сехмет

            — Не нужно бояться, — доуджи говорить почти ласково, словно заботливый родитель своему глупому дитя. — С этого дня ты больше не человек. Тебе было позволено стать высшим существом.       — Ха-ха, — львица смеётся чуть в стороне и смех её больше похож на издёвку, как яд льющийся с клыков змеи так и с её губ. — Не слишком ли много… как его, а, жара ты вкладываешь в эти громкие речи?

***

      пустыня — опасно и страшно, где воют песчаные бури, где песок забирается в ткани одежды и палящее солнце плавит землю в стеклянные реки. так думает риг, урд же ни о чем не думает и просто идёт вперёд, видимо смирившись со своей участью. единственный кто абсолютно спокоен, так это шикама доуджи, что подхватив на руки маленького Юи, шагал по волнам пустыни только вперёд и старательно всматривался в непроглядную даль.       пустыня — опасно и страшно, она погребает под собой, медленно тянет на дно с каждым шагом и остается считать мгновения, чтобы не задохнуться. воздух в пустыне такой же опасный, от него кружит голову если вдохнуть слишком много и частицы песка попадают в легкие, словно разрывая на части. риг отплёвывается от песка, протирает глаза от застрявших в ресницах песчинок и тщетно всматривается в безграничные просторы дюн. пустыня так щедра на красивые пейзажи, что остается надеяться на миражи оазисов или сами оазисы.       — Мы пришли, — шикама доуджи как всегда улыбается, юи доверчиво прижимается к его шее пока риг и урд несмело переглядываются.       воздух, как древнее зло, лениво переворачивается с одного бока на другой, изучающе смотрит и словно оценивает — достойны ли? всем телом чувствуется удушающая аура, словно петля постепенно затягивается на шее, но сделать с этим ничего нельзя. риг делает вдох, но с губ срывается сдавленный хрип и руки судорожно цепляются в шею, где остаются багровые линии.       взгляд мутнеет. стало больно и черные точки плавают на периферии сознания.       в воздухе повисает анх, тот что египетский крест — ключ жизни — он цвета глубокого моря с сиянием солнца по краю. доуджи отводит взгляд в сторону, где в калазирисе из тонких тканей стояла сехмет — раздраженная, с презрением в алых глазах.

***

      урд сехмет восхищается. она выглядит гордой, ведет себя так же, как подобает настоящей царице пустыни, древнему божеству войны, мести и яркого солнца. урд надеется не ослепнуть, а ещё узнать зачем их сюда привели. «отец» не говорит ничего, не смущаясь договаривается о чем-то с сехмет, гладит непослушные волосы юи и периодически бросает взгляды в его с ригом сторону.       от этого становится как-то неловко.       сехмет же кажется сейчас стошнит от пылких речей доуджи. она морщится, чуть ли не щетинится как дикий зверь, которого загнали в угол и вот-вот поймают в клетку — урд готов дать руку на отсечение, что он прав, но продолжает смотреть, потому что ему интересно. но интерес не всегда блаженен и иногда стоит остановиться, чего не делает урд.       в алых глазах сехмет беззвучный вопрос «чего тебе надобно, глупое дитя?», но невинный ребенок, что ещё недавно был рабом и продан в услужение не знал, что ему нужно. оттого и молчал, оттого отводил взгляд в сторону, оттого прятался за спину с нового рига.       возможно урд восхищался тем страхом, который сехмет вселяла в сердца лишь один своим взглядом, жестом, обрубками слов, что как стрелы пронзают сердца и гнойные раны в душе. а может её ледяным взглядом, настолько холодным что кажется жжется где-то в области сердца.       — Так чего же ты хочешь, глупый ребенок? — казалось бы спрашивает его целый мир. ведь он может быть и готов отдать ему нечто ценное, что хочет получить урд, но ответ не находится.       он виснет в воздухе, шепчет на ухо слова что невозможно услышать и смотрит. смотрит куда-то туда, что зовётся душой и ищет отголоски детских желаний, что ещё не осквернила алчность людского народа. вопрос острый и жесткий, словно душный воздух пустыни и по телу скользят его противные руки, что хочется смыть со своей кожи вместе с кожей, мышцами, плотью и кровью.       именно поэтому урд сехмет восхищается. восхищается тем, как она умеет вселять страх в душу и выжигать себе путь прямо к цели. от сехмет пахнет пустыней, но не той духотой, что находится за толстыми плитами храма, а той что безжалостна, беспощадна к слабым и чужакам. от сехмет пахнет солнцем и кровью.

***

      — Кто дал вам эти имена? — задается вопросом сехмет, что смотрит на двух ребятишек с ленцой в голосе, взгляде. её пышные, красные волосы похожи на гриву и риг может сравнить эту женщину разве что с диким львом, который позволил находиться рядом с собой. — Ах да, вы же меня не понимаете.       урд понимал, ещё как понимал и все те слова, что сехмет произносила сквозь зубы, шипя, выставляя «отца» идиотом. урд всё знал, видел и слышал, потому что он так же ребенок пустыни, что поклоняется божествам… точнее он поклонялся, но в этом забытом всеми богами месте, где чертоги ада открывают свои ворота и трехглавая собака забита — верить в богов, значит подписать себе приговор на девять кругов.       — Наш «отец», — нервы шалят не на шутку и хочется просто упасть, заснуть, не проснуться. кровью можно проложить себе дорогу в ад или светлое будущее и урд своими руками ведет себя в лапы смерти, в пасть огненной львице. — У рабов нет имен и господин дал нам их.       один шаг. пустыня становится ближе.       вдох. урд чувствует запах крови, запах смерти и ужаса, что застыл за его спиной и горящей рукой тянется прямо к сердцу. та смерть, что в черном балахоне должны приходить за людьми в пустыне нашла воплощение в огненной жрице.       выдох. мурашки бегут по телу, в голове перезвон колоколов и сотня мыслей, как рой стремятся покинуть свой улей. на висках отдается жаром, словно выжигают клеймо и сеточку рун на запястьях.       — Но в пустыне своё имя нужно заслужить, — шепчет сехмет на ухо и её острые, как лезвие, клыки едва задевают кожу. — Иначе пустыня никогда вас не примет.       вдох. приступ кашля и море крове, алые глаза и поцелуй сквозь пелену слез, прежде чем мир искажается и урд видит миллионы чудовищ, что смотрят на него с ожиданием шоу, они ждут ещё больше жертв и убийств, они хлопают своими окровавленными руками и тела искажаются, сливаются в единое неповторимое существо.       выдох. сердце урда с ригом больше не бьется. перед смертью один из них задается вопросом: а кто же выживет в раскаленной пустыне, где не день то война, а война — это жизнь?       — Как там он говорил? — урд едва может распознать отголоски задумчивости в чужом голосе. ему хочется спать и веки, словно свинец, тяжело опускаются. — Вспомнила! С этого дня вы больше не люди. Вам было позволено стать высшими существами. Только они способны выжить в этом проклятом мире.