Нестёртые следы

Всё было готово – оставалось лишь нажать кнопку «отправить». Казалось бы, лишь одно движение, одно минимальное усилие – а сколько мужества оно требует. Он ещё раз перепроверил вложения: те самые страницы рукописи, предназначенные только для одной пары глаз, скан неотправленного, пожелтевшего письма 94 года, сканы одного из черновиков “The 2 of Us” (вряд ли Бернард сохранил свою копию, по которой писал музыку), сканы старых фотографий. Сканы… Даже теперь он не смог пойти до конца и отправить всё это обычной почтой, всё из-за пресловутого страха, охватывающего его каждый раз, когда дело касается Бернарда Батлера. А вдруг письмо попадёт не в те руки? Вдруг почтальон окажется недобросовестным, и письмо попадёт не к Берни, а прямиком в редакцию жёлтого издания? Никакое шампанское не стоит подобного риска, поэтому он делает выбор в пользу бездушных технологий. Теперь ещё интересный вопрос – собственно, электронный адрес. Бретт располагал лишь одним – тем, которым пользовался Бернард ещё со времён The Tears. «Да ну, бред какой-то» - рассмеялся сам над собой Бретт. Кто вообще пользуется одной и той же почтой по 15 лет? Всё это великолепие просто улетит в никуда. Впрочем, именно эта мысль и предала ему решимости наконец нажать на заветную кнопку. При этом он испытал чувство, схожее с запуском ракеты в космос – просто взял и отправил свои чувства в опасное и, возможно, фатальное путешествие. Итак, он это сделал. Чёрт возьми, ему 50, у него семья, его жизнь наконец обрела гармонию, а он затеял эти подростковые игры. Бретт чуть было не рассмеялся в голос, но вспомнил, что, вообще-то, сейчас ночь. А может, это всё иллюзия? Нет, Бретт Андерсон, только не начинай. Порядок жизни установлен, лучшего нельзя и пожелать, что тебе ещё нужно? Иногда ему казалось, что в нём сосуществуют два человека: нынешний Бретт Андерсон, практически достигший дзэна, и Бретт Андерсон из 90-х, мятежная душа, которая никак не может найти своё место в жизни. И у этого второго Бретта была незаконченная миссия, которая не оставит его в покое до конца дней. Как бы страшно это не звучало. Подвешенное состояние его отношений с Берни давит на него как глубокая психическая травма, и он никогда не почувствует себя свободным, пока не сбросит с себя этот груз неизвестности. Ему просто нужно услышать внятное "да" или "нет", разве он слишком много хочет? Впрочем, шансы практически равны нулю - его послание наверняка уже затерялось на просторах сети вместе со всеми оцифрованными чувствами. Но он ошибался. В другой части Лондона Бернард Батлер не поверил своим глазам, когда увидел адрес нового входящего письма. Почему именно письмо, а не сообщение, не звонок? Да ещё куча каких-то вложений. Ему стало немного тревожно. И всё же он будет чувствовать себя намного хуже, если отложит прочтение на неопределённый срок или вовсе удалит письмо. Гремучая смесь тревожности и любопытства просто сожрут его заживо. Само письмо было коротким, а его тон – достаточно сухим (к счастью). «Дорогой Бернард, Скорее всего, ты сильно удивишься, получив это письмо от меня. И, думаю, ещё больше ты удивишься его содержанию. В одном из вложений ты найдёшь неопубликованные выдержки из моей автобиографии, в которых ты встретишь своё имя. Предполагаю, что у тебя может не возникнуть желания прочитать их, и это твоё полное право. Что-то даже может тебя разозлить, и я прекрасно понял бы тебя. Но если вдруг тебе захочется поговорить об этом, то я всегда открыт к общению. Надеюсь у тебя и семьи всё хорошо. Искренне твой, Бретт» «Дорогой Бернард», «искренне твой»… Почему ему стало так неловко? Неопубликованные выдержки из автобиографии с его участием? У Бернарда побежали мурашки по спине. Он уже начал жалеть, что всё-таки открыл письмо. Этот человек пытается вернуть его в прошлое, в которое он не хочет возвращаться. Или просто боится? Ладно, с этим он разберётся в последнюю очередь, что там ещё? В следующем вложении оказалось несколько фотографий времён Suede. На одной из них – Бернард в фиолетовой блузке сидит за пианино. Судя по всему, 93-й год. Дурацкая блузка, которую они носили по очереди, толком не стирая. На следующей – они с Бреттом сидят в обнимку с бокалами в руках на одной из многочисленных вечеринок, которые он не переваривал, особенно под конец. Но здесь они улыбаются и выглядят счастливыми. Это, наверное, в тот раз, когда он напился и полез к Бретту целоваться, когда все куда-то свалили, оставив их одних в комнате. Ещё одно фото – он в джинсовой рубашке со своим любимым E355. Должно быть, закулисье благотворительного концерта, где он играл вместе с Manics. Лицо хмурое, ведь им оставалось всего несколько месяцев, и всё катилось к чертям. С каждым днём Бретт раздражал его всё больше, он едва выносил нахождение с ним на одной сцене. Бернард почувствовал, что начинает злиться, поехали дальше. Ему открылся черновик “The Two of Us”. Сам не зная зачем, он начал перечитывать текст, и песня непроизвольно зазвучала в голове. Он уже не помнил, сколько лет не слушал её. Он не мог отрицать, что это одна из самых красивых вещей, которые они написали вместе. «Это могли быть мы с тобой». Чёртово прошлое насело на него как злой старик на Синдбада-морехода. Было ещё письмо, датированное октябрём 1994 года. Значит, Бретт пытался написать ему после его ухода. Почему он ни разу не упомянул об этом во времена Tears? «Дорогой Бернард, Надеюсь, у тебя всё хорошо. Ну, насколько это возможно в данной ситуации. Однако если ты чувствуешь себя лучше, чем я (а я чувствую себя паршиво), и у тебя получилось оставить тёмные дни позади, то это прекрасно, я только порадуюсь за тебя. Я, может, и хотел бы, чтобы это было письмо-извинение, но оно вряд ли получится таким, ведь прошло уже несколько месяцев с твоего ухода, и ещё больше времени с тех пор, когда мы перестали нормально общаться. Так что, можешь считать это запоздалой попыткой извиниться. Не жду скорейшего ответа, да и вообще никакого, потому что ты наверняка ещё злишься на нас, и на меня в особенности. Но, думаю, ты согласишься, что не всегда всё было ужасно, и у тебя остались хоть какие-то приятные воспоминания. Бретт» На этот раз без «искренне твой». Бернард усмехнулся и попытался представить свою реакцию, если бы он всё-таки получил это письмо тогда, в октябре 94-го. Вряд ли в то время он продолжал страдать 24/7, но письмо, скорее всего, разозлило бы его, вызвав в памяти все неприятные моменты его последних месяцев с группой. Тогда оно показалось бы ему высокомерным и снисходительным, ведь даже эта попытка извиниться выглядела типично по-Бреттовски, то есть по-мудацки. Но сейчас он понимал, что это жалкое письмецо, должно быть, стоило Андерсону немалых усилий, эти жалкие пару строчек могли сильно ударить по его гордыне, которая в итоге победила, раз письмо так и не было отправлено. Или, всё же, это была не гордыня, а стыд или страх? Бернард взглянул на часы – время подходило к часу ночи. Элиза и дети спокойно спали, и он вдруг почувствовал себя неверным мужем, который по ночам переписывается с любовницей. А может, в какой-то степени, так оно и есть? Разумеется, Элиза не слепая и не глухая, и не могла не замечать слухов, которые ходили о них с Бреттом. Но она всегда была слишком тактична и мудра, чтобы поднимать эту тему, она всегда уважала то, чем он занимается, и, в том числе, главу его жизни под названием “Suede”. Уйдя из группы, он дал самому себе обещание навсегда перелистнуть эту страницу, и много лет ему удавалось отсиживаться за защитными стенами, сооружёнными у себя в голове. Даже играя с Tears, он не рассматривал (или, по крайней мере, пытался не рассматривать) этот проект как возвращение в прошлое. И вот теперь он погряз в воспоминаниях, хотя мог бы проявить силу воли сразу удалить письмо. Но раз уж он покатился по этой наклонной, то нужно узнать, что ждёт его в самом низу. Он открыл документ с теми самыми неопубликованными страницами. Саму биографию он не читал и не собирался читать, и даже не из-за того, что это Бретт, а лишь по той причине, что ему не слишком по душе сам концепт автобиографии как элемента тщеславия и самолюбования. Он никогда не представлял себя, пишущим о себе любимом, а вот Бретту это вполне подходило. «Ты слишком много думаешь, Батлер, а это вредно» - сказал он сам себе и приступил к чтению. «Я как-то сразу почувствовал себя комфортно рядом с ним. Его тихий голос и застенчивое поведение успокаивали, давали ощущение уюта. Он очень сильно отличался от Мэта и Саймона, с которыми можно было отлично пошуметь и подурковать, а Бернард… он был как ласковое весеннее солнце, которое не жарит, но приятно согревает тебя. Или как вечерний весенний ветерок где-нибудь в конце апреля-начале мая. Это всё может прозвучать смешно, но именно такие ассоциации он вызывал у меня в начале нашего общения. Он много говорил о музыке и любимых музыкантах, даже очень много, и слушать его было очень интересно. Иногда я так заслушивался, что не замечал, как он заканчивал свою мысль и смотрел на меня, ожидая реакции, а я всё сидел заворожённый, и ему приходилось махать мне перед лицом. После этого мы начинали хихикать как идиоты, и его хихиканье было одновременно одной из самых неловких и милых вещей, которые я встречал» «Ласковое весеннее солнце», «вечерний весенний ветерок»… Давно ли Андерсон стал таким сентиментальным? Что-что, а поэтический дар Бретта он никогда не ставил под сомнение. Да, они спорили, даже ругались из-за текстов, рождавшихся под воздействием стимуляторов, но Бернард был на 200 процентов уверен, что Бретт мог прекрасно обойтись без всякого допинга, чтобы написать не просто хороший, а превосходный текст. Ах, к чему опять вспоминать об этом. Он продолжил чтение. «Я даже не могу сказать точно, когда наступило это пресловутое начало конца. В какие-то моменты, когда я был не сильно обдолбан, я чувствовал, что у Бернарда накопились претензии ко мне, и их было гораздо больше, чем он мог высказать вслух. Наверное, так происходило потому, что он чувствовал, что он как будто один против троих, что силы были не равны. Кто-то скажет, что мы вели себя как инфантилы, но ведь, на самом деле, наша эмоциональная зрелость порядочно отставала от физической. У Бернарда же всё как раз было наоборот. У нас были проблемы с дисциплиной, особенно у меня, и, полагаю, что он просто не мог нам больше доверять. И это добивало его. А меня добила его женитьба. Знаете, это из той серии, когда тебе кажется, что всё худшее, что могло случиться, уже случилось, и вот на тебе. Сейчас его решение мне кажется вполне естественным, ведь, по-хорошему, у каждого должна быть какая-то своя жизнь за пределами группы, но тогда это казалось крайне возмутительным, учитывая ту кошмарную ситуацию, в которой мы находились. У нас были большие сложности с записью альбома, мы едва выносили друг друга, и посреди всего этого хаоса Бернард решил сыграть свадьбу. Я вложил в лирику альбома свои не самые позитивные чувства, а у него, видите ли, новый этап в жизни, медовый месяц и прочая романтическая ерунда. Я очень боялся, что всё британское медиа-пространство будет смеяться над нами». Ну конечно, Бретт не мог не упомянуть про этот эпизод. «Казалось крайне возмутительным»? Да он был просто в ярости, если говорить о той ярости, на которую Бретт был в принципе способен. На свадебной вечеринке он не швырялся бутылками и не бил зеркала, но его выражение лица весь вечер говорило о многом. Таким хмурым Бернард не видел Бретта никогда, и это не могло не испортить ему настроение ещё больше. После такого о нормализации отношений не могло идти и речи. Он ещё раз перечитал последний абзац и удостоверился, что нынешний Бретт так и не отпустил эту ситуацию, хоть он и пишет о том, что теперь она кажется ему естественной. Чёрта с два. Мягко стелет да жёстко спать. Он, Бернард, в какой-то степени испортил их образ рок-группы, в которых никто не заводит семьи до седых волос. «Я пришёл на студию рано утром на следующий день после его ухода. Когда я вошёл, мне в глаза ударил яркий солнечный свет, от которого мне стало плохо, и я поспешил наглухо задёрнуть все шторы. В полумраке я сел прямо на пол и просидел так достаточно долго, словно в оцепенении, прикованный к полу силой тяжести всего происходящего кошмара. Подозреваю, что плохо мне стало вовсе не из-за света. Такое случилось со мной в первый раз с тех пор, как он присоединился к группе – обычно мой приход сопровождался трелями его гитары. Бернард всегда приходил раньше всех и наигрывал что-то в ожидании нашего прихода. Часто я приходил вторым, и мы просто сидели молча под его медитативное бренчание. И вот, в один прекрасный (ужасный) день я оказался в студии, которая показалась мне склепом из-за той звенящей тишины, которая стояла там. Тогда я полностью осознал смысл фразы «всё познаётся в сравнении». Ещё совсем недавно я сходил с ума от нашей ругани, мечтая просто нажать воображаемую кнопку mute, чтобы выключить весь этот шум, а теперь мне безумно хотелось услышать один-единственный звук гитарной струны. Или клавиш. Или чьё-то неловкое хихиканье. Ещё чуть позже я осознал смысл фразы «что имеем - не храним, а потерявши - плачем». Мне было 27, а я всё ещё учил новые слова как ребёнок». Последнее предложение заставило Бернарда призадуматься. Все эти годы (ладно, не все, но некоторое время после ухода из Suede) он гнал от себя мысль о том, что он потерял, покинув группу. Или кого потерял. Видит бог, или кто там всеми нами управляет, он никогда не хотел, чтобы у них с Бреттом получилось так, как получилось. Да, они были очень разные, но Бретт всегда был для него одним из самых интересных людей, которых он встречал в своей жизни. Им никогда не было скучно вместе, они всегда находили темы для разговоров, а если надоедало разговаривать, то можно было просто вместе помолчать и послушать любимую музыку. Однажды они провели ночь, переслушивая дискографию Боуи. Все вышедшие на тот момент альбомы, все до единой песни, обсуждали музыку и тексты, спорили, и в какой-то момент даже чуть не поругались. Такое было возможно только вместе с Бреттом, и такое больше не повторится никогда. «Остановись, Батлер, твоя ностальгия зашла слишком далеко» - строго одёрнул он себя. Он снял очки и откинулся на спинку стула. Что ему делать дальше? Он мог запросто проигнорировать всё, что увидел и прочитал, или сделать вид что разозлился, хотя клубок его чувств включал в себя что угодно, только не злость. Неловкость, смятение, недоумение, среди которых, к его ужасу, затесалась и ностальгия. «Что ж, мне почти 50, и, наверное, я должен принять это как нечто естественное, то, что происходит со всеми в этом возрасте». Делать вид, что прошлого не существует, по крайней мере, странно, ведь оно формирует наше настоящее. А он любил своё настоящее, разве нет? Да, он любил его, но оно было слишком… нет, не скучным, но слишком ровным, гладким, как чересчур идеально обработанная поверхность без единой шероховатости и зазубрины. Сейчас его никто не раздражал и не бесил, как раньше Бретт, Саймон и Мэт, которые были не зазубринами, а настоящими занозами. Нет, он бы не хотел вернуться в прошлое, чтобы терпеть их поведение, подогреваемое различными веществами. Ему просто надо было… ему надо было написать ответ. Он набирал этот самый ответ раз шесть, и каждый раз стирал, потому что он получался до нелепого официальным, как будто они вели деловую переписку как бизнес-партнёры. Он лез целоваться к этому человеку, чёрт возьми! Хотя это и было давно и уже кажется, что неправда. В конце концов, он написал одно-единственное предложение: «Думаю, что нам нужно встретиться и поговорить. Позвони мне, когда сможешь, номер всё тот же».