Буквально как разминировать бомбу
5 декабря 2021 г., 20:31
Лицо Чимина на экране рябило и дрожало, и возможно поэтому он не выглядел и вполовину таким же свирепым, каким казался обыкновенно, стоило личной жизни Тэхёна разладиться.
То есть не то чтобы Пак был заинтересован в личной жизни Тэхёна вообще, глобально, а та в действительности существовала. Вся эта прелесть про родственные души, разделённых в роддоме двойняшек, красные нити и прочий суеверный бред, коим они подкрепляли свои нездоровые и попрекаемые в большей части социальных групп взаимоотношения были хороши лишь до поры. Друзья друзьями, но существовала определенная грань, воображаемая ватерлиния, тёмные воды под которой были глубоко личным делом каждого из них.
— Нет-нет-нет, вот сейчас откатись назад и попробуй с самого начала, — затараторил Чимин, игнорируя проклятую ватерлинию, и Тэхён с тоской посмотрел на часы в правом углу экрана: без четверти полночь. — Мы дружим шестнадцать лет. Хоть раз за эти шестнадцать лет я принимал чужую, не твою сторону?
— Чим.
— Отказывал в понимании?
— Вот только не…
— Осуждал твой выбор?
— Вот сейчас поподробней...
— Мы не вспоминаем о милашке Со!
— Ладно.
— Кроме милашки Со, я когда-нибудь осуждал?
— Бармен из Globe?
— Ты был в отчаянии, я могу это понять, хотя его парфюм оставлял желать лучшего, а я ненавижу, когда меня называют «дорогушей».
Тэхён тоже не любил, когда его называли «дорогушей».
Вообще и особенно в постели, но — ватерлиния.
Она по-прежнему была.
Ким коротко вздохнул. Почесал макушку. Неуверенно посмотрел на расстеленную кровать, глянул на распахнутое окно. Города с высоты пентхаусов St. Regis было не разглядеть, но только здесь в сезон оказалось три свободных люкса на одном этаже. Портье здесь носили белоснежно-белые перчатки и были обучены безукоризненно вежливо смотреть чуть мимо глаз. В номере его ждала неприлично огромная тарелка фруктов и два душистых кашемировых халата. На ресепшене тактично сделали вид, что не узнали Чонгука, и ненавязчиво напомнили про круглосуточно работающий бар. Полотенца оказались мягкими, унитаз исключительно чистым, мини-бар полным, а постельное бельё приятно прохладным.
Ничто вокруг не давало ему возможности отвлечься от внутреннего кризиса и немного поорать, а Чимин на том конце провода совсем не помогал.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — беспомощно спросил Тэхён и снял с запястья осточертевшие часы.
— Я не знаю, — будто бы сдулся Пак. — Чонгук самое преданное и бескорыстное на свете существо.
— Допустим.
— И я даже немного ненавижу тебя за то, что ты заставляешь его мучиться.
— Не драматизируй.
— Он так ужасно давно и так бесконечно слепо в тебя влюблён.
— О вкусах, знаешь ли…
— И главное, за что? Ты ведь такой бессовестный…
— Притормози.
Чимин вздохнул.
— Завязывай с кокетством, я же вижу. — Тэхён отвернулся от экрана и устало сцепил руки на затылке.
Никто вокруг, казалось, не понимал главного. Хотя все они работали ради одного дела, в одном агентстве. Следовали одним и тем же правилам, соблюдали один и тот же неписанный кодекс. Каждый хоть раз, да сталкивался с прессой.
И неужели было так трудно? Отодвинуть с глаз радужную мишуру и обратить внимание на очевидное.
— Как давно Чонгук на сцене? — разглядывая собственные отполированные ногти, спросил Тэхён.
Чимин предсказуемо нахмурился и приготовился обороняться.
— Четыре года. Какая к чёрту…
— И запросто протянет ещё лет пять, если будет так же очарователен и для всех вокруг одинок, — перебил его Тэхён. — На пару лет меньше, если решит затусить с какой-нибудь красоткой. И окажется на дне уже завтра, если всему миру признается о своей трогательной привязанности к собственному менеджеру. Да вообще к кому угодно своего пола. Нишу свою, конечно, найдёт, прогрессивные взгляды современного зрителя не дадут ему зачахнуть в каком-нибудь третьесортном баре со свободным микрофоном, но никогда больше он не сможет рассчитывать на стадионы. Не в Азии, а ни Америка, ни Европа не примут говорящего на другом языке артиста наравне со своими.
Во взгляде Чимина, если дело было не в паршивом изображении, прибавилось тошнотворной жалости.
— Ты никогда не думал, что он бы не задумываясь от сцены отказался?
Никто вокруг не понимал главного.
— А с чего ты взял, что отказался бы я?
Вообще местный персонал был раздражающе хорошо обучен не обращать внимание на растрепанные чувства постояльцев.
Бармен вот, к примеру, даже бровью не повёл.
* * *
Казалось, каждый имел что сказать по поводу их с Чонгуком маленькой интимной проблемы. — До того, как сделать предложение, я свою жену терпеть не мог, — признался Эспаньолка, сняв крышку с картонного стаканчика кофе. Тэхён лениво приоткрыл один глаз, глянул на водителя, следом — на часы. Чонгук опаздывал на двадцать минут, и Ким отказывался чувствовать себя за это ответственным: просто кому-то не следовало отбивать кулаки в зале до часа ночи, чтобы потом два часа ворочаться без сна и строчить нелепые комментарии на wewerse. Будь они, ну, знаете, на предыдущей ступени, он бы пошутил про жизнеспасительную дрочку, но теперь шутки ниже пояса были вроде как неуместны. Так что Чонгук опаздывал, эдиторы хватались за волосы, а Тэхён вздыхал по пустому блистеру перкосета и тщетно пытался не задремать прямо в микроавтобусе — всё хорошее в его жизни имело свойство кончаться. На парковке было влажно и душно, света едва хватало, чтобы различить логотип на стакане, спать хотелось много больше, чем жить, и, казалось бы, что в этом необычного, но именно сегодня мир казался особенно унылым местом. — Мне это интересно, потому что… А, нет. Мне ведь не интересно, — проворчал Ким и снова прикрыл глаза. Его багаж наконец отправили самолётом в Пекин: крайне виноватый Чимин собирался присоединиться к ним в Шанхае и обещал подхватить его в аэропорту. Впереди был двухдневный концерт, затем — три долгожданных выходных, но либо минуты после трех часов сна за двое суток текли медленнее, либо инструкцию к перкосету писали не идиоты, время до импровизированного отпуска казалось Тэхёну грёбаной вечностью. Эспаньолка действительно замолчал. Ким почувствовал лёгкий укол вины и открыл глаза. Стыд помог ему разглядеть в полутьме оскорблённую морщинку между густых бровей, и он с досадой поморщился. Выпрямился, расстегнув ещё одну пуговицу на купленной в Duty Free в Токио рубашке, и потёр глаза. — Да Бога ради… Ты, твоя жена, ваша студенческая мелодрама. Давай, удиви меня. И успокой: у малышки Ри ведь нет какой-нибудь детской травмы из-за битой посуды, ваших молодых любовников и мёртвых домашних животных? Эспаньолка громко хохотнул. — Забавный ты парень. — Я не забавный. И не имею ни малейшего желания шутить о детских травмах малышки Ри. — Во-первых, мою дочь зовут Ара. Тэхён озадаченно нахмурился. — Постой, но разве… — Тэхён, я точно знаю, как зовут мою дочь. Ким моргнул. — …Справедливо. — Во-вторых, она называет тебя принцем Чармингом и хочет выйти за тебя замуж. Именно этот момент выбрал Чонгук, чтобы притащить наконец свой зад в машину. Скользнул на сиденье возле Тэхёна, как едва вылезший из норы ёж, спрятал нос в вороте огромной толстовки и шумно выдохнул: — Мы опаздываем. — Да что ты, — протянул Ким. — И как так вышло? — Ворчишь как старый дед. — А малышка Ри хочет за меня замуж и называет меня принцем Чармингом. Чонгук на несколько мгновений подвис. Бросил взгляд на очевидно веселящегося Эспаньолку и негромко хмыкнул. — Во-первых, её зовут Ара. — Тебе-то откуда знать… — Во-вторых, ты для неё слишком стар. — Эй! — И… — Чон гаденько улыбнулся и неожиданно совсем перестал выглядеть сонным. — Ты ведь не знаешь, кто такой принц Чарминг? Допустим, Тэхён действительно не знал, но разве может принц быть оскорблением. Обиженно насупившись, он отвернулся от повеселевшего Чонгука и откинулся на спинку кресла: они как раз выезжали с парковки. — Так что там про потенциальную душевную рану у хрупкой малышки Ри? Эспаньолка, очевидно позабавленный, посмотрел в зеркало заднего вида. Взгляд его коротко скользнул по Чонгуку, прежде чем вновь остановиться на Тэхёне. — Я не сразу понял и чуть было её не упустил. Ким тут же пожалел о своём любопытстве. Клацнул зубами, отворачиваясь от вмиг заинтересовавшегося их разговором Чона, и нервно побарабанил пальцами по двери. — Так как же вышло, что ты женат? — коротко вздохнув, спросил Чонгук и перестал буравить его висок взглядом. — О, она у меня настойчивая. Я не рассказывал, как она затащила меня в парк аттракционов на эту адову… Справедливости ради, свободное падение действительно было паршивым аттракционом и понравиться могло только Чонгуку. Тэхён водил его в тот же самый парк, спустя полгода совместной работы. Едва не наложил в штаны, заимел пару-тройку седых волос и кратковременную аритмию. Чон съел тонну сахарной ваты, заел эту дрянь сладким же попкорном и отполировал какой-то перчённой отравой во фритюре. После потащился на бустер и имел наглость не проблеваться. Он вообще в тот день был сказочно счастлив. Тогда-то, если спросить Тэхёна, всё и пошло по наклонной. Хотя до всамделишной точки невозврата они дошли только сегодня. А это был только первый день в Осаке.* * *
Ким мог сколько угодно попрекать себя за каждый так себе выбор в жизни, а Хосока за дебильный тайминг концертов, но что он пришёл к успеху, что безумный ритм каждого рискованно долгого выступления Чонгука производил настоящий фурор. Возможно, не после бессонной ночи и, кажется, пропущенного завтрака. И обеда. Тэхён должен был заметить, это его чёртова работа, но он так увлёкся собственным бардаком в голове и груди и так старался не выдать своего же смятения, что упустил из виду выскочившего на сцену не пожравшего и не выспавшегося Чонгука. Он иногда так делал. Он делал так часто, затем и нужны были обеденные перерывы, спрятанная в самых неожиданных местах еда и обученный стафф: у Тэхёна существовало целых два специальных человека, обязанностью которых было вовремя запихивать ему в рот снеки и заливать в глотку сладкую воду. Вот что бывает, когда путаешь личное с рабочим, и вот чего он старался избежать. Среди прочего. Теперь Чон сидел в гримёрке напротив зеркала, бледный, сутулый, на грани обморока, а обомлевшая от ужаса девчонка из стаффа (Минзи? Винзи?) неловко мялась рядом. Как в первый раз, честное слово. Проглотив раздражение, Тэхён махнул ей на дверь, и та со свистом вылетела из гримёрки прочь. — Только утром Минсу спрашивала, кто такой «дьявол в Gucci», — сипло проговорил Чонгук. — Теперь она знает. — Её зовут Минсу? Чон закатил глаза и медленно, с усилием выдохнул. Тишина вокруг будто бы загудела, и, строго говоря, нужно было глупого идиота напоить, позвать кого-нибудь ещё, кого угодно другого и пойти придумать что-нибудь с этой несчастной заминкой. Оставить Чонгука в руках тех, кто просто выполнял свою работу. А не оставаться рядом самому. Ну правда. Тэхён достал из кармана сотовый и набрал Хосока. — Пусти интро подлиннее. Нет. Хоби… Да на хер их! Просто сделай это, — выслушал длинную тираду о безответственных идиотах на сцене и своём бестолковом существовании и потёр лоб. — Хорошо. Скоро будем. Сбросил звонок и, переступив с ноги на ногу, подошёл ближе. И ещё ближе. Прислонился к гримёрному столику и опустил взгляд на Чонгука. — Хоби знает, кто такой дьявол в Gucci, — попытался пошутить он. Осунувшийся, опустошённый и пронзительно несчастный Чон негромко хмыкнул. Пошарил глазами по пустой гримёрке, сухо сглотнул, скрестил чуть подрагивающие руки на груди и наверняка собрался… — Ты бросаешь меня. А. Вот оно что. Не тот разговор, к которому Тэхён хоть когда-нибудь был бы готов. — Ты самостоятельный. Чонгук покачал головой и совершенно внезапно, ужасающе беспомощно ткнулся макушкой Тэхёну в живот. — Ты меня бросаешь. Я не смогу. Без тебя — нет. Во всём этом нет никакого смысла, если ты не рядом. От него пахло кедром, кондиционером для белья и дезодорантом. Под тонким шёлком рубашки легко угадывались лопатки, острые позвонки и тонкий провод микрофона. Самое время было дать заднюю: отстраниться, оттолкнуть, объяснить, что это неуместно, зря и не по адресу. Самое время было напомнить: две недели и его контракт завершён. Никаких подъемов в пять, ночёвок в агентстве, безумных перелётов в ночи, сидящих в печёнках отелей и паршивого шампанского из мини-баров. И никаких Чон Чонгуков в голове. Тэхён вздохнул, слишком уставший, чтобы начать психовать по новой. Это теперь всегда так будет? То есть нет, стоп, не так: это ведь давно уже с ним? Боги. Так ужасно давно и так бесконечно слепо. — У того, что ты делаешь, есть название, — угрюмо проворчал он. На кончиках пальцев заискрило отчаянное почти желание коснуться. Он сжал и разжал кулак, покосился на дверь и нерешительно, неловко дотронулся до влажных от пота волос. Потёр между пальцами жёсткие как проволока вихры, коснулся прохладной шеи и только сейчас понял, как же безумно он скучал по одной только возможности коснуться. Ладонь уютно легла на знакомую до последнего позвонка шею, легко помассировала уставшие мышцы и так и успокоилась: большой палец точно под родинкой под левым ухом, мизинец и безымянный под воротом рубашки. — Ну это типа… Правда? — горячо дыша куда-то в солнечное сплетение, глухо предположил Чонгук. — Нет, это эмоциональный шантаж. — И как, работает? Время не шло Чонгуку на пользу от слова совсем. — Я не… — Просто постой так, — перебил Чон. — И завязывай мне врать. — Я неудачный объект для симпатии. Вот он это и сказал. Чонгук поднял голову, распахнул по-дурацки круглые, почти чёрные в полумраке глаза. Удобно подставился под так и лежавшую на его шее ладонь, склонил голову к плечу и с нажимом проговорил: — Симпатии? — Ну или что ты там чувствуешь. — Блять, симпатии? Ты шутишь. Точно нет. — Я… — Тэхён шумно выдохнул и свободной рукой зачесал волосы назад. — Я ненавижу отношения. Все нужно делать идеально и настолько быстро, насколько возможно, иначе все вокруг скажут, что ты недостаточно стараешься. — Что за ерунда? Это не экзамен на водительское… — О, а если ты облажаешься, то останешься униженным, в дураках, с убитой самооценкой и оскорблённой гордостью. — У тебя. Убитая самооценка. — …У масс-медиа на глазах! — всё распалялся Тэхён. — Это буквально как разминировать бомбу, только за тобой наблюдает грёбаная арахисовая галерея, и у каждого из них в руках фотокамера и собственная бомба. Взгляд у Чонгука сделался невыносимо внимательным. Вырвавшаяся наружу истерика вмиг показалась дурацкой затеей. Выдуманный Тэхёном Чон сейчас должен был сказать что-нибудь о мужестве быть собой, способности к борьбе и силе страха. Он повторил бы когда-то услышанным им самим от Кима слова, позлорадствовал над едва ли не впервые в жизни струхнувшим менеджером и принялся спорить. Так бы сделал Чонгук у Тэхёна в голове. Он не имел к реальности никакого отношения. — Я бы хотел кричать о тебе на каждом углу, — медленно проговорил настоящий. — Всем вокруг рассказать, как мне в этой жизни повезло, как я счастлив быть рядом и какой ты восхитительный ублюдок. — Эй, мои родители были в законном браке… — Ты можешь помолчать? — и совсем уж душеспасительным тоном добавил: — Но я знаю, как ты любишь сцену. Как любишь меня на сцене. — Я бы не торопился… — Заткнись. Пожалуйста. — Ладно. — Я помню об осторожности и никогда не заставлю тебя выбирать. — Взгляд Тэхёна прикипел к честным, удивительно тёплым глазам Чонгука, и тот, только-только притянувший его за ладони к себе, наконец смутился. Стушевался весь, будто бы не он только что звёзды с неба обещал, и нервно дёрнул уголком губ. — Если, конечно, мне не показалось, будто бы ты в принципе не против. Тэхён молчал целых тридцать секунд, и этот нелепо отчаянный храбрец пристыженно потупил взор. — То есть ты заговорил об отношениях, и я подумал… Ты не трогал меня две недели! Я решил, что… Невероятно. — Гук. Ладонь Чонгука в собственных руках казалась вполне естественной. — Что? Никто вокруг не понимал главного. — Пей свою сладкую воду и дуй на сцену. Кроме Чонгука. Тот расплылся в широченной идиотской улыбке, будто услышал что-то совсем другое, и жадно присосался к бутылке с омерзительным на вкус сиропом. Потом позвонил Хоби. Долго матерился, но звучал почему-то довольным. И Тэхён пропал.
