I'll wait for you for as long as it takes

      У Мегуми кошмары. Настолько реальные и колючие, что почти каждую ночь он просыпается с острой болью в груди. Дышит сорвано, чувствуя, что подушки снова мокрые, а пальцы слишком дрожат, чтобы ухватиться за края покрывала и убедить себя: это сон. Всего лишь сон. Воспаленные глаза переходят от одного угла к другому, цепляясь за стену, к которой не без помощи Нобары прикреплены десятки фотографий. Кусочков времени, когда все было хорошо. Когда они верили, что все будет хорошо.       Он жмурится, чувствуя, как виски вот-вот разорвет от ноющей боли и гонит остатки сна, ведь иначе страх снова лишит его возможности двигаться. В горле пересыхает, отчего каждый вдох словно царапинами по стенкам. Он тянется за стаканом на тумбочке, замечая загоревшийся экран смартфона.       Тот уведомляет о входящем звонке вибрацией, отвлекая и высвечивая такое знакомое, но до скрежета в зубах надоедливое: Сукуна.       Мегуми не хочет брать, убеждает себя в этом. Прикрывает глаза, выдыхая и пытаясь выровнять дыхание, а вместе с ним — беспорядочный стук сердца. Остатки, теперь уже безобидного сна, табуном мурашек напоминают о себе, но теперь чуточку легче. Он выпивает воду залпом, ведя плечом и взлохмачивая волосы.       За окнами все еще темно и оглушающе тихо, будто мир разом вымер и единственный уголок, в котором теплится жизнь — его комната, покидать которую с каждым разом становится все труднее.       Один пропущенный, но парень не сдаётся. Звонит снова. На экране высвечивается красная иконка трубки рядом с ровной цифрой три. За ней ещё раз. Секундная тишина и снова, пока Мегуми не оттаивает, сжимая губы и не проводит пальцем по экрану, принимая и недовольно говоря простое:       — Чего тебе?       — Соскучился, — уверенное и бесстыдное с того конца, как будто и не пришлось звонить пять раз, чтобы получить желанный ответ на шестой.       — Ночь на дворе, — пауза, — придурок.       — Но ты все же взял, — кажется, с ухмылкой.       И Мегуми, если честно, нечего ответить. Никак не оспорить, поэтому он молчит, прислонившись к стене и чувствуя холод сквозь ткань футболки. Молчит даже дольше, чем в прошлый раз, удерживая телефон и невольно прислушиваясь к чужому дыханию. Размеренному, даже несколько ленивому. С Юджи не так, тот говорит часто, буквально тараторит и дышит ровно-ровно, когда вдруг замолкает, чтобы услышать его ответ. Хотя сейчас Мегуми все бы отдал, чтобы вернуть те минуты их разговоров по вечерам, которые сейчас лишь кажутся зыбкими частичками прошлого.       — Я, — Мегуми прочищает горло, — не знаю, чего ты от меня ожидаешь и каких слов ждёшь.       — Мне достаточно и твоего молчания, — Сукуна впервые серьёзен. — Чтобы знать, что ты в порядке.       — А я разве был не в порядке? — Мегуми пытается отшутиться, но в голосе проскальзывает уже приевшаяся горечь.       Он не спрашивает Сукуну о том, почему тот продолжает звонить иногда, словно чувствуя то, насколько стремительно он тонет в мыслях и бьющих наотмашь воспоминаниях. Отчасти, он не хочет слышать ответа. Точнее, он боится его услышать. Боится лишиться зыбкой стены, сдерживающей непонятные, неправильные, горько-отравляющие отношения.       — Ты знаешь, о чем я, — тихо, даже как-то ласково звучит с того конца, что ему сбивает дыхание, — не ври хотя бы себе.       — У меня все под контролем, — после некоторой паузы говорит он, пальцами сжимая покрывало и отводя взгляд от стены с фотографиями, потому что слишком больно на них смотреть сейчас. Потому что вина, пусть и неоправданно взваленная на плечи, давит похуже любого груза. После всего, что произошло. После того, как…       Мегуми задыхается. Вдруг чувствует, как воздуха становится мало, в ушах нестерпимо звенит, а губы беспомощно раскрываются, в попытке ухватить хотя бы частичку воздуха. Ему больно. Он не хотел, не хотел, чтобы все так обернулось. Он не хотел разрушать тот хрупкий мир, который им удалось создать. Если бы, если бы он знал. Знал заранее, что все так обернется. Если бы все было иначе.       — Фушигуро, — словно сквозь толщу воды, но слишком слабо и тихо, что едва разберешь отдельные буквы. — Фушигуро, черт тебя дери!       Он едва слышит. Отголоски букв, как будто к нему пробиваются сквозь толщу воды, пока перед глазами предательски темнеет, а голову нестерпимо сжимает тисками.       Сукуна в ярости. Нет, это что-то другое, в его голосе звоном что-то более яркое, ослепляющее. То, что парень обычно не покажет, не раскроет. Но это ведь Мегуми, от которого Сукуне уже давно крышу — плавно — сносит.       Да так, что тот и не против, лишь бы ухватить лишнее мгновение, стать ближе, перешагнуть гордость, до этого давившую на горло и не дававшую прорваться словам наружу. Поэтому Сукуна срывается — на мольбу в яростном крике:       — Мегуми! Слышишь меня?!       Волнение, точно, именно оно. Оно осколками разлетается и оседает в памяти. Такое неожиданное для Сукуны, не вяжущееся с ним. Чуждое. И, до зуда в груди, слишком правильное.       — Не забывай, как дышать чертов придурок! Только попробуй задохнуться, я тебя живым из-под земли достану.       И Мегуми слышит, а после смеется. Сдавленно, но смеется, выпрямляясь и дрожащими пальцами стирая бусинки пота со лба. Морщится немного и придвигает телефон ближе к уху, прикрывая глаза:       — Кажется, я все же ошибся.       Разбирает в чужом шепоте — совсем рядом, будто за спиной — облегченное чертыхание, вслед за которым тихое: «не пугай меня».       С улицы, наконец, доносятся отдаленные звуки проезжающих машин, неужели им есть куда ехать даже в столь позднее время? Интересно, к кому? С какой целью? Сделает ли эта поездка их счастливее? Станет ли последней?       — К-как? — не говорит, а едва ли не хрипит.       — Что?       — Как ты понял, что мне снова?..       — Потому что ты ходил к нему.       — Откуда ты? — Мегуми сводит брови к переносице, закусывая губу и желая пробить головой стену, чтобы не помнить, забыть, стереть.       — Юджи сказал, — Сукуна замолкает на миг, — он волнуется о тебе.       — Ты ведь не говорил ему?       — Нет, но, думаю, он и сам все понял. Ты дружил с ним последние три года, разве от него можно что-то скрыть? — Сукуна усмехается и впервые при упоминании брата не звучит язвительно или раздраженно.       — И все же, не говори, — Мегуми устало выдыхает, качнув головой, — что у меня кошмары. Он и без того разбит.       — А ты? Что насчет тебя?       — Я в…       — Только попробуй сказать это ещё раз, и тебе придется впустить меня к себе, потому что я приду, даже не сомневайся, — обрывает его парень, звуча очень серьезно.       Мегуми верит, потому что уже знает Сукуну достаточно, чтобы различать его глупые шутки и слова, легко воплощаемые в реальность.       На самом деле, он бы и рад вернуться во времени, когда они с Юджи впервые столкнулись в коридоре школы и едва не пробили друг другу лбы, каждый увлеченный своим телефоном. Как сидели в мед кабинете через пару недель, из-за того, что в обоих вдруг взыграла злость и желание бороться за справедливость. После были игры в бейсбол после уроков, где на них частенько ворчала Нобара и незаметно присоединилась к их обедам на крыше, то и дело повторяя, что вообще-то на диете и не нужно прямо перед её лицом есть эти прекрасные пончики, если они не собираются ими делиться.       Посиделки в заброшенном классе, когда Юджи приходило в голову начать рассказывать какую-нибудь старую легенду, связанную с призраком ученицы. В итоге Мегуми становился козлом отпущения, чья рука была полностью во владении Кугисаки, утверждавшей, что ей ни капли не страшно и сжимавшей его предплечье с невероятной силой, что говорило об обратном. Их прогулки по городу, наполненные едой из милых лавочек, стоящих то тут, то там, покупками и фотографиями в не самых лучших позах. Нобара утверждала, что это все тёплые сердцу воспоминания, а им оставалось лишь верить и кривляться на камеру.       Затем — знакомство с Годжо Сатору, что заменил ему брата и отца, когда Юджи с Нобарой неожиданно оказались у него на крыльце с вещами и безбашенной идеей съездить к морю. А все потому, что за окном было давно не лето, но что-то подсказывало Мегуми, что их это не остановит. Искры в глазах друзей говорили сами за себя и словно бы звали в очередное путешествие, которое он не смог бы забыть.       — Приятно познакомиться, Годжо-сан, — вежливое от двоих друзей было ожидаемым, с легким опозданием со стороны Юджи, что удивленно (заинтересованно) рассматривал чужую внешность.       — Так это вы те ребята, благодаря которым Мегуми-чан больше не походит на хмурую тучу! — Годжо тогда рассмеялся, хлопнув его по плечу и предложив подвезти их, не зря же он столько мучился ради получения водительских прав, не так ли? Учитывая, что их удалось сдать лишь с седьмой попытки — удачное число, любил повторять Годжо — Мегуми был очень озабочен их безопасностью. И правда пытался убедить всех в том, насколько это ужасное решение.       Но все обошлось, и они даже встретили закат, улыбаясь в камеру Нобары и слушая рассказы Годжо, легко вписавшегося в их компанию. Вода была прохладной, но и это не остановило Юджи, успевшего избавиться от обуви и вошедшего по щиколотки, смеясь счастливо. Тогда парнишка выглядел так, словно сорвал куш. Он звал их, улыбаясь ярко и лишь Годжо присоединился, оставляя их на берегу и выглядя так, словно и не он в следующем году собирался выпуститься из университета. В тот момент Мегуми не заметил, но на лице Годжо впервые за последние два года появилась ранее забытая эмоция — волнение.       После были подготовки к итоговым экзаменам у Мегуми дома, ужин на четверых, иногда являвший собой еду на заказ, ведь готовка занимает уйму времени. Ночевки, когда Юджи на полу у него в комнате с вопросами и темами для разговоров, от которых Мегуми как ни странно не уставал. Обсуждение нового томика манги и глупые предложения посмотреть сериал залпом прямо за пару часов до контрольных. Юджи смотрел внимательно, упрашивал, и Мегуми сдавался. Годжо, словно по щелчку, присоединялся к ним во время ночных посиделок и, на удивление, не стремился подстебать или включить режим всезнайки.       Потом, неожиданно вдруг, лёгкий румянец отразился на лице друга, когда они сидели втроем с Нобарой в кафе недалеко от школы. Понимающие взгляды последней, в такие моменты молчавшей и не подкалывавшей их. Казавшейся слишком уж взрослой и мудрой. Вдох, наполненный неуверенностью, и тихое:       — Кажется, я влюбился.       Глупая-глупая, нежная улыбка. За ней — цветы, такого красивого небесного цвета на столе, и на вопросы о том, откуда: смущение, не вяжущееся с уверенным в себе Годжо. Сложить дважды два было не трудно. Мегуми улыбался счастливо, пусть и сначала притворно хмурился, спрашивая, почему они так долго ему ничего не говорили.       Все было хорошо. Всё было так, как должно было быть. Юджи сиял ярче звёзд, и обнимал чаще, повторяя, что он тоже должен влюбиться и поскорее, ведь тогда они — друзья навеки — будут дурачками вместе. Мегуми смеялся только, убеждая его, что хватит и одного дурачка на двоих, иначе они того гляди что-нибудь непоправимое сотворят.       А после.       После день рождения, дождь, слишком сильный и упрямый, авария: несчастный случай. Выкарабкается? Трудно сказать. Сколько времени потребуется? Может год, может и все десять. Не помнит? Лишь частично. Тебя — да, но не его.       — Мегуми?       Не Юджи. Что делать? Ждать, но не давить. А Юджи? Что делать Юджи, который теперь сломлен, растоптан, мёртв внутри от ноющей боли?       — Я-я тут, — выдыхает рвано, выныривая из воспоминаний. — Не кипятись.       — О чем думаешь?       — Да так, — он жмет плечами, словно собеседник увидит. Задумчиво проводит рукой по простыням, задаваясь вопросом о том, когда же начались их ночные разговоры. Не несущие смысла, просто чтобы отвлечь мозг от цепких лап слишком реальных снов. — О том, как все было просто раньше.       И обрывает себя, не желая продолжать. Сукуна не давит, не развивает эту тему, вместо этого интересуясь:       — Могу я кое-что спросить?       — Что?       — Почему ты мне ни разу не улыбался? — голос Сукуны в окружающей тишине не звучит так, словно он расстроен. Скорее в нем скользит интерес. Искренний и несколько недоумевающий, будто он и сам не может найти стоящего ответа.       — А была причина для моих улыбок?       — С Юджи они тебе были не нужны, — без упрека, но холодно, почти безразлично, но Мегуми знает эту интонацию. Теперь знает и, возможно, никогда не забудет. Да и захочет ли?       — Это ревность?       — Возможно.       Мегуми давится воздухом. Молчит, потому что знать и получать подтверждение, жгущее внутренности: разные вещи. Слышать от самого человека — не одно и то же, что и догадываться. Думать. Надеяться.       — Теперь мой черёд, — он вскидывает взгляд к потолку, игнорируя, сковывающее лёгкие, чувство испуга и нетерпения. — Почему тебя ко мне, — прерывает сам себя же, слыша беспорядочный стук сердца, — так тянет?       Сукуна слышит, но не отвечает. Дышит только, словно бы убеждая, что все еще тут, не ушёл. Не уйдёт. А потом улыбается будто, Мегуми не знает точно. Не видит, чтобы убедиться. Но что-то ему подсказывает, что, да, улыбается. Ему одному.       — Откроешь? — после тихо-тихо, почти рядом, словно сидит всего в нескольких сантиметрах и дает знать о себе лишь голосом, не прикосновениями. — Пожалуйста.       Внутри Мегуми что-то надрывается. Что-то, что до этого тонкой струной удерживало его и теперь оборвалось, лишив почвы на пару мгновений. Которых хватило. Хватило, чтобы неожиданно для себя подорваться с места, пройти гостиную и остановиться у входной двери, занеся руку над замком. Зажмуриться, другой все еще держа телефон у уха и слыша его.       Щелчок.       — Потому что, — Сукуна действительно улыбается в своей манере, приподняв лишь уголки губ, обычно отражающих надменность и снисхождение. Но не сейчас. Сейчас в них лишь чувства, до этого прятавшиеся за семью печатями. Он опускает свой телефон, — я по тебе давно уже с ума схожу.       Мегуми смотрит, смотрит, смотрит. С испугом, с облегчением, и с ужасающей усталостью. Намеревается шагнуть вперёд, но вместо этого отступает, качая головой и обхватывая себя за плечи. Всхлипывает вдруг, тихо, вымученно, после шепча:       — Я не в порядке.       Вскидывает взгляд на него, теперь плача навзрыд. Давясь своими же словами и тем, что пожирало изнутри постепенно, пока Сукуна не ворвался, вытаскивая из пучины. Не давая задохнуться, как бы обещая, что, если потребуется, разделит дыхание на двоих.       — Я не в порядке, слышишь?! — не кричит, а передаёт глазами, дрожью в руках и складкой между бровей.       И не сопротивляется. Сам тонет в объятиях, руках, что нежно и как-то заботливо притягивают ближе, придерживают за шею и спину, не давая упасть. Гладят осторожно, пока над ухом словно набатом:       — Ты не один. Я здесь.       Вдыхает, слыша уже знакомую смесь кофе и сигарет, исходящие от чужой кофты, в которую пальцами до посинения цепляется. Дрожит, все еще плача и не слыша ничего, кроме его голоса.       — Если бы тогда мы, — шепчет словно в бреду, не в силах закончить.       — Ты не виноват. Ты не знал, что такое произойдет. Сатору жив, — Сукуна слегка отстраняется, вынуждая посмотреть на себя сквозь пелену из слез. — И он вспомнит. Юджи этим не сломить, не мне говорить тебе об этом.       Мегуми хочет верить. И верит, обмякнув, пока не оказывается на полу прихожей, все также держась за чужую кофту и пытаясь взять себя в руки. Сукуна садится рядом, прислонившись к стене и не выпуская его из своих объятий.       — Мне остаться? — говорит, когда Мегуми сонно прикрывает глаза и дышит не так напряженно. Когда Мегуми сам находит его руку, неуверенно прижимая свою ладонь к его и смотря совсем в другую сторону. Потому что если их взгляды пересекутся, в его глазах будет отражаться даже то, что он и сам до конца не осознает.       — Думаю, — неловко начинает, чувствуя, как Сукуна переплетает их пальцы. — Я по тебе тоже, — вслушивается в стук своего (Сукуны) сердца и признается, — с ума схожу.       И это равносильно согласию. И этого Сукуне достаточно.