Птица в силках

Душа бесстрашная тверда и терпелива. И если гаснут в небе звезды вдруг — Нет, не сразят фиалку ни испуг, Ни тьма, ни ветров ледяных порывы. Она лишь вопрошает сиротливо: «Когда пустыня превратится в луг?»

(с) Инь Фу

  Первую свою жизнь Шан Цинхуа, конечно, не помнил. Впрочем, как ни крути, а это было и к лучшему для него, ибо тогда его звали Лян Син — Звезда Духов. Лян Син был долгожданным, любимым... Да что там говорить — обожаемым ребёнком двух необыкновенных родителей. У него было всё, чего бы он ни пожелал, ему готовы были дать всё, что он мог бы попросить... Ему давали даже то, чего он не желал, и то, о чём никогда бы не попросил. Лян Син правда хотел быть хорошим сыном, так же, как и его отец и мать хотели быть хорошими родителями. Они никогда не упрекали его в том, что он был несколько ленивым, рассеянным и никак не мог достичь тех высот, о каких мечтали для него они. Но каждый раз, как он терпел неудачу, они делали встревоженные грустные лица и спрашивали его: «Что мы сделали не так? Мы недостаточно старались? Мы должны дать тебе больше?» Больше игрушек, больше последователей, больше денег, больше любви... Ему всегда было неловко от этого встревоженного кудахтанья, которое пробуждало в нём жгучее чувство, что он в чем-то виноват: ведь папа и мама расстроились из-за него. Но как мог он сделать больше? Мог ли он действительно стать лучше? Другие боги считали, что Лян Син — избалованный, живущий легко и без всяких тревог... Сам бог Судеб считал, что они в этом чем-то похожи с одиозным Повелителем Ветра. Окруженные «друзьями» в сиянии своего божественного величия, но практически лишённые настоящих друзей. Только в отличие от бога ветров Лян Син совсем ни к кому не мог пойти со своей бедой, даже к Владыке. — А-Сюн... Твоя мать, она больна, — сказал ему однажды отец. С отцом они друг друга понимали несколько лучше, чем с матерью: оба они со стороны казались совершенно благополучными, на деле снедаемые беспокойством и тревогами, непонятными другим людям. И тайная личность матери не была для Лян Сина секретом, как и все сложности поддержания человеческого обличия при таком-то происхождении. — Я могу чем-то помочь? — спросил он отца нерешительно, сам не понимая, чем тут поможешь. Но разве хороший сын не должен был предложить свою помощь в такой ситуации? Отец только головой покачал. — Нет. Я лишь хочу, чтобы ты подготовился к нашему с ней неизбежному уходу, сын, — сказал господин Бэйдоу, не зная, как у Лян Сина сердце замерло от этих слов. — Твою мать я не брошу ни за что на свете, да и ты уже не дитя. Скоро наступит тебе пора стать новым Владыкой Ночного Неба, что будет хранить баланс Нефритового Равновесия. «Я не могу, я не готов, я не справлюсь!» — кричал про себя Лян Син, понимая, что не имеет права произнести это вслух. — Я поразмыслю над Вашими словами, отец, — дрожащим голосом пробормотал он вместо этого. С того дня Владыка Судеб, Звезда Духов Лян Син не знал ни минуты спокойствия. Как может он лишиться родителей, единственных во всём свете людей, что любили его? Как может он, тайно, а порой и явно нелюбимый и презираемый другими, принять на себя один из почётнейших титулов Небесной столицы? Лян Син недаром звался Владыкой Судеб и при всей видимой лености не зря тратил тушь на уроках. Разве хороший сын не должен всё сделать для своих родителей? Разве отдать жизнь за своих отца и мать — не благое дело? В порыве чистого вдохновения, рождённый из отчаяния, сыновьей любви (а также изрядной доли малодушия, чего уж там) родился ритуал для изготовления эликсира, что получит позже название Семи Звёзд. Оставалось лишь убедить отца, но в успехе с этой стороны Лян Син не сомневался: они всегда хорошо понимали друг друга, а потому он знал — если заставить господина Бэйдоу выбирать между супругой и чем угодно, он всегда выберет свою Уннё. Даже если на другой чаше весов будет стоять судьба их общего сына.

***

Вторую жизнь Шан Цинхуа и рад был бы забыть, да видно судьба наказала его крепкой памятью. Тот, что когда-то был сияющим богом, стал лишь оборванным смертным. Слишком бедный и чересчур плохо образованный, чтобы сдать государственный экзамен и стать мелким, не заботящимся о будущем чиновником. Слишком мечтательный и без каких-либо полезных связей, чтобы жениться или хоть поступить в услужение к хорошему хозяину. Он не раз и не два нанимался к кому-нибудь в работники, но вечно ему не везло, отчего его гнали взашей, хорошо если хоть что-то заплатив. Так в какой-то момент Цинхуа превратился в какое-то жалкое подобие странствующего монаха или меланхоличного поэта, что отправился в путь по зову своей чуткой, мечтающей о природном раздолье души. Так Шан Цинхуа стал размышлять и сочинять. Так родилась идея написать роман, что посрамил бы и «Сон в Красном тереме», и «Путешествие на запад» и все остальные великие сочинения, почитаемые всеми. Так Шан Цинхуа стал собой. Но мало породить Идею, нужно ведь ещё придумать сюжет, персонажей, события! Ну, положим, сюжет придумать несложно, как и главного героя: Цинхуа просто потратил все тщательно хранимые на самый чёрный день сбережения и скупил все самые популярные за последнее десятилетие романы (с рук и в очень отрёпанном виде, но это не главное). Тщательно проштудировав их, он лихо вывел формулу Идеального Главного Героя: несчастный сирота, который терпел притеснения и насмешки, но на самом деле под невзрачной свиной шкуркой затаил сердце тигра. Красивый и смелый, талантливый и удачливый он, взбираясь вверх, к самой вершине, попутно должен был отомстить обидчикам, наградить немногих верных друзей и воссиять над Поднебесной подобно ещё одному солнцу! И, конечно же, в идеале он должен быть полубогом, как древние герои. Но как сделать так, чтобы его Великий Роман как-то выделялся из всей этой пёстрой череды историй, что стопками громоздились в скромной кособокой хижине Шан Цинхуа? Задумчиво пожевав кисть, новоявленный творец пришёл к тому же выводу, что и любой начинающий писатель, что не имеет достаточного опыта, начитанности или образования: заменить белое чёрным!  Если все пишут о становлении героя, почему бы не изобрести свой путь и описать становление злодея? Если во всех великих сказаниях герои все, как на подбор, сыновья каких-нибудь небожителей, почему бы его герою не быть сыном короля демонов? Коль все остальные усмиряют войны и поступают на службу к императору, становясь то генералами, то первыми министрами, почему бы его герою самому не стать императором, покоряя себе и людей, и богов? Чувствуя себя гением, Шан Цинхуа начал убористо строчить самодельной тушью на дешёвой бумаге первую часть своего Великого Произведения, бессовестно передирая дунъинское «Сказание о Момотару»: «Старая прачка уж много лет день и ночь молила Небеса о сыне, но всё было тщетно. И вот одной особо студёной зимой, полоща в холодной и быстрой реке Ло бельё, увидала, как по суровым волнам несёт неведомо куда колыбель с крохотным, но очень красивым, отчаянно плачущим малышом. И, выловив его, нарекла своим сыном, дав имя в честь быстрой реки: Ло Бинхэ. И было всё это очень, очень давно». Роман рос не по дням, а по часам, и вместе с ним рос Ло Бинхэ. Запасы бумаги у Шан Цинхуа то и дело подходили к концу, кончались еда и питьё, иссякали дрова, а новоявленный Творец Судеб продолжал сочинять, не помня ни голода, ни холода. Но чего-то не хватало. Что-то было не то. Вновь и вновь внося правки, аккуратно затирая и переправляя написанное, Цинхуа раз за разом приходил к выводу, что в его детище не хватает души. В раздумьях, вертя свою многострадальную рукопись так и сяк, он и сам не заметил, как уснул прямо за столом, не видя любопытный маленький уголёк, вырвавшийся на свободу из небольшой жаровни и жадно прильнувший к неоконченной главе, будто маленький огненный демонёнок. Или демоница? Красивая, почти нагая, укрытая лишь собственными волосами и двумя свободно развевающимися отрезами алого шёлка... И во сне продумывающий сюжет Шан Цинхуа проснулся лишь тогда, когда жаркое пламя лизнуло рукав его затрёпанного халата. Оторопело оглянувшись средь пылающей комнаты, он подскочил и, горестно завопив, бросился спасать всё, что осталось от его романа. К счастью, большая его часть лежала в большой ивовой корзине с крышкой: корзина как раз отсырела недавно, а Цинхуа поленился её просушить, так что пламя лишь неохотно облизало некоторые свитки по краям. А вот в остальном положение было безрадостным. Пока незадачливый писатель суетился над своей работой, пытаясь понять, насколько сильно она пострадала от огня, тушить криво сложенную из бамбука и соломы хижину стало уже поздно. Стоял ноябрь. В воздухе лениво кружились белые снежинки, припорашивая чёрное пятно, некогда бывшее домиком незадачливого творца. Идти ему было совершенно некуда. Помыкавшись на пепелище несколько часов, Цинхуа отправился к ближайшей деревне, смутно надеясь напроситься хоть к кому-нибудь в дом. Этот пожар стал началом долгих скитаний неудачливого Творца, когда поутру он не знал, что будет с ним вечером, когда долгие месяцы он шёл сам не зная куда, хранимый одними лишь звёздами, оберегая свою жалкую корзину из ивовых прутьев, и, встречая закат, не знал доживёт ли до рассвета. И когда он, пройдя через огромные лишения, случайно, практически чудом добрался до храма бога литературы Линвэня, где находили порой приют оборванные народные поэты и писатели, то в самом начале нового белого, как снег, листа бумаги, он начал описывать образ, пришедший к нему однажды в самый холодный час перед самым рассветом, когда вместе с обжигающим холодом в мир приходило суровое, блёклое зимнее солнце. «С всегда холодным, точно лёд, выражением лица, вечно окутанный морозной аурой, что приводила в трепет людей на тысячи ли вокруг, он всюду нес лишь смерть и разрушение. Он — живое олицетворение ледяного пламени горнила царя демонов, чистокровный демон, что подобно тени бесцельно рассекал пространства своего царства, нигде не задерживаясь и никого не страшась. Могучая фигура его была окутана мрачным чёрным плащом, а глаза сверкали безжалостным синим льдом...» Закончив строку, Цинхуа задумчиво посмотрел на ровные столбцы иероглифов. Вот то, чего ему недоставало в его Великом Романе — его скрытая душа. Воспоминания о том светлом до бесцветности, до льдистой прозрачности небосводе, когда рассветное солнце переваливает через горизонт, заставляя траву покрываться инеем, а человека — стучать зубами. Рождённый из воспоминаний одного промёрзшего до костей писателя Владыка Северных Пустошей Мобэй-цзюн.  

***

  Немало воды утекло с тех пор, как жалкий оборванный горемыка Шан Цинхуа имел одну лишь потрёпанную корзину рукописей. Теперь он, придумав себе другое, более звучное имя, исписал уже столько свитков, что хватило бы заполнить его скромную комнату до потолка. А роман его, изрядно разросшийся, к слову, действительно приобрёл статус если и не Великого, то самого обсуждаемого во всей Поднебесной. Иные говорили, что роман — дрянь, что его невозможно читать, что автор его — полный дурак, неуч и неслух, но ведь немало было и тех, кто ждал каждого рассказа, чтобы обсудить потом с единомышленниками! Даже театральную постановку однажды сделали! Шан Цинхуа испытывал от этого столь глубокое счастье, что и представить было нельзя. По сравнению с иными писателями, что становились известными лишь после своей смерти, он чувствовал себя победителем. И пусть жил он всё в той же маленькой келье при монастыре бога Литературы, питаясь и одеваясь более чем скромно, спуская всё заработанное на тушь, бумагу и распространение всё новых частей своего романа, пусть! Но всё же это был успех. Ведь, например, сколько бы его главный критик, местный мелкий чиновник третий господин Шэнь ни плевался ядом, обругивая каждую строку, он всегда первым выкупал себе новую часть романа, чтобы затем разразиться очередной язвительной рецензией, которая — он ведь не мог этого не понимать! — лишь рекламировала произведение Шан Цинхуа. Так думал когда-то беззаботный Шан Цинхуа, яркая звёздочка, упавшая с небес и запустившая тем самым череду страшных смертей, Подзюнь — звезда потерь. Он шёл себе по улице, беззаботно помахивая сумкой с новой частью своей гениальной рукописи, не зная, что за углом уже притаился человек с длинным острым ножом. Злодей, ожидая найти в суме Цинхуа не просто исписанную бумагу, а деньги, совсем скоро приставит к горлу Шан Цинхуа нож — чтобы писатель охотней отдал ему свою ношу. Цинхуа не отдаст.

***

  В третьей жизни Шан Цинхуа будет главой пика Аньдин и слугой Короля Севера. Говорят, что-то нужно сделать трижды, чтобы достичь успеха. Быть может, хоть в третьей жизни Звезда Судеб сумеет выковать себе счастье...