Достоевщина какая-то

***

Сергей Разумовский никогда не отличался особой наглостью или агрессивным характером. Этот человек, напротив, благоразумно и бесконфликтно достигал своей цели, сколько бы препятствий ему не поставили на пути, сколько бы сил и времени с него не взыскала жизнь. Спонсировать новый проект, построить больницу, обсудить новый экологический подход и убедить в своей правоте того, кто был человеком не совсем ещё конченым: иногда Олег считал, что тяга Серёжи к результату граничила с помешательством. «Ну и пусть!» — отбрасывал он ровно до тех пор, пока ситуация не переходила границы нормального. Стремления Серёжи были настолько необъятны, что порой полоса неудач вытягивалась в целую тропу из проигрышей и сокрушений. И потому неудивительно, что он зачастую был недоволен своей работой, и не важно, сколько хорошего уже было сделано. Серёже всегда казалось, будто того, что он делал, слишком мало. И в самые страшные дни начиналась катастрофа. Он разочаровывался, затухал, замыкался в себе, отдалялся, накручивал — в такие моменты за ним было страшно наблюдать. Олег при первой же возможности выводил друга из этого состояния. Как мог, поддерживал, указывал на успешные проекты, результаты предыдущих исследований. Если объективные доводы уступали безрассудству, то он просто был рядом и напоминал, что Серёжа — сильный. Возможно, самый сильный из тех, с кем Олег был когда-либо знаком. И это срабатывало. Олег никогда не заходил далеко, пытаясь поддержать Серёжу, потому что и сам не мог пустить его слишком близко — строившаяся годами стена под названием «личные границы» уже пошатнулась в тот единственный раз, когда Олег заплакал на глазах у Сергея, и повторение такого опыта ничего хорошего, как думал Олег, не сулило. Они оба условились никогда не вспоминать об этом, но тот случай слишком встревожил Волкова — не из-за собственной слабости, а из-за Серёжи, который вдруг, ничего не сказав, прижал Олега к себе и не отпускал, пока тот не успокоится, предварительно выплакав всю несоразмерно большую для Серёжи рубашку. Олег со смятением вспоминал, какие мысли и чувства его преследовали после случившегося, но он решил больше до такого растерянного состояния себя не доводить. Не при Серёже, по крайней мере. А так как именно это чувство овладевало им, когда тот доводил себя до такого состояния, было очень непросто помочь ему. Хотелось притянуть к себе и не отпускать, пока на душе действительно не станет тихо и мирно, но для Олега была важна дистанция, а то мало ли. «Один Бог знает, что из этого может выйти, » — предостерегает себя Олег, которому с детства привили достаточно социальных конструктов, от которых так просто не отделаешься. В результате он все же находил множество способов привести друга в чувства за исключением тех, которые ему казались запретными: иногда молчанием, иногда несусветной ерундой, сказанной только лишь для того, чтобы на душе не так паршиво было, иногда ещё чего придумывал, он помогал Разумовскому. Не сразу, но у него получалось, и смотреть за тем, как Серёжа вновь расцветает и берётся за дело, было на грани эйфории — до того он был замечателен в момент, когда глаза вновь загорались идеей. Пока Олег вспоминал всё это, ему сложно было сдвинуться в своих мыслях дальше и понять, что же вдруг переменилось в Серёже, хотя ответ лежал на поверхности. Его не было рядом слишком долго, и тогда игра обезумевшего сознания сыграла с тем, чьей жизнью Олег дорожил больше собственной, злую шутку. Осознание тяжелым грузом упало на рассудок, когда Олег открыл дверь. За ней скованный, потерянный, но ни капли не сонный, сидел Разумовский, и вид его до того был загнанный, что смотреть было страшно, а где-то в районе груди всё до боли сжалось. — Опять ты? — у Разумовского взгляд не безумный или разгневанный: за холодными голубыми глазами пустота и, кажется, усталость, — я же сказал, что больше на это не поведусь. Убирайся. — Ты о чём? Я же только пришёл, — Олег не может ни представиться, ни спорить, ни даже рвануть к другу и помочь. Непонимание взяло верх. Разумовский между тем усмехнулся: — Да я же знаю всё. Уходи, я тебя слушать не желаю. —Я ещё ничего не сказал, но… — Опять им прикинулся и будешь о пользе для людей распинаться, да только нет в тебе ничего от человека, чтобы так говорить! — Серёжа, да о чём ты вообще? — Олег уже и сомневается, а есть ли в безумном взгляде ещё что-то от Разумовского, — кем я прикинулся, Серёжа? Это же я, Олег Волков, забыл уже? — Ты, — голос у Разумовского почти режет тупой дробью, — не Олег. Олега больше нет. — Вот же ублюдки, — не сдерживается Волков, — да они же и не задумались, что сообщить стоит. Я жив остался, понимаешь, Серёжа? — Заткнись! Заткнись и не смей называть меня так, — дрожащий голос срывается, переходит на крик, и Олег закрывает дверь, пока на шум не пришёл кто, а между тем изнутри всё холодеет. «Спасать, спасать его срочно, » — Олег до последнего держится, не верит. — …только Олег мог называть меня так, но тебе откуда знать, чудовище! Только Олег, не ты, подобие, а Олег мог называть меня Серёжей, а я его… — Олежа. И это ты придумал, — внезапно по-доброму усмехается Олег, а Разумовский почти дрожит, но слушает, — а потом ещё и заверил меня, что будешь драться с любым, кто в детдоме кривляться посмеет, потому что тебе очень нравились эти «Серёжа» и «Олежа», — Олегу нет нужды вспоминать или тянуть время. Он искренне отдался воспоминаниям, и потому так естественно передал нужную интонацию, растягивая последние слова, — и что же с ними случилось, Серёжа? Что же с нами случилось? Я торчу то в лесу, то в пустыне, и пытаюсь внушить себе, что убиваю плохих людей, а ты, я смотрю, занялся этим же, только в городе, а потому тебе и досталось. И снова, после короткой паузы, усмехается: — А иначе вместе бы сидели здесь, — завершает свою мысль и медленно подходит к Разумовскому, вдруг опустившему голову. Садится рядом на полу и заглядывает, наклоняя голову, в глаза. — Олежа, — Разумовский обнимает его до того, как тот ответит. И если в первую секунду Волков чуть не отдергивается, то уже в следующую он сильнее притягивает к себе Сергея, пока тот не успокоится. — Думаю, теперь-то мы квиты, — улыбаясь, говорит Олег, смотря на свою заплаканную рубашку, и Сергей улыбается в ответ. Со стороны они выглядели очень плохо, пожалуй, болезненно: босой Разумовский в порванной ночнушке, с тёмными фиолетовыми кругами под глазами и грязными подстриженными под все ту же длину волосами; и Олег, до жуткого исхудавший после продолжительных вылазок с ограниченными запасами и постоянными стычками. Сейчас они с Разумовским, набравшим после выпуска массу, так как костюм Чумного Доктора был весьма тяжелыми, стали почти одной комплекции. — Олежа…? — Да? — Не оставляй меня больше, хорошо? — Обещаю, а теперь давай выбираться отсюда, мне больно смотреть на твои ноги. — Я думаю, за дверью нас уже поджидает весь отдел. Ты был не слишком-то незаметным. А ещё, — Разумовский без слов смотрит на камеру наблюдения и машет свободной рукой, — ты не всё предусмотрел. —Я и десяти минут не пробыл с тобой, а уже слышу упрёки, — как же рад Волков слышать хоть отдаленно Серёжу, — ничего, пролезем через окно. —А потом? —Я знаю одно место, где мы сможем остановиться, так что поднимайся, — отряхнувшись, Олег встаёт и протягивает Сергею руку, — нечего здесь больше прохлаждаться. На следующее утро заголовки абсолютно все новостных каналов вещали о похищении из психбольницы Чумного Доктора; дежурили на каждом участке, выслали три поисковых отряда — и только два человека, находившиеся уже далеко от города, знали, что все эти действия бесполезны. Сергея Разумовского и Олега Волкова, несмотря на громкие заявления, не найдут по крайней мере до тех пор, пока они сами не найдут себя.