Болезнь

Мне было тринадцать, когда моего отца застрелили из-за часов. Мы стояли в продуктовом: я, отец и моя шестилетняя сестрёнка Соня. Вдруг ворвался грабитель и, вытреся всю кассу, пристал к отцу, чтобы тот отдал свои часы. Золотые, качественные, подаренные мамой в знак их любви. Он не мог их отдать. Прозвучал выстрел. Я не успел задержать сестру, и та бросилась к нему с визгом. Тогда раздался и второй выстрел. Я никогда не забуду их похороны. Мы стояли с мамой под зонтом, она хоронила и мужа, и свою совсем маленькую дочку. Священник что-то говорил о прощении, о лучшей жизни, но именно после этой речи я понял, что бога не существует. Будь он настоящим, такого бы не произошло. Мама пыталась мне внушить, что такова его воля, но если бог — это тот, во чьей воле умирает маленькая девочка и любящий её отец, не может зваться богом для меня. Это я и высказал матери, когда мне исполнилось семнадцать, до этого же возраста вынашивая боль и отчаяния в глубине себя и молча о случившемся. Завтра я должен был уезжать в колледж, мы сильно поссорились из-за моих слов, и так я уехал, потеряв и её. Я познакомился с Амелией, будучи уже на третьем курсе. Перед началом учёбы состоялась вечеринка в доме одного моего однокурсника, и я был туда приглашён, как и она — случайно. Мы простор имели каких-то общих знакомых, наши имена не должны были прозвучать, но это произошло, и наша встреча все-таки состоялась. Амелия стояла у бара, заказывая пару шотов. Я подошёл к ней и, спросив взглядом, можно ли сесть рядом, получил явное согласие. — Томас — Амелия — Понятия не имею, что тут делаю. Даже не знаю хозяина дома… — Я тоже. — она улыбнулась и сделала пару глотков. — Но может я смогу узнать тебя? — глупый ход, но я его сделал, и она рассмеялась моей глупости. Неужели моё неумение знакомиться её так привлекло тогда? — А чего знакомиться… Я просто девушка из бара. — А я тогда… — она протянула руку, и я её пожал. — я тогда просто парень из бара. И вот мы уже занимаемся сексом в комнате на втором этаже. Она вся в моих руках, тёплая, реальная, мы нюхаем порошок, и все так прекрасно. Я пытаюсь зацепиться за этот момент, но не удаётся. Мои мысли уносятся в тот день, когда погиб мой отец, и я теряю Амелию. Я тону в воспоминаниях. Прихожу в себя лишь, когда падаю на кровать рядом с ней, тяжело дыша. Она улыбается, обнимает меня и что-то шепчет, но я не слышу её. В мою голову ударяют вещества, и все лишнее стирается. Её голос был совсем не важен. Я хотел лишь уцепиться за эту эцфорию, как можно дольше, и понимал, что она хотела того же. Мы лежали в тишине, голые и обдолбанные, забыв обо всем, пока этажом ниже кипела жизнь. Мы с ней застряли. И застряли одновременно. Мы словно тронули, но тронули вдвоём, держась крепко за руки и улыбаясь. Дно уже близко, но мы этого не замечаем, нас относит волной, и я слежу лишь за её улыбкой, погружаюсь все глубже, глубже и глубже. Я горю в её глазах, надо мной что-то ломается, я вижу яркий свет, её улыбка, её руки, пальцы меж пальцев, мы обнимаем я, я так счастлив. Мы лежали в одном моменте, волна отбрасывала в сторону, но наши руки не позволяли нам потерять друг друга. Нас уносило далеко в океан, но мы и не думали о том, чтобы когда-либо ещё оказаться на суше. Это был прыжок в пустоту, мы оба это прекрасно знали, знали, чтт не вернёмся. В ту ночь я понял, что умру рядом с ней. Я захотел этого. Она стала моим всем. Никогда прежде не думал, что могу любить и вообще когда-либо смогу быть способным на это. Но в тот миг мне показалось это самой настоящей любовью. И мы исчезли. Все затихло. В голове раздавались едва слишимые голоса, я улыбался, она улыбалась в ответ. Я поцеловал её, набрав в лёгкие воды, и мы обнялись, начав тонуть ещё быстрее. Солнце уже своими лучами не пробивало весь пласт воды, и мы окунулись в темноту. И вдруг… Я чувствую под собой песок. Все заливается светом, звучит музыка, и я готов прыгать от внезапно пришедшего счастья. Мы стоим, а вода постепенно сливается вниз, просачиваясь сквозь песок. Мы стоим голые, держа друг друга за руку, и воды больше нет, есть лишь свет, и я целую её, жадно, без шанса, словно она — вдох свежего воздуха, выйдя из душного помещения, словно она была всем, тчо я когда-либо имел или хотел иметь. Она была моим отцом, моей сестрой, и я обнимал её, ведь она подарила мне ощущение, будто моя семья все ещё жива и никогда не умирала. Она растворяется в этом палящем свете, и я следую за ней, на свет, на поверхность. — Пошли гулять! — пробуждает меня её голос. — Но на дворе четыре часа утра… — Тем лучше! Будем гулять до утра. — она засмеялась и тут же подскочила на ноги, начав одеваться. — Ты необыкновенная, — прошептал я, но она услышала. — Знаю, — она улыбнулась. Мы оделись, забрали все свои вещи и, спустившись на первый этаж, взяли каждый по бутылке выпивки и убежали. Дом располагался на берегу озера, у самой кромки леса, через которую вела одна тропинка, по которой мы и пошли. Добравшись до пляжа, я сел сразу на песок у воды, а девушка, скинув с себя одежду, прыгнула в воду. Я вспомнил, как впервые в кого-то влюбился. Об этом никто не знал, даже я сам, однако это произошло и было самой честной и искренней правдой. Я возвращался с уроков, был в классе девятом или десятом, и увидел, как за углом школы, рядом с моим домом, толпа избивает паренька из моего класса. Я подошёл, хулиганы сразу разбежались, оставив его в покое. Сев на корточки рядом с лежащим на земле парнем, я протянул ему сигарету, а на ответ «я не курю», лишь поджёг её и все-таки заставил его за закурить. Он приподнялся, выплюнув изо рта кровь, из носа и разбитой губы ручейками шла и капала на асфальт кровь, а он курил, курил так, словно вовсе не в первый раз: в затяг, не торопясь, явно наслаждаясь. Я курил рядом с ним, так мы и подружились. Он протянул руку, сказав: — Нейт. — Томас. — и сам того не поняв, продолжил. — Я буду звать тебя Ньют. Я не помнил, как это произошло, помнил лишь то, что это ни к чему в итоге так и не произошло. Мы остались друзьями, вместе пошли в один колледж, а мои чувства мало помалу начали угасать. Амелия была вторым человеком, с которым я решил задержаться. Девушка плескалась в воде, радостно взвизгивая от холода и кайфа, я тоже залез в воду, правда в одежде, очевидно, забыв о том, что её надо было бы снять. Подойдя к ней, голой, дрожащей и такой счастливой, целую и убираю мокрые пряди за ухо. Подхватываю её за ноги, приближая к себе и утыкаюсь носом в её макушку. В ту ночь она стала моим всем. Придя в общежитие, мы сразу же разделись и бросились в кровать. Ее соседка умиротворенно спала, и мы старались вести себя потише. Подхватываю Амелию на руки и прижимаю к стене, целуя в шею, спускаясь ниже, проводя кончиком языка от ключиц до живота, от чего та издаёт сдавленный, но чёткий стон. Кладу её под себя и медленно вхожу, каждый раз на максимальную глобину, и она вцепляется ногами мне в шею и спину, что лишь мотивирует меня продолжать. Мы занимались сексом дважды за эту ночь, а потом, выдохшись и устав, легли спать. Я наблюдал за тем, как она спит. Умиротворенно, с улыбкой на лице. Мне хотелось залезть к ней в голову и увидеть те прекрасные сны, что заставляют её так улыбаться посреди ночи. Я долго наблюдал за её лицом, долго не мог уснуть, но когда усталость и желание спать возросли до предела, я наконец повернулся на бок, спиной к Амелии и все-таки уснул. Во сне я видел её, голую, по живот в воде и ждущую меня, с азартом, со страстью, с звериным желанием. Я спал и думал обо всем на свете, будучи под кайфом, и эта ночь была прекрасной. На утро она не помнила ничего из того, что было ночью, а я и не решил разъяснять. Если честно, я рассчитывал свалить ещё до её пробуждения, но не успел и решил остаться. Так начались отношения. Мы не были кем-то очень важными друг для друга, но, как я поняла, у неё не было альтернатив, как и у меня. Мы не выбирали друг друга, мы всего лишь позволяли себе быть вместе. Она любила кайф так же, как и я, и это на в основном только и связывало. Два месяца пролетели абсолютно незаметно, и вот мы уже восьмую неделю засыпаем и просыпаемся вместе. Однажды ночью я проснулся от того, что вдруг не почувствовал тепла её тела под боком. Она сидела на подоконнике и курила, уставившись в темноту. Накинув на себя толстовку, я подошёл поближе и, обняв со спины, не встретил ни одобрения, ни особого желания. Я понял, что лучше отойти, и сел рядом, так же засмотревшись в окно на ночной дворик общежития. — Я когда-нибудь рассказывала, как начала принимать? — Думаю, нет. — небольшая пауза. — Лично я не помню, вобщем. И она рассказала. О своей первой любви, о впервые почувствованном кайфе и передозе, о младшей сестре, что нашла её без сознания, захлебывающейся собственной рвотой. О том, как тяжело было на лечении: от ломки появлялись галлюцинации, все тело ужасно болело, словно его бьют сотни электрический разрядов. Она мучалась, скулила в темноту, а в палате на соседней кровати лежала такая же, как и она, изнывающая от боли и судорог женщина. Амелии было всего восемнадцать, и этот ужас оставил огромный след. — Ты когда-нибудь думал завязать? Я задумался, ведь не знал, что и ответить. Если честно, нет, не задумывался, но побоялся показаться слишком глупым и наивным, поэтому просто многозначно промолчал и вздохнул. — Я думаю каждый день. Каждый день боюсь не проснуться или проснуться, но увидеть мёртвым тебя. Неужели ты не чувствуешь этот постоянный страх, эту паранойю? Мне было нечего сказать, поэтому я лишь обнял её, и та вцепилась руками в ткань толстовки, нача дрожать и плакать. — Я люблю тебя. — шепчу ей на ухо и поглаживаю по волосами, осторожно перебирая пряди и надеясь, что она успокоится прежде, чем разбудит Еву — её ярости только сейчас нам не хватало. — Я тоже тебя люблю. — выдохнула она и, вырвавшись из объятий, проговорила себе под нос. — Но ты не понимаешь. Она легла на самый край, и сколько бы я не пытался её обнять и прижать к себе, все было тщетно. Она плакала, плакала безмолвно, видимо, это была очередная ломка. На утро все прошло, она снова была весела, мы снова занимались сексом, пока Ева была на занятиях, и снова ширялись, не думая и не заботясь ни о чем. Но в ту ночь я впервые увидел в ней что-то человечное, что-то, большее, чем просто тело. Я готов был даже полюбить эту её сторону.