Аттракцион иллюзий

POV Владимир Хочу тебе присниться Шахразадой… В шатре из звезд волшебных одалиской Коктейль любви и чувственность – наградой Тебе подам, предвосхищая мысли… Тебе покорной и на всё готовой Рабой я буду с властностью Богини… И тысячи ночей… любовно…       И навсегда!.. Я пред тобой отныне Склонюсь главой, испепеляя взглядом Желаний страстных, негою покоя… И ты поймешь: других тебе – не надо! Мы окунулись… в Пламя Роковое…* Мелодичный, томный, зовущий и обещающий наслаждение голос Анны продолжал звучать в моей голове, а пред глазами по-прежнему стояла яркая картинка, болезненно врезавшаяся в память, моя любимая женщина – полуобнаженная на сцене Императорских театров в роли Шахерезады. Эротичный откровенный костюм для восточных танцев, скрывающий лишь самые интимные участки женского тела, во всей красе демонстрировал многочисленной публике соблазнительную фигуру актрисы, голые руки, стройные босые ноги с миниатюрными ступнями, изящную шею, покатые плечи, манящую ложбинку между полных грудей и еще плоский живот. Небесно-голубые глаза с поволокой подведены черным на арабский манер, на голове белокурой красавицы замысловатое объемное украшение с длинными висюльками, массивные золотые браслеты на ее тонких запястьях при каждом плавном текучем движении музыкально позвякивают, и мониста на поясе, обхватывающем широкие округлые женские бедра, вторят им. По-кошачьи гибкая, ступающая практически бесшумно, как кошка, с призывной полуулыбкой на манящих устах, притягивающая и магически сексуальная Анна была прекрасна, и вся мужская половина зрительного зала просто не могла отвести от нее взгляда, представляя обольстительницу в своих объятиях, в своей постели. Сегодняшняя премьера спектакля «Тысяча и одна ночь» прошла с полным аншлагом, постановка имела огромный успех у публики, все билеты были раскуплены, в зале не имелось свободных мест, по окончанию спектакля зрители аплодировали стоя, а на сцене вскоре собралась целая гора из букетов. Наверное, для еще большего эффекта Ане нужно было выйти на сцену вообще голой… Цесаревич с улыбкой в прекрасном расположении духа аплодировал из своей ложи, рядом с царским сыном был Михаил, Адъютант Его Высочества, и еще двое незнакомых мне офицеров, но лично для меня эффект и без того превзошел все ожидания во всех смыслах этих слов. За последние пару месяцев я посетил театр столько раз, сколько не бывал в царстве Мельпомены за всю свою жизнь до того, мне было жизненно необходимо хотя бы со стороны видеть мою любимую, слышать ее голос, пусть даже со сцены, ибо я по ней ужасно скучаю. Первый же месяц после пулевого ранения из-за большой кровопотери и медленного заживления ноющей раны ходить куда-либо у меня банально не было сил, и всё время я проводил в фамильном особняке моей семьи на Фонтанке. Через несколько дней после Рождества приезжал Миша и рассказал, что жандармы нашли стрелявшего в меня театрального поклонника Анны, правда, обнаружили они его повесившимся в собственном доме. Выяснилось, что за два месяца до того от чахотки умерла его супруга, и то ли от горя из-за потери жены, то ли от страха отправиться на каторгу в Сибирь, этот пьяница наложил на себя руки, ну, значит, туда ему и дорога. А вот на спектакль «Тысяча и одна ночь» я пошел все же зря, лучше бы не ходил и ничего не видел… Не то, чтобы мне не понравилось увиденное, наоборот очень даже понравилось, но тот факт, что вся мужская половина зала не отрывала от моей любимой женщины вожделеющих взоров, явно представляя ее в своих сексуальных фантазиях, мне совершенно не импонировал. Похоже, у Цесаревича не кровь, а вода, если он абсолютно спокойно с улыбкой на лице может лицезреть подобное… Меня же теперь пожирала мучительная огненная ревность, болезненным испепеляющим пламенем она бежала по моим венам, сжигая меня изнутри дотла, и ничто не могло затушить этот полыхающий опустошающий пожар в моей душе. Хотелось напиться и забыться, хотя бы на время, залить крепким алкоголем бушующую в любящем сердце черную ревность и отключиться, провалиться в сон, дабы ничего не чувствовать, не ощущать. Сняв тяжелую крышку с запотевшего хрустального графина с ледяной водкой, принесенного крепостной горничной, я наполнил его содержимым рюмку на тонкой ножке и выпил прозрачную обжигающую жидкость с характерной горечью, долженствующую принести облегчение и эмоциональное расслабление, в один большой глоток. Сегодняшним апрельским вечером таких рюмок будет много, пока не опустеет графин, а за ним вполне возможно последует второй, ибо у меня очень хорошая переносимость спиртного, и я привык к крепкому алкоголю. Дабы напиться мне нужно много водки… В наш век Европу, а следом и Россию захватил ориентализм – увлечение восточным искусством и культурой, и потому не было ничего удивительного, что в Императорских театрах в Петербурге поставили «Тысячу и одну ночь» с Анной в роли Шахерезады. Однако в постановке она не только рассказывала своим сладким медовым голосом сказки правителю, ложась к нему на огромную кровать под роскошным балдахином, стоящую на сцене, но и развлекала того соблазнительными арабскими танцами под тягучую восточную мелодию с ее чувственным ритмом. Восточную сказку адаптировали для избалованного столичного зрителя, для услады его пресыщенных глаз…   В Европе цикл персидских сказок «Тысяча и одна ночь» впервые получил известность, благодаря французскому переводу Антуана Галлана, изданному в начале прошлого века, и в продолжении восемнадцатого столетия был переведен на многие языки Европы, включая русский. В этот арабский сборник, который я, как и многие другие русские аристократы, читал на французском, входит и история о персидском царе Шахрияре и его жене по имени Шахерезада. Столкнувшись с неверностью своей любимой первой жены, Шахземан казнил ее и отправился к своему брату Шахрияру поделиться горем. Однако супруга брата тоже оказалась такой же распутницей, как и жена Шахземана. Вскоре братья встретили женщину, которая на шее носила ожерелье из пятисот семидесяти перстней, число коих указывало, сколько раз она изменила джинну, что держал ее в плену, прямо в его присутствии, пока тот спал. После братья вернулись домой к Шахрияру и казнили его жену и наложниц. С тех пор, решив, что все женщины распутны, Шахрияр каждый вечер звал в свои покои невинную девушку, ночью овладевал ею, а на рассвете следующего дня казнил ее. Однако этот страшный порядок нарушился, когда очередь дошла до красавицы Шахерезады, мудрой дочери визиря Шахрияра. Каждую ночь она рассказывала правителю увлекательную историю, и каждый раз на самом интересном месте ее «застигало утро», и она «прекращала дозволенные речи». Каждое утро повелитель думал, «Казнить ее я смогу и завтра, а этой ночью услышу окончание истории». Так продолжалось тысячу и одну ночь, а по их прошествии Шахерезада пришла к царю с тремя сыновьями, рожденными за это время, «один из которых ходил, другой ползал, а третий сосал грудь». Во имя них Шахерезада попросила правителя не казнить ее, на что Шахрияр ответил, что помиловал ее еще раньше, до появления детей, потому что она чиста, целомудренна и невинна. Так с помощью женской хитрости Шахерезада влюбила в себя повелителя и стала его женой. Мода на Восток в Европу и Россию проникала постепенно, а его заметное влияние началось с восемнадцатого века, европейцы полюбили фарфор, богато вышитые шелка, стены комнат стали обивать китайскими шелками с вышитыми экзотическими пейзажами и цветами. Такой привычный нам женский аксессуар, как веер, постепенно превратился в обязательный атрибут дамского туалета, халат в восточном стиле прочно проник в моду и, благодаря своему удобству, для многих стал любимой домашней одеждой. Эпоха просвещения стала временем прорыва восточных мотивов также в литературу и искусство, ориентальные стили «тюркери» и «шинуазри» стали доминирующим направлением в салонной живописи Франции, Англии и Италии. И естественно подобное вторжение было невозможно без сопутствующего антуража в виде украшений, предметов роскоши, стиля одежды. Модные вещи стали ввозиться в европейские страны из Китая, Персии и Турции, китайский шелк, текстиль из Индии и Османской Империи обрели популярность даже среди европейских королевских особ и кардиналов Ватикана. В конце семнадцатого века был установлен прямой торговый путь с Китаем, и на европейский рынок стали поступать фарфоровые изделия, расписной шелк, жемчуг и зонтики. В середине прошлого столетия сначала во Франции, а затем и в России из Турции позаимствовали такой привычный нам тип мягкой мебели, как диван. Князь Григорий Потемкин привез из Парижа в подарок Императрице Екатерине Второй турецкий диван с подушками, на котором без труда могли уместиться двенадцать человек. Появился и новый тип дивана без спинки – оттаманка, а интерьеры богатых домов начали оформлять в «турецком стиле», гостиные с широкими мягкими диванами и коврами, курительные комнаты с восточными орнаментами и даже ванные с бассейнами, напоминающими турецкие серали. Курение кальяна также пришло к нам с Востока, кальяны, как и табак для них, привозят из Персии и Османской Империи, и для русской аристократии курение кальяна является одним из элементов досуга. Отец при жизни был равнодушен к курению экзотического восточного кальяна, предпочитая привычную трубку, потому в поместье в Двугорском кальянов нет, а вот в нашем фамильном особняке на Фонтанке, где всегда предпочитал жить я, кальян найдется. После визита в Петербург персидского принца Хозрев-Мирзы, его подарки Императрице и Великим Княжнам мгновенно стимулировали наших купцов, которые целыми партиями стали привозить в столицу персидские палантины. Модным стало украшение кабинетов и гостиных драгоценными кашмирскими коврами и холодным оружием. Не осталась в стороне и музыкальная культура, Моцарт в 1781 году написал оперу «Похищение из сераля» на шуточный «турецкий сюжет», а Карло Гоцци создал «Принцессу Турандот». Теперь и российская столица смотрит в театре «Тысячу и одну ночь», а Анна с Цесаревичем после спектакля, прошедшего с оглушительным успехом и овациями, наверняка поехала в белоснежный особняк, купленный для нее царским сыном, где естественно они проведут вместе ночь. Невольные мысли об этом болезненно обожгли, вызывая новую вспышку мучительной ревности, подобной кипучей лаве, бегущей из жерла проснувшегося вулкана и уничтожающей на своем пути всё живое. Я налил себе следующую рюмку, залпом выпил сорокоградусную водку и в порыве бессильной ярости с размаху швырнул опустевшую стопку об стену библиотеки. Со звоном хрусталь брызнул в разные стороны, и множественные осколки упали на натертый до блеска крепостной прислугой паркет неподалеку от разожженного камина. Русская водка, что ты натворила, Русская водка, ты меня сгубила, Русская водка, черный хлеб, селедка, Весело веселье, тяжело похмелье… Мне вспомнились строчки из веселой кабацкой песенки, невесело усмехнувшись уголком губ, я взял другую рюмку и вновь наполнил ее прозрачной обжигающей крепкой жидкостью. До похмелья мне еще далеко, поскорее бы наступило спасительное опьянение, притупляющее душевную боль… Синий вечер плавно и незаметно превратился в темную ночь, освещаемую лишь холодным потусторонним мистическим серебряным светом далекой луны, льющимся на спящую землю с черных небес. Графин с водкой наполовину опустел, сегодня пью без закуски, она мне ни к чему, и наконец хмель проник в мою кровь, даруя столь желанное и долгожданное опьянение, притупляя чувства, делая душевную боль терпимой. Мелкий дождик, с раннего утра моросящий с низкого пасмурного серого неба Петербурга, к ночи стал самым настоящим ливнем, громко и монотонно стучащим по крыше и упрямо барабанящим в окна. Закончилась долгая русская зима, растаяв весенней капелью и обнажив голую землю, просыпающуюся ото сна под золотистыми лучами по-весеннему теплого солнца. Мне же этой ночью было так холодно, одиноко и горько на душе, проливающей кровавые слезы из-за невыносимой боли, смешивающейся со жгучей ревностью и захлестывающим отчаянием… Серый дождь стучит по крышам, Барабанит в стёкла. Отчего так сыро мне, Вся душа измокла. За окно весь день смотрел На дождя капризы. Отца вспомнил, водки выпил За родных и близких… - Отец, почему у других в жизни всё так просто, легко и понятно, а у меня настолько сложно, что сам чёрт ногу сломит?.. Неужели я не заслужил простого человеческого счастья?.. Сычиха, наверное, сказала бы, «Плохая карма»… - горько усмехнувшись, произнес я в тишину просторной библиотеки, обращаясь к большому портрету отца над малахитовым камином, по обеим сторонам коего стояли высокие расписные напольные вазы, идентичные друг другу. И естественно не получив никакого ответа, я в который раз наполнил рюмку водкой и в несколько глотков выпил обжигающий крепкий алкоголь с характерной горчинкой, следом на несколько секунд прикрывая веки. Видимо, не заслужил… Господи, дай мне сил, Сил, чтобы не просил…   Сил, чтоб в своем бессилье снести. Сил, чтобы в горе и в радости. Сил, чтобы просто остаться собой. Сил, чтобы сильно не спорить с судьбой.   Сил, чтобы бросить и чтобы начать, Сил, чтобы крикнуть и чтобы молчать. Сил для любви и для ненависти, Сил, чтобы оставить и чтобы нести.   Господи, дай мне сил! Господи, дай мне сил!   Сил, чтобы выть и чтобы не выть, Сил, чтобы помнить и чтобы забыть. Сил, когда с Ней и сил, когда без.   Сил, чтобы веру свою не убить, Сил, чтобы все неудачи забыл, Чтоб человеком остался, как был…**   - Сил, когда с Ней и сил, когда без… - выдохнул я вслух, открывая глаза и вновь наливая в стопку из хрустального графина прозрачную сорокаградусную жидкость, выпивая ее залпом и невольно слегка морщась. Сегодня утром меня в очередной раз за эти месяцы осмотрел доктор и вынес свой вердикт, что я здоров и могу отправляться в действующую армию на Кавказ, от пулевого ранения на груди остался лишь небольшой шрам, да и чувствовал я себя физически хорошо. Завтра мне нужно явиться в Зимний, а послезавтра я покидаю столицу и неизвестно смогу ли вернуться обратно с кровопролитной войны с горцами. Но самое главное завтра мне необходимо увидеть Анну, не на сцене Императорских театров, а встретиться с ней и поговорить, хочу по-человечески попрощаться с любимой женщиной, быть может, уже и не свидимся больше.   Следом за белокурой красавицей невольно вспомнился и Цесаревич, будь он не ладен… Ревность в моей душе снова полыхнула синим пламенем, болезненно обжигая до черноты в глазах, я с силой сжал рюмку на тонкой ножке, как еще хрусталь не треснул в пальцах, и прикрыл веки, медленно выдыхая вмиг ставший горячим воздух. А в следующее мгновение пред моим внутренним взором материализовались стройные стихотворные строки. Муза, ну, ты и выбрала момент… Ну, что же, проходи, не стесняйся, составишь мне компанию этой бессонной ночью, присаживайся, наливай себе, в общем чувствуй себя, как дома…   Достав из правого верхнего ящика письменного стола чистый лист, я обмакнул перо в чернильницу и перенес на бумагу пришедшие мне стихи о моей горькой несчастливой любви, пусть даже и взаимной, и мучительной черной ревности, пожирающей и разрушающей меня изнутри.   Чем меньше знаешь, лучше спишь, Теперь я на себе проверил. Кто это выдумал, конечно, Был мудрый чёрт, Он знал потери. Куда луна с небес ушла? Ушла сиять в чужой постели. И крови требует душа, А разум возразить не смеет.   И эта боль дает мне власть, И я парю на черных крыльях, Как будто сердце из стекла Дракона кровью вдруг налилось. Я так хочу спасти тебя, Но защищаю неумело. В мозгу пульсируют слова: Как ты могла? Как ты посмела??   Запущен дом, в пыли мозги, Я, как лимон на рыбу, выжат. Я пью водяру от тоски, И наяву чертей я вижу. Себе не в силах отказать В ничтожной, слабенькой надежде, Что ты придешь в мою кровать Так нежно, нежно, Всё, как прежде.   И эта боль дает мне власть, Рука сильна и поступь смела, Но сердце не дает понять: «Как ты могла? Как ты посмела?». Не может всё, как прежде, быть, Измена, нет живучей слова. Не сможем мы её забыть. И всё по кругу: Снова, снова, снова.   Поселилась и пригрелась В моем сердце крыса-ревность. Гложет сердце крыса-ревность. Я могу убить ее, Но вместе с ней убью и сердце я…***   Верно говорят, «Чем меньше знаешь, лучше спишь», порой неведение может быть Раем, а открывшаяся истина стать самым настоящим Адом на земле. Разумом я прекрасно понимал, что сейчас, когда я уезжаю на Кавказ, откуда запросто можно не вернуться, Анне лучше оставаться в отношениях с царским сыном, по крайней мере Цесаревич будет заботиться о своей любовнице, и она не будет одна. Но для моей души это Ад, все его круги, вместе взятые, знать, что твоя любимая женщина живет и спит с другим мужчиной, луной сияя в его постели, когда ты неприкаянно бродишь во тьме… Почему у нас с тобой всё так сложно, Аня?.. Почему так невыносимо болит душа?..   Я нахожусь где-то между Раем и Адом, я в Чистилище, Неужели так и закончится моя жизнь?.. Когда я вглядываюсь в Её лик, мне открываются сады Рая, Я плыву навстречу блаженству. Вдали же от Неё мою душу жжёт пламя Адского огня, Я сгораю и восстаю против судьбы. Я – Владимир, который сотни раз смотрел в глаза смерти, Владимир, который глядя в её глаза, стремительно нёсся в пропасть, Владимир, чей каждый шаг лишь приближает его смерть…   Тоску по любимой не залить водкой, как дыру в душе из-за ее отсутствия в моей жизни не заткнуть никем другим, я в мельчайших подробностях помню проведенные вместе ночи и желаю их повторения, сексуальной близости с обворожительной блондинкой, нежной, ласковой, чувственной, страстной и умелой любовницей. Я ревнивый, ревность – часть меня самого, она негаснущим пламенем вместе с кровью бежит по моим венам, неизменно болезненно обжигая любящее сердце, но я не смогу от нее избавиться при всем желании, ведь человек не может жить без крови, сердце просто остановится. Потому живу таким, какой есть, и порой мучаюсь от этого, как сейчас…   Резкий порыв ветра ударил в закрытое окно под монотонный аккомпанемент из дождевых капель, заунывно барабанящих по карнизу, погодка прямо под мое мрачное настроение, ни дать, ни взять. Невольно невесело усмехнувшись уголком губ, я наполнил неизвестно какую по счету за вечер рюмку водкой и опрокинул ее в себя под разношерстный аккомпанемент из мягкого мелодичного смеха Музы, почему-то внешне очень похожей на мою любимую, и тихо капающих кровавых слёз страдающей души.   Рюмка водки на столе, Ветер плачет за окном. Тихой болью отзываются во мне Этой молодой луны крики…   Нежные легкие руки Музы легли мне на плечи, а ее негромкий музыкальный голос уже нашептывал мне новые стройные строки, продиктованные ею и записанные моим размашистым заостренным почерком стихи плавно ложились на бумагу, резко контрастируя с ее белизной. Их абзацы неизменно перемежались с выпитыми стопками обжигающей сорокоградусной водки, а написаны они были словно не пером и чернилами, но кровью плачущей души пьяного лицедея – Комедианта. Приехав на похороны отца, Анна насмешливо назвала меня Комедиантом и оказалась права, я и есть тот самый Комедиант с бесчисленным количеством «масок» и одинокой душой, скрывающий за ними свои чувства и свою боль от окружающих.   Мы бежим от себя каждый день, каждый час, каждый миг, Душу пряча от всех, на засовы судьбу закрывая. Улыбаясь для всех, а внутри только страх, только крик, Потому что не знаем, в какую игру мы играем. Мы забыли про честность, она лишь у нас на губах, Я в глазах у людей замечать стал всё больше обмана. Мы лишь в детстве друг друга могли обижать на словах, И, не зная коварства, кричать слово искренне, «Мама»! Мы становимся старше, меняются наши черты, Взгляды стали острее и жестче, мы стали другими. Мы любовь подменили на страсть, мы убили мечты. С ними мы из Кадетского во взрослую жизнь уходили. Нам хотелось взрослеть и бежать без оглядки вперед, Мы построили то, что так дерзко, бездумно крушили. Мы зачем-то бежали из самых теплых домов, И только там нас прощали всегда, только там нас любили. Наша жизнь, как спектакль, каждый взгляд, каждый вздох, Каждый грех, каждый миг – пишет всё эта лента. Эту пьесу, наверно, смотреть в небесах будет Бог, Не дано нам знать мысли Его, до какого момента…****   Я покинул Кадетский корпус десять лет назад одновременно с Мишей и Андреем, а такое чувство, что это было еще в прошлой жизни, будто за эти прошедшие годы я успел прожить уже несколько жизней, повзрослеть на тысячу лет, стать другим, разочароваться в людях, в самой жизни и от всего безмерно устать. И как же по-разному сложились наши жизни, у Андрея и Михаила есть семьи, жены, дети, карьера во Дворце, хотя Долгорукому, конечно, Репнина, Адъютанта Его Высочества, на карьерной лестнице не догнать, уверен, карьера Мишеля будет идти только в гору, ибо это всегда было крайне важно для него. Из нас троих карьерист – Миша, как и Вольдемар, отец детей зеленоглазой рыжеволосой ведьмы Риты, лучшей подруги Анны, занимающий высокий пост в Зимнем, удостоившийся расположения Государя, и, наверное, это хорошо быть таким, только вот я не такой. И ни семьи у меня нет, ни детей, ни банального, но порой так жизненно необходимого человеческого счастья, моя любимая женщина ждет нашего ребенка, но живет с другим, а я уезжаю воевать на Кавказ, и неизвестно вернусь ли. Так уж сложилась моя несчастливая жизнь…   Прости, отец, я снова тебя подвел… Я знаю, ты ждал внуков, законных наследников рода Корфов, но их нет и не факт, что будут. Прости… Ты желал, дабы я сделал карьеру в Царской армии, дослужился до генерала. До генерала после дуэли с царским сыном уже не получится, Государь мне никогда не простит подобной оплошности… Сейчас я – майор Императорской армии, возможно, за грядущую военную кампанию на Кавказе я смогу получить чин подполковника, а быть может, и полковника. Увы, я никогда не оправдывал твоего доверия, отец, но я хочу быть достойным тебя и сделаю всё от меня зависящее, чтобы ты мог гордиться мной, дабы тебе на небесах не было стыдно за меня…   Воспоминания о детстве, о времени, когда была жива мать, для меня словно молитва, совершаемая втайне, я будто очищаю свою душу от грехов, возвращаюсь к невинности, обхожу Каабу. И вот сейчас, оказавшись на очередном переломе своей жизни, я бросаю взгляд на свое прошлое и слышу ласковый голос ушедшей матери. Мама, Рита говорила, что ты бережешь меня, так благослови своего непутевого сына… Я – офицер Царской армии, я служу Государю до последней вздоха, до последней капли крови, иного пути для меня нет и быть не может, и если понадобится, я сложу голову на этом пути. А там, коли моей грешной душе суждено вечность гореть в Аду, значит, так тому и быть… Чему бывать, того не миновать…   Вновь напомнив о своем присутствии, мелодично позвякивая золотыми браслетами на изящных запястьях и щиколотках, шурша своими легкими полупрозрачными одеждами на красивом женственном теле, Муза босиком практически бесшумно обошла письменный стол вокруг и присела на его краешек с правой стороны от меня. Легонько постучав своими тонкими холеными пальцами по полупустому хрустальному графину с водкой, она игриво склонила голову чуть набок и мягко негромко рассмеялась. Странная и необъяснимая вещь – вдохновение, почему-то Муза частенько навещает меня именно в состоянии алкогольного опьянения… Обмакнув перо в чернильницу, она вложила его в мою руку, подала чистый лист бумаги и с лукавой улыбкой неторопливо заговорила, задумчиво накручивая на палец свой длинный белокурый локон, дабы я успевал записывать…   Я жизнь хочу наполнить смыслом, А наполняю суетой, Во всем божественном и чистом Душе найти земной покой. Но не дает нам насыщенья Ее немыслимый полёт, С приходом в мир и до забвенья, Мудрея, к небесам идёт.   Страдая, падая, взлетая, Она, как странница во тьме, Всё ищет путь к воротам Рая, Боясь горения в Огне. Ей хочется умыться снегом, Из грязи показать лицо, Боясь отверженной быть небом, Своим единственным Отцом.   Она всё плачет и страдает, Стучится в сердце и зовёт, А мы живём и умираем, Питая плоть из года в год.   И проживая на удачу, Закрыв глаза, не видя свет, А небеса над нами плачут, А мы смеёмся им в ответ…*****   Вот уж воистину сегодняшней апрельской ночью с проглядывающей из-за туч серебристой луной небеса плачут горючими слезами, словно безутешно оплакивая кого-то, как и моя страдающая душа проливает кровавые слезы. Если мне не суждено вернуться с Кавказа, а должно остаться лежать в черной плодородной южной земле, за долгие годы войны с непокорными горцами насквозь пропитанной кровью, ты не плачь по мне, Аня, я не стою твоих слез… Живи дальше, любимая моя, и будь счастлива… Хоть кто-то из нас должен быть счастлив…   В очередной раз до краев наполнив рюмку на тонкой ножке крепким алкоголем из хрустального графина, я мысленно отметил, что моя жизнь похожа на эту самую водку, такая же горькая и бесцветная, невольно безрадостно усмехнулся и в один глоток выпил обжигающую жидкость, несущую с собой опьянение и расслабление. В следующую секунду Муза с загадочной улыбкой отошла от стола, ласково обняла меня за шею со спины и тихонько заговорила мне на ухо, обжигая кожу своим теплым дыханием, я вновь обмакнул перо в чернила, взял чистый лист, вдохнул такой знакомый приятный аромат французских духов и начал переносить стихотворные строки на бумагу…   Разольется по капельке марта грязь непролазная, Разлетятся по листику октября дни короткие. Лето яркою искоркой промелькнет, как и не было, И закружится заново карусель эта вечная.   За воротами времени чистота нереальная, За воротами времени будет радость пасхальная. За воротами времени кто-то позже, а кто-то чуть раньше, За воротами времени нет обмана, не будет и фальши.   По спирали движение в бесконечность закрутится, За воротами времени, что заслужено – вручится. Все, что сделано – вспомнится, справедливо оценится, Поменять полюса судьбы там уже не получится…******   Действительно, за воротами времени кто-то позже, а кто-то чуть раньше, и поменять полюса судьбы Там уже, правда, не получится… А Здесь возможно ли что-то изменить, или всё предрешено?.. Впервые мне хочется вернуться с Кавказа живым, увидеть мою любимую и нашу дочь, но суждено ли?.. Рита говорит, что вернусь, ее б слова да Богу в уши… А у меня самого почему-то стойкое чувство, что это дорога в один конец…   Еще одна стопка сорокоградусной водки опустела, я невольно поморщился от ее крепости, достал из ящика письменного стола еще несколько чистых листов бумаги и на верхнем из них оставил стихотворные строки, нашептанные Музой, задорно рассмеявшейся на последних словах. Знаешь, что я тебе скажу, дорогая моя, у тебя прескверное чувство юмора… Говоришь, что всего лишь озвучила вслух мои собственные потаенные мысли и желания?.. Может, оно и так… А чего смеешься?.. Считаешь, нельзя быть таким пессимистом?.. Ну, прости, оптимистом быть не получается, никогда не получалось… Наверное, оптимизм умер во мне после смерти матери, как и вера в добро и чудеса… Ведь она не помогла, мама не выздоровела, умерла… Так какой смысл тогда верить в чудо?..   Гори звезда моя, не падай, роняй холодные лучи, Ведь за кладбищенской оградой живое сердце не стучит, Ведь за кладбищенской оградой живое сердце не стучит. Ты светишь августом и рожью, и наполняешь тишь полей Такой рыдалистою дрожью, не отлетевших журавлей, Такой рыдалистою дрожью, не отлетевших журавлей.   Я знаю, знаю, скоро, скоро, не по моей, ни чьей вине, Под низким траурным забором лежать придется также мне, Погаснет ласковое пламя, и сердце превратится в прах, Друзья поставят серый камень с веселой надписью в стихах. Но погребальной песне внемля, я для себя сложил бы так, Любил он Родину и землю, как любит пьяница кабак, Любил он Родину и землю, как любит пьяница кабак.   Гори звезда моя, не падай, роняй холодные лучи, Ведь за кладбищенской оградой живое сердце не стучит, Ведь за кладбищенской оградой живое сердце не стучит.*******   Будь моя воля, я бы хотел быть похороненным на кладбище в Двугорском рядом с покойными отцом и матерью, но человек предполагает, а Бог располагает, как говорят в народе, «Хочешь насмешить Господа, расскажи Ему о своих планах», так что неизвестно, будет так или иначе, лежать мне на Родине или на чужбине. Я хочу вернуться к любимой женщине и нашей дочери, гори звезда моя, не падай…   Отойдя от меня и лишая своего волшебного аромата, Муза под мелодичное позвякивание тяжелых золотых браслетов на тонких запястьях и изящных щиколотках да аккомпанемент из мониста на округлых бедрах вновь бесшумно обошла письменный стол и опустилась на стул с другой его стороны. Облокотившись на столешницу из темного дерева, с задумчивым любопытством в лазоревых очах с поволокой она пристально рассматривала меня, чуть склонив голову набок, и мне от этого ее прямого взора становилось слегка не по себе. Теплые золотистые огоньки горящих свечей в бронзовых канделябрах, слегка колышущиеся от невидимых потоков воздуха, создавали причудливые пляшущие тени на стенах библиотеки и отражались в синеве проницательных глаз Музы.   Что молчишь, осуждаешь, не нравлюсь я тебе?.. Признаю, я сам себе противен, мне тошно от себя самого и вообще от всего… У меня ведь даже ангела-хранителя, получается, нет, коли меня бережет покойная мать, видимо, он давно плюнул на меня пропащего, взмахнул своими белоснежными крыльями и улетел, наверное, к более достойным подопечным, и, думается мне, был прав… Налив себе очередную рюмку водки, невесело усмехнувшись, я выпил обжигающую прозрачную жидкость с характерной горчинкой, обмакнул перо в чернила и перенес на чистый лист пришедшие мне в некотором роде забавные, но в то же время горькие строки, за кои церковь наверняка предала бы меня анафеме…   Там за окном луна, звёзды все на местах, Рюмка моя полна, а голова пуста. Что-то опять не так, и небеса глухи, Не попадая в такт, трудно идут стихи.   Ангел ушел в запой и полетел чудить, Парень он золотой, но не умеет пить. Я понимаю, брат, как ты со мной устал, Сам я себе не рад, сам себе «костью встал».   Давит хандра на грудь, тянется под кадык, Вместе мы как-нибудь, а без тебя – тупик. Так что давай бросай, в руки себя возьми И прилетай на чай где-то часам к восьми.   Почему-то порой небеса глухи к человеческим страданиям… Почему?.. Честное слово, не знаю… Если бы я знал ответ на этот извечный вопрос, то, наверное, жил бы легче и счастливее, но я не знаю, а потому живу, как есть… Вероятно, Господь считает, что за все свои земные прегрешения счастья я не заслуживаю… Муза молча кивнула моим безрадостным мыслям, соглашаясь со мной, следующая стопка сорокаградусной водки опустела, я снова обмакнул перо в чернильницу и записал на бумаге откровенно горчащие стихотворные строки из своего нетрезвого сознания, дарованные Музой…   Не держи меня, не в последний раз. Не держи меня – сердце мается. Отпусти меня в предрассветный час Под березами, да покаяться. Побежит слеза и, на землю пав, Подниму глаза к Богу в небеса. Сколько я грешил, сколько водки пил, Скольких женщин брал, да стихов писал. Больше не могу, страшно одному Прожигать мне жизнь в буйственном бреду. Помоги, Господь, из непонятых Стать частицею своей Родины. Сердце просвети, бедное мое. Боже, счастье дай, если есть оно. Нарыдаюсь всласть, вспомню свою мать, И пойду кутить, по Руси бродить. Не держи меня, не в последний раз. Не держи меня – сердце мается.*******   - Боже, счастье дай, если есть оно… - невольно мрачно выдохнул я вслух, перелил в рюмку на тонкой ножке остатки крепкого алкоголя из хрустального графина, выпил, взял в правую руку серебряный колокольчик для вызова прислуги и несколько раз качнул им из стороны в сторону. Извлеченный мной довольно мелодичный звук на фоне разлившейся вокруг холодной вязкой ночной тишины, сопровождаемой лишь шепотом проливного дождя за окном, заунывно стучащего по карнизу, показался мне слишком громким и каким-то противоестественным, словно из другой оперы. Муза усмехнулась, легко поднялась на ноги, с лукавой улыбкой кивнула мне на прощание, безмолвно обещая вернуться, босиком бесшумно прошла по натертому до блеска крепостной прислугой паркету до двери под тихую музыку, создаваемую ее же позвякивающими браслетами и вторящими им мониста, и покинула библиотеку, пройдя через закрытую дверь.   А уже через несколько минут эта самая дверь отворилась, на мой зов поспешно явилась молоденькая русоволосая горничная в темном платье и белоснежном переднике поверх с предельно вежливым, «Звали, Владимир Иванович? Чего изволите?..». Я велел девушке принести еще водки, сегодня мне мало, крепостная ловко забрала с письменного стола опустевший графин и с почтительным, «Как прикажете, барин…», быстро удалилась выполнять поручение, аккуратно прикрывая за собой дверь, люблю расторопных слуг. Оставшись в одиночестве, я открыл небольшую деревянную лакированную шкатулку, стоящую на столе, и достал оттуда четки с серебряным крестом, подаренные мне Анной на Рождество, гладкие круглые бусины из голубоватой бирюзы приятно холодили пальцы. Я скучаю по тебе, Аня… Безумно скучаю…   Спустя небольшое количество времени, дверь библиотеки вновь открылась, я на автомате повернул голову в сторону источника звука, одновременно убирая четки обратно в шкатулку и захлопывая ее крышку, и увидел полуобнаженную Ирину в ярко-алом откровенном атласном костюме для восточных танцев с золотистой карнавальной полумаской на лице и полным графином водки в руках. Невысокая крепостная с женственной соблазнительной фигурой и красивым лицом плавной походкой от бедра неторопливо подошла к письменному столу, за которым сидел я, поставила хрустальный графин на столешницу и томно выдохнула с манящей улыбкой на пухлых губах, «Еще чего-нибудь желаете, барин?..». Длинные шелковистые волосы цвета воронового крыла свободно лежали на покатых обнаженных плечах привлекательной женщины, алый атлас эротично обтягивал ее высокую полную грудь и широкие бедра, а серо-голубые глаза цвета весенней талой воды призывно взирали на меня.   - Желаю, желаю… Помоги мне забыться… - с легкой хрипотцой проснувшегося сексуального влечения в своем низком голосе, жидким огнем бегущего по венам и воспламеняющего кровь, нетрезво промолвил я, опираясь руками на край письменного стола и поднимаясь на ноги.   - Со мной вы забудете все свои печали, барин… - подобно ласковой кошке промурлыкала хорошенькая брюнетка, а я развернул ее к себе спиной и вдохнул легкий приятный аромат густых волос Ирины. Ладонями я медленно провел по ее рукам от плеч до кистей, ощущая под пальцами нежную гладкую женскую кожу, после «прогулялся» по широким бедрам, тонкой талии и мягко сжал в ладонях упругие полные груди своей любовницы. Она чуть запрокинула голову назад, протяжно выдохнула через рот с тихим стоном, приподнялась на носочках и игриво потерлась своей округлой попой о мой пах, и я в полной мере ощутил ответную реакцию собственного тела, закономерную эрекцию.   Повернув крепостную лицом к столу, я надавил рукой ей на спину, побуждая лечь животом на столешницу, что она с готовностью и сделала, после чего откинул вверх ее атласную юбку с высокими разрезами, оголяя стройные женские ноги и светлые округлые ягодицы. Скинув сюртук, я расстегнул свои черные брюки, головкой члена провел по влажной женской промежности и с наслаждением плавно вошел до конца в горячее тесное упругое лоно, хрипло выдыхая через рот. На правую кисть я накрутил длинные темные волосы крепостной, тем самым удерживая ее, а левую положил на бедро Ирины, ладонью ощущая живое тепло. Прикрыв глаза, под сладкие стоны партнерши я ритмично неспешно двигался в притягательном податливом женском теле, входя максимально глубоко, благо, поза к тому располагала, и это было так хорошо. Хоть что-то приятное за этот бесконечно долгий пасмурный дождливый день…     ***   Проснувшись следующим утром, я открыл глаза и сразу же ощутил ужасную мигрень, от которой просто раскалывалась голова, и противную хорошо знакомую мне горечь во рту, воистину, русская водка – тяжело похмелье. К утру проливной дождь закончился, и теперь на улице ярко светило теплое весеннее солнце, проникая в мою спальню, куда мы перебрались с Ириной из библиотеки, через щелку между закрытыми темно-синими бархатными портьерами на окне. Наша одежда была разбросана на полу вокруг широкой кровати под атласным балдахином, подвязанным к четырем резным стойкам, крепостная еще спала на боку, повернувшись ко мне лицом, а ее темные шелковистые волосы разметались по подушке. Кончиками пальцев я ласково провел по руке красивой женщины от плеча к локтю и поднялся с постели, не став ее будить, пусть отдыхает, ведь она носит моего ребенка.   О своем положении Ирина сообщила мне месяц назад, я вызвал столичного доктора, какой очень удивился, узнав, что ему нужно осмотреть крепостную, но узнав причину, по которой его пригласили, понимающе кивнул, произвел осмотр и подтвердил беременность моей любовницы. Новость о том, что брюнетка ждет от меня ребенка, не вызвала во мне никаких эмоций, ни позитивных, ни негативных, я воспринял ее просто, как данность, как ранее и беременность Полины. Выходит, от отношения и чувств к женщине или же их отсутствия очень сильно зависит и восприятие ее беременности, когда я узнал о том, что в положении находится Анна, я был искренне рад, а в душе разливалась неописуемая словами, непривычная и незнакомая мне нежность. К Ирине же я не питал никаких чувств, она притягивала меня сексуально, мне нравилась интимная близость с ней, но не более того, просто я не люблю спать один, не привык. Да, и потребность нашего тела в сексуальном удовлетворении такая же базовая, как в воде, пище и сне, дабы банально хорошо себя чувствовать физически.   Приняв ложку оставшегося у меня лауданума, я запил горькую опиумную настойку, обещающую в скорости снять сильнейшую головную боль, стаканом прохладной воды из кувшина на журнальном столике. К утру камин в спальне погас, а свечи в бронзовых канделябрах догорели и потухли, растаяв своими белоснежными восковыми слезами, но в просторной комнате в синих тонах с персидским ковром на полу было по-прежнему еще тепло и уютно. Накинув на голое тело темно-бордовый халат и подвязав его под пояс, я вышел в коридор и первой же встреченной мною крепостной горничной велел набрать ванну, а после сварить крепкого черного кофе без сахара, я никогда не завтракаю, но чашечка горячего бодрящего напитка из зерен – обязательный атрибут моего утра.   Вымывшись, а после выпив кофе в гостиной на первом этаже, по широкой лестнице с резными перилами я поднялся на второй, Ирины в моей спальне уже не было, зато шторы были открыты, позволяя яркому солнечному свету освещать всю комнату, кровать аккуратно заправлена свежим постельным бельем, а все вещи с пола собраны и унесены в стирку. Полностью одевшись, я застегнул верхнюю золотистую пуговицу темно-зеленого офицерского мундира с красным воротничком-стойкой, китель пришлось заказать новый, старый безвозвратно пострадал от пули пьяного театрального поклонника Анны и моей собственной крови, и иронично улыбнулся уголком губ своему отражению в большом зеркале на стене в серебряной раме. На душе противно скребли кошки, но сейчас это не имело особого значения, сегодня у меня полно дел, сначала нужно во Дворец, потом хочу увидеться с моей любимой, а после еще обязательно надо заехать к Рите, благо, хоть головная боль прошла, опиум снял мигрень, и гадкая горечь во рту более не ощущалась.     ***   Завершив всё необходимое в Зимнем, завтра утром я отправляюсь в действующую армию на Кавказ, я заехал к известному столичному ювелиру, забрал заказанную мной ранее большую серебряную шкатулку для драгоценностей с красным бархатом внутри и велел своему крепостному кучеру ехать в белоснежный особняк Анны, купленный для нее царским сыном. Однако белокурой красавицы дома не оказалось, служанка в темно-синем платье с белоснежным передником поверх вежливо сообщила мне, что «Госпожа Платонова с утра уехала в театр, когда вернётся, не говорила», и тогда я решил пока доехать до особняка князя Голицына и встретиться с рыжеволосой зеленоглазой ведьмой, ибо в Императорских театрах очень много ушей и глаз, и видеться там с Аней слишком опасно.   Рита оказалась дома, в большой богато обставленной, но при этом уютной гостиной она поднялась мне навстречу, и белоснежная пушистая кошка спрыгнула с дивана следом за своей хозяйкой в черном шелковом платье с крупными бело-сине-алыми цветами на дорогой ткани и приличным вырезом на полной груди, демонстрирующим соблазнительную ложбинку. В ушах, на шее и холеных руках красивой колдуньи сверкали кроваво-красные рубины и прозрачные бриллианты, а ее рыжие волосы были собраны в элегантную прическу, которую венчало замысловатое золотое украшение на голове в восточном стиле с множеством длинных висюлек из рубинов и алмазов. Сама же она обезоруживающе улыбалась, явно находясь в прекрасном расположении духа, хоть у кого-то всё хорошо…   - Приветствую, Владимир Иванович, рада видеть вас в добром здравии… - своим мягким благожелательным голосом заговорила обворожительная женщина, а после взглядом указала на свою кошку, отирающуюся с задранным вверх пышным хвостом вокруг моих ног, и с искренним смехом добавила. – Что, Хаяти, пришел твой любимый господин…   - Я не забыл… Затягивающие морочащие сны меня больше не мучают… Спасибо тебе… Возьми, надеюсь, пригодится… Ты сегодня такая ослепительно красивая, просто глаз не отвести, и такая нарядная, будто на праздник собралась… - протянув ведьме, ранее снявшей с меня приворотную магию, шкатулку из серебра, предназначенную для драгоценностей, улыбнувшись уголками губ, промолвил я. После чего я присел на корточки и ласково погладил по голове и спине мурлычущую белую кошку, с детства люблю этих свободолюбивых, но таких милых усатых нахалок.   - Благодарю… Обязательно пригодится, украшений у меня много, и я их очень люблю… А сегодня у меня действительно праздник, мой День Рождения, вечером Вольдемар вернется из Дворца, у нас будут гости, и Анна тоже будет, и вы приезжайте к семи часам… Приглашаю… - с лучезарной улыбкой ответила Рита, поставив шкатулку на прямоугольный журнальный столик из черного дерева неподалеку от дивана с расшитыми декоративными бархатными и атласными подушками.   - От души поздравляю… Обязательно приду… - встав в полный рост и вновь улыбнувшись мимолетной полуулыбкой, произнес я, про себя отмечая, что от зеленоглазой колдуньи исходит изысканный аромат французских духов с восточным настроением, который очень приятно вдыхать. И вообще, что уж скрывать, она – женщина в моем вкусе, красивая, женственная, сексуальная, с мягкой притягательной истинно Женской энергией, когда у тебя даже сомнений не возникает, что рядом с тобой настоящая Женщина. Да, в моем сердце живет любовь к одной лишь Ане, а Рита давно находится в отношениях с другим мужчиной, у них семья, общие дети, и я не рассматриваю ее для себя, но как говорится, «Из песни слов не выкинешь», что есть, то уж есть.   Попрощавшись с очаровательной ведьмой, я велел своему кучеру ехать к искусному столичному ювелиру, у коего сегодня уже был, нужно приобрести для именинницы подарок, с пустыми руками на День Рождения не приходят, а выбрав подходящую вещь, должную понравиться любой женщине, я отправился в фамильный особняк моей семьи на Фонтанке. Анна скорее всего вернется домой из театра лишь ближе к вечеру, а оттуда поедет на именины своей подруги, там мы и увидимся с моей любимой…   Вернувшись домой, я приказал накрыть на стол в малой столовой, время больше подходило для полдника, странный и непонятный для меня прием пищи, который я всю жизнь пропускал, но сегодня я еще не обедал, так что будем считать мою трапезу поздним обедом. Отобедав и выпив, как обычно, между блюдами пару бокалов белого сухого вина, люблю кислый вкус, я поднялся в библиотеку, где крепостная прислуга уже навела порядок и убрала с паркета осколки разбитой мной вчера хрустальной рюмки. Лишь листы бумаги, исписанные моими стихами, соседствовали с полным графином водки, прошлой ночью оставшимся нетронутым, Ирина заменила мне второй графин собой, ибо прикасаться к бумагам, лежащим на письменном столе, горничным, большинство из коих и грамоте-то не обучены, поскольку им это просто без нужды, запрещено. Собрав все стихи в стопку, я без малейшей жалости бросил их в разожженный камин, те строки написаны не чернилами, а кровавыми слезами моей страдающей души, пусть сгорят и обратятся в черную золу, они не для декламации в светских гостиных, в них одна лишь душевная боль, горькая проза моего бытия. Огонь с радостью начал пожирать бумагу, от которой меньше чем через минуту осталась лишь горстка серого пепла, утонувшего в пламени, приплясывающем на сухих тихо потрескивающих поленьях, вот и чудно…   До вечера и грядущего праздника в особняке князя Голицына, посвященному Дню Рождения его любимой женщины, матери их общих детей, рыжеволосой колдуньи Риты, еще есть несколько часов. А вот именины Ани уже прошли, ей исполнилось двадцать шесть, моя любимая родилась в феврале, как и Лиза, у них День Рождения выпадает на одну и ту же дату, это даже забавно. Подарок для изящной блондинки, изготовленный ювелиром на заказ, лежит в сейфе в моем доме, и сегодня, пусть и с большим опозданием, я вручу его Анне, будет ей на память, если мне не суждено вернуться с Кавказа живым. Покинув библиотеку, офицерский мундир я сменил на черный сюртук с воротничком-стойкой и брюки ему в тон, не вижу смысла ходить в нем целыми днями, всему свое место и время, если мне нужно явиться во Дворец – безусловно, а ежели я иду в гости отдохнуть и хорошо провести время, то штатская одежда по мне куда уместнее. Прошлой ночью я совсем мало спал, поэтому сейчас меня тянуло подремать, однако, зная себя, я прекрасно понимал, что уснуть днем мне все равно не удастся, и потому я решил скоротать время за чтением. Вернувшись обратно в библиотеку, я взял с одной из многочисленных книжных полок роман талантливого французского писателя Оноре де Бальзака «Шагреневая кожа» на языке оригинала, недочитанный мною ранее, снял сюртук, повесил его на спинку одного из парных удобных мягких кресел около журнального столика, сам опустился в это самое кресло, открыл книгу на нужной странице и продолжил ее читать.   ***   Вежливый стук в дверь ворвался в мое сознание, я несколько раз моргнул и поднял голову со спинки кресла, библиотека уже наполнилась серым сумраком весеннего вечера, а часы, висящие на стене, показывали начало девятого, это же надо, я умудрился уснуть за чтением. Утомленное сознание уплыло в царство Морфея, раскрытая книга осталась лежать на моих коленях, и я, чёрт побери, благополучно проспал начало празднования именин Риты. Единственное, что радовало в этой некрасивой ситуации, ибо ужасно не люблю опаздывать, за эти несколько часов дремы организм восполнил недостаток сна, и физически я чувствовал себя бодрым и отдохнувшим, только вот мое настроение, увы, оставляло желать лучшего. Примерно через полминуты стук в дверь повторился, я разрешил войти, молоденькая крепостная горничная в темном платье и белом переднике поверх с одиночным подсвечником в руках вошла внутрь и почтительно заговорила извиняющимся голосом, склонив голову:   - Простите за беспокойство, барин… Вы не звали, но я пришла зажечь свечи…   - Не нужно… Иди, скажи кучеру, чтобы заложил карету, да поживее… - захлопнув книгу и поднявшись на ноги, велел я, и девушка со словами, «Как прикажете, барин…», поспешно удалилась выполнять поручение, оставив свою зажженную свечу, рассеивающую сумрак библиотеки, на журнальном столике. Я убрал роман Оноре де Бальзака обратно на полку, надел свой черный сюртук, застегнул пуговицы и вышел в длинный коридор, устланный персидским ковром, с горящими по обеим его сторонам свечами в бронзовых канделябрах.   *** Прибыв в богатый двухэтажный особняк князя Голицына, в парадной я снял верхнюю одежду, и служанка в простом темно-коричневом платье с белоснежным передником поверх проводила меня в гостиную. Из открытых двустворчатых дверей по коридорам разливалась приятная слуху тягучая арабская мелодия в исполнении шести крепостных музыкантов, разместившихся на стульях неподалеку от черного рояля с открытой крышкой. Стоило мне зайти в просторную комнату, оформленную в модном нынче ориентальном стиле, устланную персидским ковром, со стенами, обитыми цветной шелковой тканью с восточным орнаментом, и поприветствовать присутствующих, как хозяева дома и их нарядные гости, дамы и господа из Высшего Света, сидящие за длинным низким столом на подушках, заменяющих стулья, обратили свои взоры на меня.   - Добро пожаловать, барон… Рад видеть вас в добром здравии… Располагайтесь… - благожелательным тоном произнес Владимир Борисович в черном сюртуке с отложным воротником и атласным шейным платком ему в тон, занимающий место во главе стола, а сама именинница Рита в рубинах и бриллиантах, сидящая по правую руку от отца своих детей, молча кивнула мне с приветливой улыбкой на красивом лице.   - Поздравляю с праздником… - с легкой полуулыбкой изрек я, подойдя к зеленоглазой колдунье и открыв резную деревянную шкатулку, где на алом атласе покоилось дамское зеркало с ручкой в золотой оправе с изящными завитушками.    - Благодарю вас, Владимир Иванович… Очень красиво… У вас прекрасный вкус… - с искренней лучезарной улыбкой поблагодарила меня рыжеволосая ведьма, взяла зеркало с ложемента в свою холеную кисть и посмотрелась в него, а после вернула обратно в шкатулку, аккуратно закрыла крышку и передала ее одной из восьми горничных, стоящих вдоль стены гостиной в ожидании приказов от хозяев, велев отнести зеркало в свою спальню. Рите мой подарок явно пришелся по душе, уже хорошо…   - Присаживайтесь, Владимир Иванович… Я уж подумала, вы не придете… - с мягкой улыбкой указала рукой на пустующую подушку рядом с ее собственной поднявшаяся на ноги при моем появлении Анна, занимающая место за столом около своей подруги. Синее шелковое платье с кружевом того же оттенка с приличным вырезом на полной груди, демонстрирующим соблазнительную ложбинку, очень шло моей любимой женщине, ее длинные светлые волосы были собраны в элегантную прическу, а сверкающие сапфиры с алмазами в ушах и на шее довершали образ. В настоящее время я не требовал, дабы Аня поднималась на ноги в знак уважения, когда я вхожу в помещение, и обращалась ко мне на «Вы» и по имени-отчеству, но она всегда так делала, происхождение и воспитание оставляют на нас свой неизгладимый след, лишь наедине белокурая красавица позволяла себе обратиться ко мне на «Ты», назвать меня Володей, и из ее уст это звучало так нежно.   - Разве я мог не прийти, зная, что здесь будешь ты… - тихонько промолвил я, усевшись на подушку и легко поцеловав изящную блондинку в висок, вдыхая волшебный цветочный аромат ее французских духов с пудровыми нотами, который я никогда не спутаю ни с одним другим. В Свете все считали нас родными братом и сестрой по отцу, а потому никто из нарядных довольных гостей в количестве сорока человек, все эти люди присутствовали и на праздновании Зимнего Солнцестояния, не обратил на мое действие ни малейшего внимания.   Расслабленный общий разговор под аккомпанемент крепостных музыкантов, играющих арабские музыкальные композиции в настроении вечера, продолжился, а я налил себе янтарного коньяка из хрустального графина в низкий пузатый бокал и с удовольствием сделал пару глотков моего любимого терпкого крепкого алкоголя с благородной горчинкой, закусывая его кружочком кислого лимона с блюда, полного разных нарезанных дольками фруктов. Помимо фруктовой нарезки на низком столе стояло великое множество блюд с восточными сладостями, была здесь и нарезанная ромбиками пахлава с медом и фисташками, и разные виды лукума, и шарики пишмание, и тулумба, маленькие сдобные пирожные, и нуга с орехами, и джезерье, фруктовая пастила с орехами, и локма, хрустящие шарики из теста, пропитанные медом, просто Рай для любителей сладкого. Всё это из чистого любопытства я уже пробовал ранее, но сладкий вкус – не моё, а вот Анна наоборот просто обожает сладкое… Горячие блюда я благополучно проспал, и прислуга уже унесла грязные тарелки и принесла десерт, благо, на столе остались холодные закуски под крепкий алкоголь в виде водки и коньяка в хрустальных графинах для мужчин, дамы же пили красное и белое вино из высоких бокалов на тонкой ножке. С серебряными канделябрами с горящими свечами вдоль всего стола соседствовали восточные кальяны с расписанными арабской вязью колбами, а около зашторенного окна на низком круглом столике расположилась бронзовая бахурница, из которой поднимался тонкой струйкой белесый дымок ароматных восточных благовоний, заполняющий своим приятным запахом всю гостиную. Ориентальный стиль сегодняшним вечером правит балом… Впервые я познакомился с кальяном, будучи в Дели, вместе с другими офицерами сопровождая русскую посольскую миссию в далекой загадочной Индии, а вернувшись обратно в Россию, уже встречал кальяны, привезенные с Персии и Османской Империи, во многих богатых домах русской аристократии, и в охотку я совсем не против покурить кальян.   Сейчас идет Великий пост, Рита родилась в православный пост, но никто из присутствующих за столом, включая саму именинницу, не придерживался христианской традиции, отдавая предпочтение оккультизму, и потому нарядные гости, не соблюдающие пост, без малейшего зазрения совести весело праздновали День Рождения рыжеволосой ведьмы, выпивая и закусывая. Я и сам никогда не соблюдал посты, ограничивая себя в еде и алкоголе, никто в моей семье не постился, мои покойные родители не были чрезмерно религиозными, не соблюдали постов, не водили меня в детстве каждое воскресенье в церковь и не заставляли зазубривать наизусть молитвы, как стихи. Да, и разве вера в Бога заключается в еженедельном посещении храма, постах или количестве заученных молитв?.. По мне нет… Вера, она живет в сердце человеческом, либо ты веруешь, либо нет, третьего не дано, и соблюдение постов здесь совершенно не при чем…   - Будете, Владимир Иванович?.. – отвлек меня от моих мыслей негромкий мелодичный голос Ани, она с улыбкой протянула мне трубку от кальяна, соединенного шлангом с шахтой, на что я согласно кивнул, взял ее из нежных рук моей любимой, затянулся и выдохнул белесую струю приятного на вкус ароматного кальянного дыма.   - А вот тебе скорее всего не стоит сейчас курить кальян… - в следующую минуту также негромко произнес я, а белокурая красавица лишь мягко расслабленно рассмеялась в ответ с тихой фразой, «Я так и знала, вы придете и станете мне всё запрещать… Только вино не запрещайте, мой доктор говорит, что пару бокалов красного вина в день полезно для крови…».   - И не собирался… - отозвался я, вновь отпивая коньяк из хрустального пузатого бокала и следом подцепляя серебряной вилкой пластик буженины с большого плоского блюда с мясной нарезкой.   Вечер продолжился, изящная блондинка ела восточные сладости и пила красное сладкое вино, активно принимая участие в беседе с довольными нарядными гостями, я же участвовал в общем разговоре лишь периодически, запивая свое не самое лучшее настроение горьковатым коньяком и закусывая его по большей части кислым лимоном, периодически разбавляя горько-кислую гамму кальяном. И пусть мое эмоциональное состояние сегодня далеко от идеала, мне в любом случае было приятно провести время рядом с любимой женщиной, по коей я безумно соскучился за эти несколько месяцев разлуки, слышать ее голос, вдыхать ее запах, ощущать живое тепло ее соблазнительного тела, проникающее через черную ткань моего сюртука, когда она расслабленно положила голову мне на плечо.   - На днях Государь, да, пошлет Всевышний Его Величеству еще долгих лет жизни, поведал мне любопытную притчу. «В сумрачном лесу обитают три хищных зверя, пожирающих Дух человека, тигр, лев и волк. Один из них тщеславие, второй – высокомерие, ну, а третий зверь – зависть. Эти звери преследуют нас, нам не уничтожить их, пока бьется сердце, они будут дышать нам прямо в затылок. Но человек не должен позволять этим языкам пламени спалить свою Душу, нужно подчинить их себе, тогда никто не сможет устоять перед ним.» И ведь Государь прав, только подчинив себе своих демонов, управляя ими, можно стать свободным. В противном же случае они будут править тобой, а ты станешь их рабом… - донесся до моего слуха спокойный низкий голос Вольдемара, вырывая меня из сонма собственных мыслей и возвращая в настоящий момент, он отпил коньяка, закусывая крепкий алкоголь долькой черного шоколада, а я беззвучно невесело усмехнулся про себя.   Так оно и есть, в каждом из нас есть свет и тьма, никто не идеален, тот сумрачный лес – это наша душа, где обитают как наши добродетели, так и наши худшие пороки. Можно только позавидовать настолько близким отношениям хозяина этого гостеприимного дома с Императором, именно по этой причине его двое детей от Риты носят фамилию своего знатного отца и княжеский титул, Государь дал свое «высочайшее соизволение», мне об этом остается только мечтать. Но я не завидовал, склонности к зависти я в себе по жизни не замечал, демон, властвующий в моей душе, высокомерие, гордыня, о гордыне говорил мне и Азраил, когда я находился на грани жизни и смерти, стоял на границе мира живых и царства мертвых. Зачастую именно она управляет мной, а не я ею, и пусть в этом моя несвобода, я ничего не могу поделать с этой данностью, я такой, другим уже не стану, не получится. Если забудешь нанесенное тебе оскорбление, значит, нет гордости… Я не забуду…   - Аннет, ты совсем внешне не похожа на барона… Наверное, ты пошла в мать… - неожиданно предположил сидящий напротив нас уже нетрезвый граф лет сорока в темно-бордовом шейном атласном платке. На что Анна подняла голову с моего плеча, сделала небольшой глоток бургундского вина из своего хрустального фужера и с самой благожелательной улыбкой непринужденно ответила:   - Верно, я похожа на свою покойную мать…   Моя любимая женщина – талантливая актриса не только на сцене Императорских театров, но и в жизни, даже ложь она может преподнести настолько искренне, что и не усомнишься… А еще мне вспомнились слова Сычихи касательно настоящих родителей Ани, «Старые тайны подобны заброшенным могилам со сгнившими гробами… Не нужно извлекать их на свет Божий, ничего приглядного там не увидишь…». Ведьма не пожелала сказать, кто же они, но для меня это и не имело никакого значения, главное, что мы с миниатюрной куколкой не родственники, и в нас течет разная кровь, а всё остальное не важно. Да, и скорее всего этих людей уже давно нет среди живых, учитывая, что тетя говорила о могилах и гробах…   - Ну, в таком случае я хорошо понимаю покойного Ивана Ивановича… Перед такой красотой невозможно устоять… А ты споешь сегодня для нас?.. – откликнулся граф, сделав обворожительной блондинке комплимент, чем вызвал во мне всколыхнувшуюся ревность, я медленно выдохнул, налил себе еще коньяка и неторопливо отпил крепкого алкоголя из низкого пузатого бокала, заставляя себя успокоиться. Всё в порядке, он всего лишь сделал комплимент моей любимой, ничего страшного не произошло…   - Конечно спою… - с обворожительной улыбкой отозвалась белокурая красавица, поднялась на ноги, вышла из-за стола, по-кошачьи мягко ступая, подошла к крепостным музыкантам, что-то им тихо сказала, и вместо колоритной восточной композиции они заиграли мелодию вполне себе европейского романса, а она запела своим волшебным голосом. Просто обожаю слушать пение Анны, это самый настоящий Рай для моих ушей… Пал туман во чисто поле, К ночи будут холода. Ой, ты горюшко, ты горе, Моя горькая беда… Первый снег не за горами, На калине снегири. А над нами, а над нами Горько плачут журавли.   Калина красная, калина горькая, Опять мне выпала разлука долгая. Разлука долгая, дорога дальняя, Калина горькая, калина красная.   Я под утро рано встану, Мёрзлых ягод соберу. На душе сквозную рану Тонкой ниточкой зашью. Снегирей не распугаю, В путь-дорожку соберусь. Эх, калина, я же знаю, Что навряд ли я вернусь.   Калина красная, калина горькая, Опять мне выпала разлука долгая. Разлука долгая, дорога дальняя, Калина горькая, калина красная…********   Моя любимая стояла на пару шагов впереди играющих музыкантов и пела своим нежным чистым звонким голосом, подобным течению прозрачного хрустального ключа, пробивающегося из земли и журчащего по зеленой траве, огибая преграды и неумолимо стремясь вперед, глядя на всех собравшихся за щедрым столом одновременно и ни на кого конкретно, и как же она была права. «Опять мне выпала разлука долгая, дорога дальняя… На душе сквозную рану тонкой ниточкой зашью… В путь-дорожку соберусь… Я же знаю, что навряд ли я вернусь… А над нами горько плачут журавли…». Действительно вряд ли я вернусь с Кавказа обратно, почему-то было именно такое внутреннее ощущение, с коим я ничего не мог поделать, вряд ли я увижу Аню вновь, и потому эти минуты в ее обществе мне были особенно ценны. Вдруг из памяти всплыло стихотворение Пушкина, я невесело усмехнулся уголком губ и запил душевную горечь коньяком, закусывая тот тонким пластиком вкусного твердого сыра, чувствуя, как легкий желанный хмель бежит по венам, спиртное сделало свое дело.   Медлительно влекутся дни мои, И каждый миг в унылом сердце множит Все горести несчастливой любви И все мечты безумия тревожит.   Но я молчу; не слышен ропот мой; Я слезы лью; мне слезы утешение; Моя душа, плененная тоской, В них горькое находит наслажденье.   О жизни час! лети, не жаль тебя, Исчезни в тьме, пустое привиденье; Мне дорого любви моей мученье – Пускай умру, но пусть умру, любя!*********   «Мне дорого любви моей мученье… Пускай умру, но пусть умру, любя…», я бы ни за что не отказался от своей горькой любви к Анне, видимо, зародившейся под несчастливой звездой, ведь именно эти чувства помогают мне чувствовать себя по-настоящему живым, а не ходячим мертвецом. В народе говорят, «Если болит тело, значит, тело живо. А ежели болит душа, значит, душа еще жива», следовательно моя грешная душа жива, еще живет и дышит, взмахивая своими потрепанными от всех моих жизненных невзгод посеревшими крыльями…   - Спой романс «Любовь и смерть»… Хочу его послушать… - с легкой улыбкой высказал свое пожелание Владимир Борисович, когда мелодия исполненного очаровательной блондинкой предыдущего завершилась, сменившись почти звенящей тишиной. Она с улыбкой согласно кивнула, музыканты заиграли следующую композицию, а моя любимая запела своим чарующим голосом, схожим с голосами сирен из древнегреческой мифологии, заманивающих моряков на верную гибель.   Долгие века ищем мы любовь по свету, Позади лишь пыль да вороньё. В небе облака, на кресте рука, Впереди любовь и кровь. В самый трудный час только вера греет нас, И спасает вновь любовь.   Мы в пути всегда, смерть идет за нами следом, Но спасает Бог нас каждый раз. Именем Христа нас ведет звезда, К краешкам земли, к любви. Над обрывом дней гоним мы своих коней И летим к любви в крови.   В поисках любви мы летим сквозь пыль столетий, На лету горим, забыв про боль. Из холодной тьмы воскресаем мы, Чтобы встретить вновь любовь. Обгоревшим ртом спорим мы опять с Христом, Что же есть любовь и кровь.   Любовь и смерть, добро и зло… Что свято, что грешно, понять нам суждено. Любовь и смерть, добро и зло, А выбрать нам дано – одно…********** - Благодарю… - благожелательно кивнул князь Голицын, а после добавил, мягко накрыв своей правой рукой с массивным золотым перстнем с крупным сапфиром и бриллиантами на безымянном пальце левую кисть Риты, лежащую на столе. – В «Фаусте» Гёте пишет, «Кто ищет, вынужден блуждать…». Хочется пожелать всем ищущим да обрести искомое… Это крайне важно, в круговороте жизни отыскать своего человека…   - Аминь… - выдохнул я и в несколько больших глотков допил алкогольное содержимое своего низкого пузатого бокала, за это однозначно стоит выпить. Однако важно не только найти в этом мире своего человека, куда важнее обрести его, я отыскал в круговерти дней женщину, которую люблю всем сердцем, всей душой, да только злая судьба вновь разлучает нас, не дает быть вместе, быть счастливыми…   - Анна, знаешь народную песню «Чёрный ворон»?.. Исполни ее, пожалуйста… - в следующее мгновение попросил я, взял с хрустального блюда с фруктами солнечный кружок сочного кислого лимона и отправил его себе в рот, на что белокурая красавица согласно кивнула, крепостные музыканты заиграли, а она запела. Почему «Чёрный ворон»?.. Да, потому что настроение у меня нынче такое… Чёрный ворон, чёрный ворон, Что ты вьёшься надо мной? Ты добычи не добьёшься, Чёрный ворон, я не твой! Что ты когти распускаешь Над моею головой? Иль добычу себе чаешь, Чёрный ворон, я не твой! Завяжу смертельну рану Подарённым мне платком, А потом с тобой я стану Говорить всё об одном… Полети в родну сторонку, Скажи маменьке моей, Ты скажи моей любимой, Что за Родину я пал. Отнеси платок кровавый Милой любушке моей, Ты скажи – она свободна, Я женился на другой… Взял невесту тиху-скромну, В чистом поле под кустом Обвенчальна была сваха – Сабля вострая моя. Калена стрела венчала Среди битвы роковой. Вижу, смерть моя приходит – Чёрный ворон, весь я твой! Сильный чистый звучный голос моей любимой буквально посылал мурашки по коже и уносился к высокому потолку с лепниной, заполняя собой всю просторную гостиную, собравшиеся за столом нарядные гости даже перестали тихо переговариваться между собой и слушали исполнительницу, не проронив ни звука, изящная блондинка просто мастерски владеет своим голосом. Невеста всех павших в бою воинов – смерть, она приходит к нам в своих темных одеяниях со свитой из чёрных воронов и дарует долгожданный покой… Чёрный ворон, весь я твой… Нас обнимает смерть по одному, И замерзают слёзы на ресницах. И мертвецы уходят в тишину, Не успевая Богу помолиться. Не танцуй, не танцуй подо мной, Конь ты мой вороной, удалой. Скоро будет хозяин другой У тебя, конь ты мой вороной…******** Внезапно в памяти всплыли слова из другого романса в схожем настроении, смерть обнимает нас своими мягкими черными крыльями, и застывают на ресницах невыплаканные слезы, а на губах непроизнесенные молитвы, и мы уходим в вечную тишину. Скоро будет хозяин другой у тебя, конь ты мой вороной… - Спасибо тебе… - от души поблагодарил я Аню, когда последняя нота солдатской баллады отзвучала и растаяла в звенящей тишине, она кивнула с мягкой улыбкой, но вместо того, чтобы вернуться обратно за стол, обратилась к музыкантам за своей спиной, и те заиграли следующий романс, а обворожительная певица вновь запела. Мело, мело по всей земле Во все пределы. Свеча горела на столе, Свеча горела. Как летом роем мошкара Летит на пламя, Слетались хлопья со двора К оконной раме. Метель лепила на стекле Кружки и стрелы. Свеча горела на столе, Свеча горела. На озаренный потолок Ложились тени, Скрещенья рук, скрещенья ног, Судьбы скрещенья. И падали два башмачка Со стуком на пол. И воск слезами с ночника На платье капал. И всё терялось в снежной мгле Седой и белой. Свеча горела на столе, Свеча горела. На свечку дуло из угла, И жар соблазна Вздымал, как ангел, два крыла Крестообразно. Мело весь месяц в феврале, И то и дело Свеча горела на столе, Свеча горела.*********** Теперь Анна пела, глядя не на всех одновременно и при этом ни на кого конкретно, а ласково взирая своими лазоревыми очами цвета чистых прозрачных горных рек Кавказа лишь на меня одного, словно обращалась только ко мне. И мелодичный голос ее звучал совершенно иначе, чем в предыдущей песне, он звал, манил и притягивал своей томной медовой сладостью с легкой горчинкой темного шоколада, обещая наслаждение. «Скрещенья рук, скрещенья ног… Судьбы скрещенья… И жар соблазна вздымал, как ангел, два крыла крестообразно…», я всё помню, Аня, ничего не забыл, шелк твоей нежной теплой кожи под моими ладонями, твои сладкие возбуждающие стоны удовольствия, твой райский аромат, заполнивший мою спальню, мою постель. Память, она согревает нас изнутри и в то же время рвет нашу душу на части, я ужасно по тебе соскучился, любимая моя… Хочется заключить тебя в свои объятия и не отпускать, целовать, пока воздух не закончится в легких, дарить тебе блаженство и испытывать его самому от твоего совершенного желанного тела. Только сейчас всему этому абсолютно не место и не время, когда вокруг полно посторонних людей… Романс завершился благодарными аплодисментами нарядных гостей, изящная блондинка вернулась на свое место за низким столом рядом со мной и Ритой, отпила красного вина, музыканты вновь заиграли тягучую чувственную восточную композицию с ее неповторимым ритмом, а Вольдемар велел одному из двух лакеев в темно-коричневых ливреях, стоящих около распахнутых двустворчатых дверей гостиной, «Зови…». Тот, почтительно склонив голову, быстро удалился, а через десять минут в помещение вошли босоногие полуобнаженные крепостные танцовщицы в эротичных восточных костюмах на красивых соблазнительных телах. Порядка двадцати молодых женщин рассредоточились вокруг стола, их длинные волосы волнами лежали на голой спине и покатых плечах, полные груди в ярких открытых лифах притягивали мужские взоры, браслеты на тонких запястьях и щиколотках позвякивали в такт их плавных текучих танцевальных движений, и мониста на поясах на округлых бедрах вторили им. Красивое зрелище, мне нравится… - Райские гурии на празднике жизни… - невольно беззвучно усмехнувшись уголком губ, выдохнул я, наполнил свой низкий пузатый бокал терпким коньяком цвета янтаря из хрустального графина и сделал несколько глотков крепкого выдержанного алкоголя, закусывая по традиции кислым лимончиком. Только вот благородная горчинка коньяка, увы, не в состоянии избавить от душевной горечи… POV Анна Примерно через полчаса после появления в гостиной крепостных танцовщиц Вольдемар поднялся на ноги и пожелал мужчинам «Приятного вечера», Рита, я и все остальные женщины встали следом за ним, дабы тоже покинуть комнату, мы пойдем смотреть новые наряды моей дорогой подруги, пошитые по последней парижской моде, а господа останутся в компании райских гурий, как их недавно назвал барон, это развлечение для них. Любопытно, Владимир останется или нет… Если он пожелает выбрать для себя на ночь одну из девушек, то имеет на это полное право, мы не состоим в отношениях, и я не в праве ему указывать, что делать, однако мысль о том, что мой любимый будет сексуально близок с другой женщиной вызывала во мне невольную ревность. - Аня, нам нужно поговорить… Наедине… - тихо промолвил барон, поднимаясь на ноги следом за мной, легко коснувшись моей кисти своими горячими пальцами, на что я молча кивнула, слегка улыбнувшись. Все же он, видимо, решил этой ночью не разделять ложе с одной из танцовщиц… Мы с Владимиром вышли из гостиной, оформленной в ориентальном стиле, где продолжала звучать колоритная арабская музыка, и, пройдя немного по коридору, устланному персидским ковром, вошли в другую пустующую гостиную с разожженным камином и горящими свечами в бронзовых канделябрах. Вольдемар же с моей любимой ведьмой и другими женщинами направились в сторону широкой лестницы, ведущей на второй этаж, где и находится просто огромная гардеробная Риты. Князь отправится отдыхать, а вскоре к нему присоединится и сегодняшняя именинница, часть гостей разъедется по домам, ибо за окном уже глубокая ночь, а иные останутся и до утра в приятной компании танцовщиц. Я закрыла двустворчатые двери, ибо не хочу, дабы кто-то из многочисленной крепостной прислуги в особняке «грел уши», меньше знают, крепче спят, и повернулась лицом к барону. - На днях я был в конторе нотариуса и в присутствии трех свидетелей, Миши, Лизы и Андрея, поставивших свои подписи, составил завещание. Если я не вернусь с Кавказа, особняк на Фонтанке и счета в банке, к тем средствам, которые там были, я добавил почти все наличные деньги из сейфа, так надежнее, будут принадлежать тебе. Я так решил, уверен, отец на небесах поддерживает это решение, он очень любил тебя… Михаил наверняка расскажет тебе об этом, но мне захотелось сказать самому… - своим мягким низким насыщенным голосом, прочно ассоциирующимся у меня с прикосновением к обнаженной коже черного бархата, негромко произнес уже изрядно нетрезвый мужчина, чем немало удивил, услышать подобное я совершенно точно не ожидала. - Володя, это твой дом, ты там хозяин, и ты обязательно вернешься, Рита так говорит, и я в это верю… По особняку на Фонтанке еще будут бегать твои дети… Ты сердишься, что я больше не навестила тебя?.. Я не могла приехать, Александр Николаевич против нашего общения, Он считает, что ты спровоцировал того пьяницу на выстрел, чем подверг опасности мою жизнь… Тебе понравились четки, или я не угадала?.. Я так рада увидеться с тобой сегодня, я очень скучала… Когда ты уезжаешь на Кавказ?.. - с ласковой улыбкой заговорила я, приподнимаясь на носочки и нежно обнимая дорогого мне человека за шею, в следующую секунду оказываясь в его ответных жарких объятиях. На периферии серых глазах моего любимого цвета пасмурного осеннего неба с проседью клубился мрак, его настроение и эмоциональное состояние нынче оставляли желать лучшего, а когда ему плохо на душе, он всегда больше пьет, желая залить душевную горечь крепким алкоголем. Светская вежливость и благожелательность Владимира на праздновании именин Риты, по сути, лишь «маска», скрывающая от окружающих истину, но я слишком хорошо его знаю и чувствую, меня не обмануть. А еще мне вдруг вспомнились строки из написанных им ранее стихов, тьмы и света в нем ровно пополам, у него сумеречная душа… Моя душа, как пленница, Греховна вся, пороком скована. Хвали её – она вся белая, Начни ругать – она ж вся чёрная… - На Кавказ я отбываю завтра утром… Четки мне понравились, ведь их подарила ты… И, нет, я не сержусь на тебя, Аня… Я тоже безумно по тебе соскучился… За последние пару месяцев я посетил Императорские театры столько раз, сколько за всю жизнь до того в театре не бывал, мне нужно было хотя бы со стороны видеть тебя, слышать твой голос… А вот на вчерашнюю премьеру «Тысяча и одна ночь» мне ходить всё же не стоило… Эффект превзошел все ожидания… У царского сына, наверное, не кровь, а вода бежит по венам, раз он может спокойно лицезреть тебя полуголую на сцене… Я не могу… Ревность, она подобна Адскому пламени, сжигает меня изнутри и сводит с ума от осознания того, что мою любимую женщину жаждут сотни мужчин одновременно… Для пущего эффекта тебе нужно было выйти на сцену вообще полностью голой… - невесело усмехнувшись уголком четко очерченных губ, негромко промолвил красивый высокий мужчина в черном сюртуке с воротничком-стойкой под цвет брюк, неторопливо гладя меня своими большими горячими ладонями по спине и пояснице, и это было так невыразимо приятно. Я не знала, что он ходил на мои спектакли и вчера тоже присутствовал в театре, и не было ничего удивительного в том, что гордый барон Корф не пожелал подойти к сцене после поклона, а предпочел встать и уйти, еще бы он толкался среди моих театральных поклонников с букетами. Но я люблю и принимаю Володю таким, какой он есть, никто не свят, и лучшие из мужчин далеки от идеала… - Александр Николаевич относится к происходящему на театральной сцене, как к искусству, чем и является театр, только и всего… Да, и кому было бы интересно смотреть на Шахерезаду, закутанную с головы до ног… Это всего лишь спектакль… - с мягкой улыбкой ответила я, следом своим миниатюрным носом ласково потершись о шею любимого выше черного атласного платка и нежно поцеловав, ощущая на губах вкус его светлой горячей кожи, с наслаждением вдыхая такой приятный для меня едва уловимый естественный запах его чистого тела. - Да, всего лишь спектакль, в котором моя любимая женщина играет полуголая… И сколько бы раз я ни повторил себе, что «Это только искусство», я не смогу того принять, ревность не позволит… - с ощутимой в бархатистом тембре горечью выдохнул Владимир и на пару долгих мгновений прикрыл веки, а когда открыл глаза, то с грустью добавил. - Жаль, что я не увижу тебя с животиком, Аня… Когда родится дочка, отправь мне письмо, не пиши ничего ни о себе, ни о ребенке, напиши о чем-нибудь отвлеченном, хоть о погоде в столице… Если я на тот момент буду жив, получив от тебя письмо, я пойму, что наша дочь появилась на свет… - Напишу, обязательно напишу… - откликнулась я, пальцами бережно поправляя темные шелковистые пряди длинной косой челки дорогого мне человека, упавшие ему на глаза, он мимолетно улыбнулся уголками красиво очерченных губ, нежно поцеловал меня в лоб и вновь заговорил. С тобой, как в Раю, тебе себя дарю и бесконечно люблю, Лишь приди, ублажи, я жду сердца моего госпожу. За тобой я пойду, украду, к небесам тебя вознесу и спою, Одарю, лишь приди, обними и люби. Свет очей моих, любимая моя, веселье, радость, вечный праздник, Мой ясный месяц, мой свет во тьме, мое сияющее солнце, Моя горящая свеча, мой померанец нежный и душистый. Владычица души моей, мой близкий друг, ты – госпожа, властительница, Центр мироздания, я – раб твой и навеки им останусь. Волосы словно шелк, брови будто натянутый лук, глаза, что сводят с ума, Я болен тобой, я без сил, если умру, в том ты повинна будешь. Зову тебя на помощь, любимая моя… Замолчав, барон вынул из кармана сюртука роскошный золотой перстень с крупным прямоугольным васильково-синим драгоценным камнем, переливающимся своими множественными гранями в теплом свете горящих свечей, в обрамлении прозрачных бриллиантов чистой воды. Со словами, «Это цейлонский сапфир, ювелир изготовил кольцо специально для тебя… Мой подарок на твой прошедший День Рождения… Лучше поздно, чем никогда…», он надел перстень на безымянный палец моей левой руки и ласково поцеловал своими горячими губами тыльную сторону кисти. Чудесные стихи и изысканное кольцо, всё это было так прекрасно, и от того на душе становилось еще печальнее, что уже завтра мы с Володей расстанемся на долгие недели, месяцы и даже годы. По жизни я нечасто пишу стихи, вдохновение посещает меня довольно редко, но следующие строки мне нашептала, наверное, сама любовь… Частица души моей, повелитель сердца моего, свет очей моих, мой господин, И ночи не проходит, чтобы мир не воспламенялся от искры огня, Что рождает мой стон, И утра не бывает, чтобы небеса не разверзлись от плача, Что рожден желанием увидеть твой лучезарный лик. Частица души моей, свет очей моих, надежда моя двух миров, Клянусь, ради тебя живу я в этом мире. Не высказать моих чувств словами, не излить их на бумаге, Если бы моря стали чернилами, а деревья превратились бы в перья, То выразили бы они всё горе от этой разлуки, то молили бы Всевышнего, О, Всевышний, соедини эту рабыню любви с ее повелителем. Частичка души моей, мой милосердный господин, я вверяю себя тебе… Кончиками пальцев я любовно провела по красивому лицу Владимира с тонкими аристократичными чертами, по вискам, гладковыбритым щекам и замерла на подбородке, открыто любуясь им, пытаясь запомнить каждую мельчайшую черточку, каждую тончайшую мимическую морщинку. С него нужно портреты писать, но моему любимому не хватает терпения, чтобы неподвижно сидеть и позировать художнику, поэтому в особняке Корфов на Фонтанке и в их родовом поместье в Двугорском много портретов бесконечно дорогого мне Ивана Ивановича разных лет и нет ни одного портрета его сына. Уже не так мрачно, а более расслабленно и спокойно улыбнувшись уголками губ, барон игриво поцеловал меня в нос, и снова зазвучали волшебные стройные строки, мой любимый – настоящий поэт, а мне до жути приятно быть его Музой… Пусть меня защитят и окутают твои милостивые крылья, Я сяду тебе на плечо симургом и услышу каждый удар твоего сердца, Я испущу там свой последний вздох. Ты воскресишь поцелуем своего уставшего раба, Ты расскажешь, как рождается истина. Пусть я пьянею от запаха твоего тела в томительном сне, Пусть мы никогда не будем просыпаться. Я – Владимир, потерявший свой путь в море лжи, Я могу обмануть всех и даже самого себя, Но правда всегда сильнее, нежели ложь. Завоет ветер, пойдет дождь, начнется шторм, И наконец это море принесет меня на своих волнах к утесам. Вот где я, рядом с моей истиной, Ведь я по-прежнему горю этой великой любовью. Даже если я выпью это море лжи, в котором затерялся, Мне это не поможет, оно не потушит ничего, Ни одно тело не удовлетворит меня, не излечит. Закончен спор с самим собой, со своим прошлым. Моя любовь, моя женщина, повелительница моей судьбы, Во тьме мои ночи освещаются звездами, твой свет соперник солнцу, Месяц уйдет смущенно с небосклона, я ослеп от этого света, Теперь этого уже не исправить, не изменить… - Я люблю тебя, Володя… Очень люблю… - прошептала я, чувствуя подступающие к глазам слезы невыразимой словами нежности, разливающейся в груди, и в следующий миг почувствовала на своих губах горячие требовательные губы моего любимого мужчины с характерной горчинкой коньяка. Он привлек меня ближе к себе, крепко обнимая и жадно целуя, властно проникая своим гладким умелым языком в мой покорно приоткрывшийся рот, искусно лаская мой язычок и рождая хорошо знакомую сладость зарождающегося желания внизу живота. Запустив свои тонкие пальцы в его темные короткие волосы на затылке, я отвечала со всей страстью, моментально стало жарко, и одежда вмиг показалась лишней, но головой я понимала, что гостиная в доме Вольдемара, куда запросто может кто-то войти, явно не место для секса. Когда воздух в легких закончился, Владимир, не хотя, чуть отстранился, давая мне и себе возможность вдохнуть, чем я немедленно и воспользовалась, мрак, рассеявшись, исчез из его серых очей цвета расплавленного серебра с расширившимися от желания зрачками, чему я была крайне рада, а на их периферии вспыхнули тлеющие угольки страсти. Барон Корф скучал по мне не меньше, чем я по нему, настенные часы показывали начало четвертого, и я планировала сегодня остаться ночевать здесь в одной из множества гостевых спален, а вот составит ли мне компанию мой любимый, сейчас узнаем. - Володя, ты останешься со мной этой ночью?.. – с самой очаровательной улыбкой игриво поинтересовалась я, медленно проводя ладонями от плеч вниз по широкой груди самого близкого и родного мне человека, слыша его чуть учащенное сердцебиение. Неужели, ты можешь отказать мне, любимый?.. Ты ведь и сам желаешь близости со мной…