Искусство продуктивности без стресса (антипособие за авторством Ким Тэхёна)

Чонгук был грустным. Нет, Грустным. Это не были мандраж перед релизом, недовольство написанным песнями, знакомая Тэхёну тоска, какая обыкновенно топила Чона всякий раз, стоило ему завершить работу над очередным альбомом и вот-вот выложить его в сеть, оторвать от сердца и поделиться личным с не всегда благодарными слушателями. Этим он тоже страдал, что, к слову, выводило Тэхёна из себя: эмоциональные качели, на которых с космической скоростью вращался Чонгук накануне камбэка, знатно утомляли, но сейчас дело совершенно точно было в другом. Чонгук грустил, и грусть эта, густая, чёрная, ядовитая, делала его, Чонгука, несчастным. Ким привык быть честным с собой, и хотя в первую очередь его с Чонгуком связал именно контракт, он с неохотой вынужден был признать, что к неблагодарному засранцу он привязался. С того самого момента, как забитый крысёныш с торчащими вперёд зубами и комично круглыми глазами, перестал шугаться от его, Тэхёна, тени и распустил, наконец, свой колючий язык, прошло немало времени: Ким видел Чона в лучшие и в худшие его времена. Видел, как тот распевался до хрипоты, как стаптывал ноги в кровь, как часами репетировал перед зеркалом речь, как справлялся с нервически дёргающимися глазами, ситуационным заиканием и поганой привычкой обкусывать ногти. Он видел, как медленно и неловко тот шёл на контакт с незнакомыми людьми, как учился улыбаться на камеру, как свыкался с собой и как всё увереннее и увереннее с каждым днем, неделей, месяцем смотрел на себя в зеркало. Чонгук шёл к успеху быстро — со стороны. На деле мучительно долго для человека его таланта, и Тэхён был совсем немного горд тем, что не окажись его рядом, Чон бы никогда не дебютировал. Годы прошли с тех пор, как он сидел возле девятнадцатилетнего подростка на вокзале, тот комкал в руках билеты на поезд в Пусан и сердито морщил нос. — Ты знаешь, за безнадёжных я не берусь, — сказал ему тогда только-только познакомившийся с успехом Тэхён. И теперь… Ну, теперь, возможно, он был в некотором роде кровно заинтересован в том, чтобы у него всё было хорошо. То есть не то чтобы в должностной инструкции было хоть что-нибудь про личное счастье айдола и роль менеджера в его организации, он не долбанный Купидон, спасибо большое, вовремя кормить, поить и укладывать спать — достаточный вклад в закулисную жизнь, менеджер не нянька, но он буквально четыре года лепил из Чонгука того, кем он был сейчас. А Чонгук был восхитительным. Тэхён совершенно не понимал, как можно было остаться к нему равнодушным, и это до кровавых чёртиков перед глазами злило — потому что никто, абсолютно точно никто, кроме разве что него самого, не имел ни малейшего права расстраивать Чонгука. Собственно, именно поэтому он сначала оказался в кабинете у Намджуна и, взвесив все за и против, начал издалека: — Гипотетически… — Нет. — Я же ещё ничего не сказал. Джун посмотрел на него над монитором и заломил бровь. — Когда ты в последний раз пришёл ко мне в кабинет с таким вот лицом, мне пришлось изымать все тридцать тысяч копий дисков с непонравившимся Чонгуку треком из продажи. — Ой, да подумаешь, магазины ещё даже не успели тогда открыться, всего-то и пришлось, что… — И грёбаные миллионы цифровых копий. Тэхён недовольно поджал губы и покрутил стилус между указательным и средним пальцем. — Неважно. В общем, гипотетически, окажись, что Чонгук играет за другую команду, что бы ты сделал? Намджун даже не удивился. — О, так он тебе рассказал. Тэхён обиженно взвился. — Я последний, кто этого не знал? Главный продюсер отчего-то сконфуженно пожал плечами и, вмиг поменявшись с Тэхёном местами, осторожно поинтересовался: — И как много он тебе рассказал? — Очевидно меньше, чем тебе. …А потом в студии у Юнги, и, не взвесив ни черта, возопил: — Ну хоть ты мне скажи, что за мудак его изводит, и я пойду набью ему уже наконец морду! — Я бы посмотрел, — меланхолично откликнулся тот. — И? — И не скажу. — Потому что? — Чимин страшен в гневе, — абсолютно честно признался Мин и демонстративно надел наушники. — Съебись отсюда. В итоге Тэхён считал себя преданным, Чонгук грустил, а послезавтра должен был состояться релиз. Возможно, никакой катастрофой и не пахло, Чонгуку приходилось выступать и с растянутыми мышцами, и с лихорадкой, уж разбитое-то сердце он мог пережить, но интуиция Кима ещё ни разу его не подводила, и сейчас она едва ли не скандировала: «Вмешайся». Переходить на личности и пытаться докопаться до истины было чертовски непрофессионально, Тэхён себе этого никогда не позволял, но какой у него был выбор? Дождавшись, пока Чимин отвлечётся на колонки, а Чонгук отойдёт к стульям возле стены попить воды и завязать шнурки, Ким отложил в сторону планшет и, как фотограф-натуралист к дикому животному, подобрался к подопечному. Брезгливо сбросив с единственного не заваленного спортивными куртками и дурно пахнущими футболками кресла чью-то бейсболку, Тэхён вольготно уселся и сцепил пальцы на животе. Чонгук обернулся вокруг, будто бы искал того, кем менеджер мог заинтересоваться, закрутил бутылку и приподнял брови: — Что? — Пришёл сказать, что я самую малость обижен. Чон переступил с ноги на ногу и с надеждой покосился на Чимина. — Эм-м… На кого? — На тебя, — бодро отозвался Тэхён. — Оказалось, что я единственный во всём этом чёртовом агентстве, кто не знал про тебя и твою маленькую интимную проблему. — Ты не мог бы не здесь… — Даже Намджун. Ты не побоялся рассказать обо всём главному продюсеру, рискнул карьерой, именем, доверием. Ты плакался Сокджину, Чимину, Юнги, даже, чёрт возьми Хосоку, хотя Хоби моя подушка для поплакать, кто вообще тебе сказал, что мои друзья — твои друзья!.. — Тэхён. — …А единственный, от кого всем велено держать всё в тайне — это я. Но это ладно, — Ким посмотрел в глаза побледневшему Чонгуку и устало пожал плечами. — Наш контракт не предусматривает дружбу или что там ещё нужно, чтобы ты спустя четыре года перестал наконец держать меня за врага… — Боже, Тэ, всё вовсе не так! — паникуя, перебил его Чонгук. Чуть громче необходимого — Пак отвернулся от музыкального центра и нахмурился. Как на взгляд Тэхёна — осуждающе, но спасибо Чимину за проявленный такт, с места он не сдвинулся. — Всё не так, — глуше повторил Чон и неловко взлохматил влажные от пота волосы. Беспомощно сгорбился и в поисках понимания зашарил по лицу менеджера глазами. Выглядел при этом хрупким и не просто грустным — отчаявшимся, а уж этого Тэхён стерпеть не мог. Качнул головой, примирительно дёрнув уголком губ, и отвёл взгляд. — Хорошо. — Со стороны Чонгука послышался облегченный вздох, и Ким (непрофессионально и немного подло, но какие времена, такие меры) пошёл в наступление. — Тогда объясни мне, чем он тебя так зацепил? Совершенно все вокруг уверены в том, что он того не стоит, и не понимают, что ты в нём нашёл. Понятия не имею, что там за хрен такой, но ты должен понимать, что достоин куда большего, чем… — Нет. Тэхён удивлённо осёкся и поднял на Чонгука взгляд. От затопившего было его отчаяния не осталось и следа — Чон выглядел так, словно вышел на тропу войны и пленных брать намерен не был. Выпрямился весь, плечи развернул, посмотрел зло и с угрозой. Ким даже успел подумать, что сболтнул лишнего, чуть не извинился, но Чонгук вдруг оглянулся на подошедшего Чимина и скорее ему, чем опешившему менеджеру, прорычал: — Он лучшее, что со мной случалось. — Эй, я ничего и не говорил… — начал было Пак, с опаской покосившись на Тэхёна, но Чон, вновь уставившись Киму в глаза, уже продолжал: — Он стоит каждого написанного мной слова, каждой моей капли пота, каждой моей награды, потому что, если бы не он, я бы здесь сейчас не стоял. Всем этим я обязан ему. Он… — Чонгук коротко, но тепло улыбнулся. — Слепой идиот, да, не спорю, любой другой бы на его месте давно сложил два и два, как вообще можно не заметить, я до тошноты очевиден, но такой уж он есть. И если кому-то это не нравится, — Чимину достался ещё один яростный взгляд, — то пошли бы они к чёрту, это не их дело. Чон вздохнул глубоко, будто бы перед прыжком в ледяную воду, и, сцепившись с Тэхёном глазами, закончил: — Он замечательный. А я не несчастен — я его люблю. Дёрнулся сам от своих слов, отбросил бутылку в сторону и вернулся обратно к зеркалу. Спустя мгновение снова заиграла заглавка, послышался скрип подошвы о паркет. Негромкий звон в ушах (Тэхён не сразу понял, что это не колонки) поутих, ужас в глазах Чимина медленно трансформировался в какой-то дурацкий восторг и такую же непонятную нежность, смотрел он почему-то не на Чонгука, а на Тэхёна, и всё это… Всё это было до одури странно. И совсем каплю… Разочаровывающе? Обидно? Неприятная, изнутри царапающая грудь щекотка внезапно стала совершенно невыносимой. Тэхён прокашлялся, чувствуя себя в слишком узком костюме неуместно большим и нелепым, поёжился, оставшись не в восторге от нового, несвойственного ему дискомфорта, и неуверенно глянул на лучшего друга. — Это… Ух ты. Чимин расплылся в совершенно дебильной улыбке и, донельзя довольный, уселся рядом. — Впечатляет, да? — подпёр подбородок кулаком и хитро, по-лисьи улыбнулся. «Не то слово», — чуть было не брякнул Тэхён. Взгляд его заскользил по выпирающим из-под футболки лопаткам, по широким плечам, по волнистым от влаги волосам, по уверенному, гордому, даже жёсткому сейчас профилю. Он смотрел и смотрел, повторял про себя суровое «я не несчастен», и с мучительной тревогой вспоминал, как немыслимо давно тем же самым тоном, с тем же самым огнём в глазах, стоя перед дебютной сценой Чонгук сказал: — Я буду смотреть на тебя. — Гуки, не неси чепухи, я буду за кулисами, а не в зале, сосредоточься… — Нет. Ты будешь мной гордиться, а я буду смотреть на тебя. Тэхён тогда про это забыл. Чон трясся перед дебютом, как осиновый лист, вот-вот стремительно катился к грандиозному нервному срыву, почти ничего не ел, то и дело порывался шлёпнуться в обморок и частенько нёс всякую дичь. А теперь вот… Теперь вот тоже. Чимин продолжал пялиться на него. Тэхён — на Чонгука. Не озарение даже. Страшное, тягучее как дёготь понимание. Как же медленно слепой идиот прибавлял два к двум. — Знаешь, ты мне конечно друг, — вполголоса, с беззлобной насмешкой проговорил Пак. — В болезни и здравии, богатстве и чуть меньшем богатстве, люблю тебя, пока смерть не разлучит и даже больше и вся прочая сентиментальная срань, но какой же ты, ТэТэ, иногда дурак. — Да что ты. На место искрящегося лукавства в глазах лучшего друга пришла искренняя, но несмелая радость. — Ага. Тэхён обречённо выдохнул и скосил глаза на блядски довольного Пака. — Пиздец… Чим, это же пиздец. Чонгук напротив зеркала с поистине религиозной яростью топтал пол. — Разве?