскивает остатки остывшего кипятка, нависает над чужим стулом и договаривает в приоткрытые губы. – Или я сам возьмусь за это.       – Ох, ты пытаешься запугать меня? Ответа не следует. Потому что оба знают, что нет. Оба понимают, что Серёжа просто предупреждает. А за предупреждением всегда следует исполнение. И он выходит в коридор, доставая из внутреннего кармана пальто почти игрушечный пистолет. В нём две пули и граммы отчаяния вместо пороха. Олег не дёргается, когда оружие снимают с предохранителя. Не дёргается, когда ни разу не дрогнувшая рука поднимает пистолет. Но на лестничной площадке раздаётся тонна голосов, и он встаёт со стула, когда понимает, что их нашли. В дверь стучат сначала аккуратно, но тут же теряя терпение. Она хлипкая, и долго не выдержит. Потому взгляд цепляет окно, выходящее на тихий дворик. Как повезло, что этаж первый. Олег не спеша доходит до коридора, забирает пальто и возвращается на кухню, вздёргивая заржавевшие щеколды. В комнату врывается ночной сырой воздух и еле различимый дым дешёвых сигарет. Но он не забудет этот привкус — сам такие всё детство курил.       – Пойдём, – Он поворачивается на Серёжу, который молча глотает слёзы, всё ещё держа пистолет. Глаза пустые, всё тело холодеет, и Волков чувствует, как Разумовский сражается со здравым смыслом и моралью. Серёжа не шевелится, боится разрушить те остатки решимости, которые не расплавились об обжигающе холодную рукоять пистолета. Решение он принял давно, но будет ли оно правильным? Ему нужно спасти Петербург. Он должен стать героем, который остановит главного врага, стоящего сейчас прямо перед ним с прямой спиной и безразличным взглядом. Убить того, кто считает его неспособным на смелые поступки, безвольным и слабым. Он должен убить Олега. Ради восстановления баланса. Ради искупления вины за все свои ошибки. И Серёжа делает свой выбор.       – Прости. Рука взлетает вверх, и блеск мёртвого металла отражается в уличных фонарях. Дуло у виска ощущается как красивый финал, и рыжие волосы под ним пылают ещё ярче. Он видит перед собой мёртвенно-холодного Волкова, тянущего к нему свои нежные руки. И он рад, правда рад, что лицо Олега будет последним, что он увидел в этой жизни. Палец прикладывает усилий чуть больше, чем нужно, курок вдавливается в рукоятку, и всё пропадает. Боль проносится по телу, в ушах звенит, и чужие руки чувствуются слишком реально. Но он не жалеет. Он принял решение. Эгоистичное и жалкое, но единственное, на которое был способен. Он знает, что Волков уйдёт следом. Знает, что Олег не сможет жить, осознавая, кто на самом деле убил Серёжу. И Разумовский доверительно оставляет всё на него. Потому что с самого начала знал, что того, кто отравлял ему жизнь и кого Серёжа любит до безпамятства, он убить не сможет. Олег должен заплатить. За страдания людей, кошмары Серёжи и все ошибки. И лучшая плата – смерть. Смерть Разумовского на глазах монстра, потерявшего ориентир. Серёжа падает аккуратно, выдыхая холодный дым. Олег бьётся коленями об пол, одной рукой до посинения сжимая чужую ладонь, другой отталкивая упавший пистолет. Он заходится в рыданиях, пытаясь отхватить как можно больше живого тепла, закрыть собой любимое тело от всего мира. Потом пережимает бедро, с которого ручьём стекает горячая кровь, и целует Серёжу со всей резкостью и горечью его настоящей, больной любви. А Разумовский открывает глаза и думает, что успел. Олег успел оттолкнуть его руку. В последний миг схватил за запястье, и пуля попала в бедро, которое, впрочем, начало пульсировать только сейчас. Серёжа не понимает, зачем ему дали второй шанс. Он почти разозлён, но реакцией Олега напуган чуть больше – тот рыдает у него на груди, цепляясь за отросшие пряди и пережимая рану. И Разумовский находит ответ через мгновение, когда входная дверь почти слетает с петель, а на руках таят секунды, ведущие отсчёт до фееричного конца. К чёрту Петербург. Серёжа целует глубоко и быстро, набирая воздуха, шепчет "Я люблю тебя" и отталкивает, заставляя подняться. Нашаривает пистолет за спиной и сжимает как последний шанс.       – В окно, – Он машет тяжёлой железкой в сторону деревянных рам. – Быстро. У Олега в горле ком, который режет глотку и не даёт слезам катиться по щекам. Он не понимает, ему страшно, и он хочет спасти единственное дорогое, что у него осталось. Даже если ценой его никчёмной жизни.       – Нет, Серёжа, – Всхлипы раздирают лёгкие и мешают говорить. – Или вместе, или я застрелюсь сам.       – О, когда-нибудь я заставлю тебя сделать это, – Цедит Разумовский упирая холодное дуло в чужой лоб. – А пока постарайся не сдохнуть раньше времени. Они смотря друг другу в глаза, читая там слепое доверие, чёрный туман страха и уверенности, и серую любовь, которую они никогда не отпустят.       – Вали отсюда.       – Я вытащу тебя, – Бросает Олег чувствуя вкус пепла на своих губах. Он подползает к Разумовскому, стирая единственную слезу с чужой щеки, и наклоняется, глазами спрашивая разрешения. Серёжа даёт детский секундный поцелуй, тут же отталкивая чужие губы. Волков не медлит, и тихо бросает уже с той стороны рамы, – Обязательно вытащу. Дверь вылетает с громким скрежетом, в квартиру врываются четверо человек с оружием. Среди них назойливый Игорь, который поднимает разбитого Разумовского с холодного пола, усаживая того на стул. Серёжа всё ещё держит пистолет в руке.       – Он стрелял в меня! – Тут же приходя в себя шипит Разумовский. – Залез через окно и угрожал! – Его трясёт, и пистолет летит в другой конец кухни. – Вы обязаны поймать этого урода, иначе он спалит весь Петербург! Гром вздыхает, почти по-дружески хлопая Серёжу по плечу:       – Зря стараетесь, Разумовский. Оставьте силы на суд, – Ну, Серёжа хотя бы попытался. Игорь указывает на папку, упавшую на стол. Из неё торчат пару помятых бумаг. И они оба знают, что это за бумаги.       – Вот, кто мог бы спалить весь Питер. – Он кивает на фото Разумовского, аккуратно прикреплённое скрепкой. – Но только лишь мог. Гром улыбается тепло и также ярко, как огонь, полыхающий за окнами.       – Ребята, сворачиваем его. Когда на руках вместо пистолета чувствуется металл наручников, а по ноге вязким комком стекает кровь, Серёжа не обращает внимания. Потому что тот, ради кого он послал весь город, сейчас в безопасности. И когда придёт время, они навсегда изменят этот мир. Другим путём. Потому что Серёжа уверен наверняка – единственный огонь, которому он позволит гореть – его холодная любовь к Олегу. "Я буду ждать тебя" – проносится в голове, прежде, чем он позволит себе отключиться.