I'll wait for you for as long as it takes

      У Юджи тот день на сердце выгравирован кровью, напоминая о себе каждой мыслью, каждым вдохом, каждым шагом. Потому что он давно уже на орбите одного только Годжо Сатору, который стал светом в конце туннеля, маяком в кромешной тьме разбушевавшегося моря. И, наверное, поэтому каждое утро ему все сложнее вставать, зная, что сегодня вновь он встретит лишь учтивость и вежливость, за коими не последует узнавание и тепло в глазах того, кого он сильно и навечно.       Тот день до сих пор под веками жжется, потому что Юджи сидел с Мегуми в коридоре больницы с тошнотворными белыми стенами, то и дело смотря в стеклянные раздвижные двери и красную табличку с вселяющим страх словом реанимация. В ушах все еще сирена звучала так, словно норовила разбить барабанные перепонки к чертям, а перед глазами кровь, яркая и совсем неподходящая Сатору. Его Сатору, что улыбался часто и смеялся столько же, вгоняя его в краску предложением пожить вместе, завести собаку и перебраться в центр города.       Все было в порядке до тех пор, пока на встречу их машине не выехала другая — тоже легковая, потерявшая управление и скользящая по мокрому асфальту. Сатору был за рулем, они с Мегуми — на заднем. Неприятный скрип и звук удара, резкая боль и минутная темнота, после которой все вокруг покрылось дымкой. Юджи не помнил, как набрал скорую, но перед глазами отчетливо бледный Мегуми, едва державшийся на ногах, и Сатору, не приходивший в себя даже в тот момент, когда его водрузили на каталку и подключили кислород. Сатору, лежавший перед ним и дышавший через раз. Сатору, сохранявший молчание в ответ на его мольбы и беззвучный плач.       Его тут же забрали вглубь больницы, а их направили к травматологу: проверить на наличие сотрясения. Но Юджи отказывался яро и упрямо сидел под дверями, считая каждую прошедшую секунду и отказываясь верить, что все может вдруг оборваться. В его глазах застыли разбушевавшиеся эмоции, которым он так и не позволил вырваться за берега век, крепко обнимая Мегуми и повторяя, что все будет хорошо. Убеждая то ли его, то ли себя. То ли их обоих, потому что другого выхода не оставалось.       Нобара приехала к вечеру, запыхаясь и выглядя встревоженной. Не сказала ни слова, только села рядом, сжимая их руки и просидела с ними вплоть до самой ночи, пока Юджи не убедил ее вернуться и отоспаться.       — То же касается и вас, — сказала она, но настаивать не стала. Знала, что все равно не послушают и поступят так, как сами найдут нужным. Мегуми молча кивнул на прощание, но тоже остался, обреченно опуская голову на его плечо и сжимая руку, будто только та помогала стоять на грани реальности. Тогда Юджи вновь повторил, что все образуется.       И почти поверил.       Почти, потому что на следующее утро, войдя в палату и увидев очнувшегося Сатору, вместо узнавания наткнулся на слегка заинтересованное, из тех, что скользят в голосе при первой встрече:       — Мегуми, это твой друг?       И почувствовал, как что-то до этого державшее его на плаву, раскрошилось. Превратилось пыль, которая того гляди исчезнет при дуновении ветра.       — Т-ты не узнаешь его? — пораженное от друга, что сидел рядом с Сатору и до этого самого момента был уверен: самое ужасное уже позади.       — Мы были знакомы? — в вязкую тишину, после которой Юджи хватило лишь на кивок и торопливое: «Я скоро вернусь, забыл кое-что у регистратуры».       Несколько шагов по коридору, и он сорвался на бег, лишь на улице позволяя себе остановиться, чтобы после упасть на землю и руками по асфальту, чувствуя, как осознание медленно, но верно убивало его. Он не кричал, не мог кричать, за него это делало сердце, разрываясь в клочья и убеждая в том, что не подлежит восстановлению. Что не скоро будет напоминать нечто, схожее с исходным состоянием.       После разговоры с врачом, когда тот лишь качал головой и убеждал, что при амнезии трудно быть уверенным в чем-либо на сто процентов. Возможно, воспоминания к нему вернутся, частично или полностью, или же нет. Необходимо время и вера. И просьба не торопить события, не сваливать на Сатору тонну информации, и продолжать надеяться на чудо.       На чудо, в существование которого почти не верится. Юджи не знает, не знает, что делать. Приходит раз в неделю, перед заветной дверью чувствуя, как все внутри сжимается неожиданно и воздуха вдруг перестает хватать, пока неуверенная мысль птицей бьется на задворках истлевшего сознания: «Вдруг сегодня узнает? Позовет как раньше?»       Протянет руки, позволив приблизиться как можно ближе, чтобы разглядеть в головокружительных глазах бесконечность вселенных. Улыбнётся слегка, отчего лучики от глаз к вискам поднимутся и осветят все вокруг. Поделится стуком своего сердца, пока Юджи наконец обнимет как раньше, чувствуя под пальцами уже родную спину. Но все это лишь крохи надежды, почти прозрачной, пока он стоит в коридоре и оттягивает момент жгучей реальности.       А после открывает дверь, в одной руке сжимая небольшой букет незабудок, что можно будет поместить в вазу у подоконника, обычно пустующую. До этого были и гелиотропы и сирень, приносившие в палату частички весны. Каждый такой букет, как молчаливое признание в чувствах, раскрыть кои он пока не в силах. Незабудки, как и само их значение «воспоминание», словно крохотный оплот его обещания помнить до тех пор, пока Сатору тоже не вспомнит. И если для этого понадобится не один месяц, Юджи постарается, потому что это все, что может сделать его израненное сердце. Всё, что помогает ему чувствовать землю под ногами и двигаться вперёд.       — О, — слышит первое, переступив порог и все еще не поднимая головы, ведь ему нужно для начала собраться и убедиться, что ничто не выдаст слов. Тех, что бьются громко и ударяются о связки, тяжело стягивающие горло и мешающие сделать лишний вдох. — Мой верный посетитель. Я уже начинаю ждать субботы больше, чем четвергов, когда дают действительно восхитительные шоколадные пудинги.       — Не говорите ерунды, — выдавливая улыбку, Юджи на секунду позволяет вскинуть себе взгляд и проходит внутрь, замечая, что прошлый букет успел завянуть и растерять все свои краски. Истлеть, растеряв крупицы жизни.       — Эти цветы для меня? — лукавое за спиной, что не может не вызвать трепет в груди.       — Вам зачем? Для милых медсестер, что мучаются днями и ночами, ухаживая за вами, — Юджи больше не вздрагивает от собственной же лжи, и немного гордится тем, как сохраняет лицо, хотя уже долго находится на грани. Прячется за осторожно построенным замком из песка под названием «в порядке».       Тот когда-нибудь превратится в ничто под давлением особенно сильной волны. Но сейчас он может только наблюдать за Сатору, когда тот не видит: взглядом вести от светлых волос, заметно отросших и слегка прикрывающих шею сзади, к бровям и глазам, направленным в строчки очередной книги. Носу, с кончика которого боязливо опускается к губам, раньше встречавшим с самой теплой улыбкой, какую он только мог себе представить.       — Обижаешь, — Сатору, видимо, дуется за спиной, словно и не будущий выпускник университета. Хотя, теперь стены учреждения он покинет позже остальных, но не похоже, чтобы его это сильно волновало.       — На правду не обижаются, — Юджи даже улыбается, наконец отступая от подоконника и выбрасывая сухие стебли в урну. Неуверенно обернувшись к пациенту, он не ожидает встретить несколько оценивающий взгляд, вслед за которым следует задумчивое:       — Ты уверен, что мы с тобой ладили?       И в вопросе этом нет ничего, что должно вызывать глухую боль, от которой хочется закричать во весь голос, но он ее испытывает и на миг ослабляет маску, выставляя напоказ брови, ломающиеся о складку у переносицы, глаза наполняющиеся сожалением до краев и тень у самых уголков губ, совсем отличную от ямочек. Всего на миг, после смеясь легко и прикрывая глаза, чтобы в лишний раз не смотреть в его сторону.       — Если не верите мне, спросите у Мегуми, — тянет наконец, смотрит на наручные часы и пытается показаться изумленным, — Боюсь, мне придется сейчас уйти, совсем забыл про одну важную встречу.       — Ты вернешься? — в спину почти знакомое, почти родное, что вынуждает остановиться и обернуться.       — Что? — отрывисто и слишком шокировано, до дрожи в пальцах. С отголосками надежды, что птицей вновь начинает биться в груди.       — Сегодня вернешься, — Сатору склоняет голову, слегка улыбаясь ему, — ко мне?       — Я…— Юджи хмурится слегка, теряясь и боясь сказать что-то не то, отводит взгляд и выдавливает из себя измученное: — Если успею до того, как часы приема посетителей не закончатся.       — После девяти никто сюда даже не заглядывает, — лукаво поигрывая бровями, Сатору усмехается. Почти как раньше, когда предлагал сделать что-нибудь из ряда вон выходящее.       — Вы слишком беспечны, — выдыхая, парень качает головой и направляется к двери, слыша в спину улыбчивое и беззаботное:       «Буду ждать!»       И, разве он в силах отказать? Не послушать и не прийти? Юджи не настолько силен, не настолько еще залатал кровоточащие раны, кои не вылечишь уже знакомым хирургическим путем, чтобы стойко держаться и скрывать горечь. Ведь он все еще сильно и навечно, и это давно уже не лечится. Давно уже по венам течёт, смешивается с воздухом и дает причину жить.       Перед глазами их первое свидание, что прошло неловко и было наполнено неуверенными попытками узнать друг друга лучше, разобраться с чувствами, донести их как можно правильнее.       Они тогда гуляли в парке, пока еще не прикасаясь, но чувствуя присутствие друг друга. Сатору был разговорчив, смотрел внимательно и улыбался только ему, идя настолько рядом, что их плечи порой слегка сталкивались и вызывали крохотную остановку сердца.       — О чем ты думаешь? — спросил он тихо у Юджи, когда они сели на скамью под тенью дерева.       Юджи растерялся и не сразу нашелся с ответом, молчал какое-то время, рассматривая облака и не решаясь повернуть к нему голову, потому что чувствовал: на него смотрели. Так, как не смотрел никто и никогда. С интересом, ожиданием и отголосками нежности, что пряталась у кончиков губ и слегка покрасневших ушей.       — О том, что это похоже на сон, — Юджи ответил вскоре, все-таки поворачиваясь и встречаясь с чужим взглядом. Закусил губу, уверенный в том, что от смущения покраснел вдруг сильно.       — Но, благо, не он, — Сатору склонился к нему, все также смотря только на него и пальцами находя его руку. Мягко коснулся своим лбом его прежде, чем оставить кроткий поцелуй. — Веришь мне?       — Да, — Юджи кивнул даже, подаваясь навстречу, — верю.       Верит до сих пор, храня каждое слово, каждое мгновение и ослабляя защиту лишь под покровом ночи, когда может спрятать лицо в подушке, прижимая руки ближе к груди и давя слезы, отдающие горечью. Но сейчас он сидит в сквере неподалеку от больницы, принимая входящий от Нобары, что всегда звонит и первым делом спрашивает тихо, почти с волнением:       — Как ты?       Юджи улыбается слегка, слыша ее голос и радуясь тому, что на какое-то время избавится от тягостных мыслей.       — Лучше не бывает, — говорит почти бодро, зная, что ему не поверят.       — Снова ходил к нему?       — Конечно.       — Как думаешь, он все же, — она запинается, — тебя вспомнит? Прошло больше двух месяцев.       — Ты и сама знаешь, что я думаю на этот счет, — Юджи жмет плечами, вскидывая взгляд и вглядываясь в кроны деревьев, возвышающиеся над ним. Сквозь просветы в листве удается разглядеть кусочки голубого неба, ослепляющего и яркого. Напоминающего глаза Сатору, столь же бескрайние и чистые, переливающиеся при свете солнца и дарящие покой.       После аварии они и не встречались толком втроем. Сначала было не до этого, а после каждая вылазка лишь сильнее напоминала о произошедшем, и разговоры сводились к одному, пока взгляд наполнялся уже осточертевшим чувством тоски и отчаяния.       — Д-да, прости, — Нобара выдыхает, закусывая губу, — я не хотела.       — Ничего, — Юджи слегка качает головой, словно она его увидит. — Может, увидимся на неделе, если ты будешь свободна?       — Ты уверен?       — А в чем тут быть неуверенным? — он смеется невольно, почти как раньше.       — Кино и фастфуд? — со знанием дела спрашивает Нобара и усмехается.       — Как хорошо ты меня изучила!       — А как же. Кстати, Юджи, могу я кое-что спросить?       — Конечно.       — Мегуми, он, — девушка невольно выдерживает паузу, — в порядке?       — Теперь да, — он улыбается, вспоминая приподнятое настроение брата в последние дни, сопровождающееся вылазками посреди ночи, которые Юджи просто не мог не заметить. Он ничего не спрашивал, но вскоре понял все по интонации друга и по тому, как Сукуна расслабился в последние дни, а складка между бровей наконец сошла.       — Я чего-то не знаю? — Нобара звучит так, будто готовится устроить ему допрос с пристрастием.       — У него есть человек, на которого он может положиться, поэтому тебе не стоит волноваться, правда.       — А у тебя? Юджи, кто поддержит тебя?       От ее голоса, резко ломающегося и отдающего безвыходностью, эмоции вновь берут верх, отражаясь в сжатых губах и пальцах, сжавшихся в кулаки. Его хватает лишь на короткое:       — Я перезвоню тебе, ладно?       И на то, чтобы сбросить звонок.       А вечером Юджи идет к нему, потому что если не увидит, не услышит, то не выдержит и совершит какую-нибудь глупость, о которой будет еще долго сожалеть. Потому что если не почувствует его присутствие рядом с собой, пусть и на расстоянии нескольких метров, то однозначно сойдет с ума. Потому что он должен всегда быть на его орбите, иначе сорвется в кромешную тьму.       — Пришел все-таки, — Сатору улыбается ему, садясь на койке и склоняя голову. — Как тебе удалось пройти мимо регистратуры?       — Не скажу, — Юджи садится на диван у стены напротив койки, откидываясь на спинку.       — И чего ты такой вредный? — доносится до него нарочито обиженное. — Сугуро приходил, вы же знакомы с ним?       — С Гето-саном? — парень задумчиво морщит нос, вспоминая, что познакомился с ним благодаря Сатору, и кивает.       — Он передавал тебе привет, — Сатору подается вперед, словно стараясь поймать его взгляд. — И сказал кое-что странное…       — Странное? — Юджи непонимающе хмурится, вскидывая голову и мелко вздрагивая от прямого контакта. В чужом выражении лица он считывает любопытство и необъяснимый интерес, словно Сатору что-то известно, что-то важное.       Тишина вязко распространяется по палате, окутывая каждый угол и сгущая воздух, мешая дышать, надавливая и вынуждая отвести взгляд.       — Мы были близки? — Сатору спрашивает почти бесстрастно, но голос выдает волнение, осколками рассыпающееся по полу.       Юджи молчит, не зная, чего от него ждут. Правды, которую он так долго в себе хранил, или лжи, что не навредит чужому состоянию? Молчит даже в тот момент, когда Сатору встает с кровати, делая шаг навстречу. Один, за ним второй. Молчит до тех пор, пока не чувствует его присутствие совсем-совсем рядом, только руку протяни.       — Да, были.       — Хочешь, чтобы я тебя вспомнил? — прямо над головой, все тем же голосом, что почти полностью раскрошился до атомов.       — Хочу, — с прикрытыми глазами, чтобы ненароком не взглянуть.       — Почему?       — Ты мне кое-что обещал, — впервые неформально, почти как раньше, потому что он не настолько силен, как кажется, и давно уже сильно и навечно.       Обещал быть рядом, пока обнимал нежно, прижимая к себе и скрепляя клятву поцелуем. Обещал быть рядом, пока пальцами вел по хитросплетениям вен вдоль запястий, запоминал каждую родинку, зарывался в волосы и шептал тихо, чтобы никто кроме них не слышал. Обещал быть рядом, пряча улыбку в изгибе шеи и щуря глаза при смехе.       Обещал, а Юджи верил.       И верит.       — Ты меня все еще?..       — Да, — он смеется, вымученно, — бесконечно.       — А цветы?       — Моя, — Юджи встает наконец, выдыхая и смотрит, смотрит, смотрит. Не утаивая, не скрывая, раскрывая каждый уголок израненной души. — тебе клятва.       Протягивает руку, неуверенно касаясь чужой и не встречая сопротивления. Сжимает осторожно, словно бы убеждая, что отпустит если пожелают, если не захотят. Взглядом ведет от подбородка к глазам, встречаясь с ними и вновь, как и всегда, полностью растворяясь.       — Помнить за нас двоих.       — Ты уверен? — Сатору кусает губы, ведет плечом и впервые выглядит разбитым. Так, словно уже все знает, пусть и это не так на самом деле.       — Если ты позволишь, — Юджи отступает, готовый выпустить чужую ладонь из своей, — быть рядом.       Сатору держит крепко, качает головой, прикрывая глаза и выдыхая рвано. Хмурится болезненно, словно ему даже мысли доставляют дискомфорт. Делает шаг навстречу, выглядя потеряно.       — Не отпускай, — одними губами, после чего ноги подкашиваются и Юджи приходится усадить его на диван, — не отпускай мою руку.       Он все еще — не помнит, но пустота в груди часто дает о себе знать тревогой и беспокойством, и заполняется лишь в присутствии Юджи, накрывая спокойствием, которое теперь понятно, теперь логично и столь желанно.       — Не отпущу, — Юджи мягко приподнимает уголки губ, смущенно и очень нежно, — обещаю.